На исходе ночи

Убьет!

Убьет!!

Убьет!!!

Откинув влажную простыню, Ше-Киуно вырвался из сна, точно вынырнул из студеной воды, головой пробив корку льда. Опершись рукой о край постели, судорожно глотнул воздуха. Сердце успокоилось, дыхание выровнялось. Ше-Киуно облегченно перевел дух. Это был всего лишь сон. Дурной сон и только.

Ше-Киуно обвел взглядом комнату. Все как всегда. Вещи на своих местах, дверь в коридор плотно закрыта, жалюзи опущены – за окнами Ночь. Над столом горит ночник – одна сторона каплеобразного плафона бледно-зеленая, другая нежно-лиловая. В свете ночника кажется, что и комната разделена на две половины – зеленую и лиловую. Кровать стоит у зеленой стены. Зеленый цвет успокаивает. Приятно увидеть зеленый цвет, когда просыпаешься после кошмара. Ше-Киуно привык к кошмарам, они снятся ему через раз, поэтому он и спать старается как можно реже.

Большинство людей в повседневной жизни стараются придерживаться цикличного ритма – бессмысленная привычка, от которой трудно избавиться. Как гласит история, новый календарь был введен на двенадцатый большой цикл после Первого великого затемнения. Войро Ше-Чеймуро, один из величайших ученых Первого великого затемнения, вычислил новый календарь, в соответствии с которым Ночь, как и День, делится на двадцать семь больших циклов. Один большой цикл включает в себя десять средних или триста малых циклов. В соответствии с календарем Ше-Чеймуро один малый цикл равен тридцати часам. До Первого великого затемнения малый цикл – сутки, так это тогда называлось, – длился двадцать шесть часов. Разница небольшая, но запоминать круглые цифры легче. Немудрено сбиться со счета, когда за окном вечная Ночь. Хотя, наверное, вечный День не намного лучше. Вечность порождает однообразие, однообразие влечет за собой скуку, скука выливается в тоску, тоска превращается в отчаяние. Отчаяние – это боль. Ожидание боли вселяет страх.

Ше-Киуно малые циклы не считал. Он садился за стол, когда хотел есть, ложился в кровать, когда чувствовал усталость. Когда же ему становилось тоскливо, он надевал коричневую куртку из искусственной замши с полоской бахромы на спине и выходил на улицу. Ани никогда не планировал заранее, куда пойдет, – он полагался на случай. Порой вся его жизнь казалась Ше-Киуно цепью случайных событий, в череде которых не прослеживалось явных причинно-следственных связей.

Кошмарный сон утонул в подсознании. Прошло не больше пяти минут после ужасного пробуждения, а Ше-Киуно уже не мог вспомнить детали бредовых видений. Да и какие могли быть детали, если все происходило во тьме? Темнота крала у Ани даже его сны.

Ше-Киуно медленно провел ладонью по лицу, стараясь стереть воспоминания уже не о самом сне, а о том впечатлении, что произвела на него явившаяся в кошмаре ночная тьма. То ли ладонь была влажной, то ли лицо оказалось покрыто испариной, только Ше-Киуно почувствовал не облегчение, а чувство гадливости – он вспомнил прикосновение тьмы. Во сне темнота имела форму, присущую ей, как любому материальному объекту. Но она могла видоизменяться, прикидываться чем-то другим. Ей это было необходимо для того, чтобы вводить в заблуждение, обманывать, морочить тех, кто полагал, что она не таит в себе никакой угрозы, что темноте можно доверять. У темноты была своя фактура, не похожая ни на что другое, присущая только ей одной, был запах, слабый, едва различимый, чуточку затхлый – его невозможно спутать ни с каким другим. Температура? Нет, в температурных показателях темноты, пожалуй, не было ничего необычного. Зато, если прислушаться, можно услышать звуки. Из глубины черного сердца мрака медленно выплывал скрип несмазанных дверных петель, как будто кто-то прячущийся в темноте приоткрывал дверь, а потом резко хлопал ею – в лицо ударял плотный поток воздуха, но вместо стука ударившейся о косяк филенки раздавался приглушенный писк раздавленной землеройки.

Ку-Тидок Великий! Что только не отдал бы Ани Ше-Киуно за то, чтобы однажды раз и навсегда забыть, чем пахнет, какие звуки издает, какова на ощупь темнота! Если бы он только имел возможность как-то прервать череду кошмарных видений! Если бы существовал способ вытравить гадкий осадок, остающийся на душе всякий раз после пробуждения! Каких только лекарств не перепробовал Ше-Киуно, мечтая лишь об одном – уснуть так, чтобы не видеть сны. В дело шло все – от транквилизаторов до галлюциногенов. Но седативные препараты как будто даже нравились темноте. После их приема она являлась Ше-Киуно во всей своей красе – пугающе-огромная, махровая, давящая, – а после пробуждения голова долго еще оставалась тяжелой и мутной, заполненной обрывками гипертрофированного кошмара. Галлюциногены же делали свое дело – наполняли темноту уродливыми тварями, внимательно наблюдающими за сновидцем из своих укрытий, и поди угадай, что у них на уме. Быть может, галлюциногенные уродцы были совершенно безобидны, но Ше-Киуно все время казалось, что они только ждут момента, чтобы наброситься на него, выпустить кровь, разорвать тело в клочья, высосать разум.

Как-то раз он пришел в себя после галлюциногенного кошмара с мыслью: быть может, варки лопаются потому, что их разрывают изнутри прячущиеся во тьме чудовища? Вот ведь как получается – человек жив до тех пор, пока ему удается избегать встречи с порожденными мраком призраками. А что, если однажды эти твари переберутся из снов в реальность? Как тогда с ними бороться, если никто толком не знает, как выглядят злобные слуги тьмы? Что, если они так же, как и сама тьма, способны менять облик, прикидываться безобидными существами или хорошо знакомыми предметами? Как тогда узнать о грозящей тебе опасности? После того памятного галлюциногенного кошмара Ше-Киуно часа три просидел на кровати, закутавшись в одеяло, – парализованный противоестественным страхом, не мог заставить себя подняться на ноги. С тех пор Ани никогда больше не принимал перед сном наркотики. Когда окунаешься в кошмар с ясной головой, то по крайней мере знаешь, с чего он начнется, и примерно представляешь, чем он должен закончиться, а главное – более или менее ясно, чего следует бояться.

Хотя, с другой стороны, выйти на улицу – это все равно что окунуться в тот же самый кошмар, рядящийся в одежды реальности. Каждый затемненный проулок, каждая затянутая мглой подворотня таят в себе неизвестную опасность. Одна только тень, скользящая вслед за тобой по стене, чего стоит! Ты думаешь, что всех обманул, стороной обошел все ловушки, оставил в дураках преследователей, – хотя, если задуматься, кому ты нужен, кроме все тех же призраков, залегших за углами домов, там, где тень гуще, где их никто не заметит, – и все же ты идешь, ощущая радостную легкость в груди. В голове радужный туман, неспособный генерировать мысли. Хочется петь или, на худой конец, начать насвистывать дурацкий мотивчик, услышанный вчера с экрана – то ли в рекламе, то ли в концертной программе, которую в здравом уме ни за что смотреть не станешь, однако, переключая каналы, задержался на одном из них на пару секунд, заметив смазливую мордашку, и все, примитивное сочетание трех-четырех тактов, которое и мелодией-то не назовешь, засело в голове, точно птичья лапка, завязшая в липкой смоле. И вдруг краем глаза замечаешь движение позади себя. То стелющееся по земле, то скользящее по стенам близлежащих домов, оно явно говорит о недобрых намерениях того, кто крадется за тобой следом.

Поначалу ты стараешься сделать вид, что заметил слежку, но не придаешь этому значения: коли это мелкая шпана, задумавшая напугать, а то и обобрать случайного прохожего, то она набросится, как только поймет, что ты напуган. Если же сохранять спокойствие и самообладание, то вскоре отстанет. Но нет – тот, кто крался следом за тобой, продолжает двигаться так же быстро и бесшумно, не отставая ни на шаг. Ты непроизвольно начинаешь быстрее перебирать ногами – преследователь не отстает. Он движется то чуть левее, то чуть правее тебя, то прямо по твоим стопам. Ты чувствуешь, что страх, охвативший душу, вот-вот перерастет в панику. Наконец ты выходишь на ярко освещенную улицу, мимо идут люди, не вынашивающие никаких зловещих планов, на перекрестке возле припаркованной у тротуара патрульной машины негромко переговариваются о чем-то двое са-туратов. И тогда ты наконец решаешься остановиться и оглянуться. Тень, все время следовавшая за тобой по пятам, сжалась, скукожилась на свету, превратилась в попираемое ногами бесформенное пятно. Но это всего лишь обман. Тень затаилась, прикинувшись безобиднейшим на свете явлением. Она выжидает момент, чтобы снова превратиться в монстра, и, когда ты не будешь этого ожидать, набросится на тебя со спины.

Подобные мысли сами по себе никогда не уходят – требуется вычищать их из головы либо загонять так глубоко в подсознание, чтобы не напоминали о себе. Наклонившись, Ше-Киуно нашарил на полу дистанционный пульт экрана. Чтобы поскорее заснуть, Ше-Киуно обычно включал программу «Правительственный вестник» и ставил таймер на час. Под мерное журчание бессмысленных речей всенародно избранных ва-ниохов, – печать озабоченности судьбами сограждан на лице каждого второго, остальные задумчиво пялятся кто в стену, кто на пол, кто в потолок, – выдающих одну за другой прописные истины, от души приправленные банальнейшими сентенциями, заснуть проще, чем под сказку доброй нянюшки; в отличие от длинных, путаных, чаще всего откровенно бессмысленных речей народных избранников, обсуждающих очередной никому не нужный законопроект, волшебная сказка все же несет в себе определенный объем информации и, что во сто крат важнее, мощный позитивный заряд. Но смотреть «Правительственный вестник», едва открыв глаза, – это суровое испытание для психики. Сразу после пробуждения требовался звуковой поток, способный заполнить все свободное пространство комнаты, чтобы оно не казалось угрожающе пустым и пугающе безжизненным.

Ани включил музыкальный канал и сделал звук погромче. Слова до идиотизма жизнерадостной песенки скользили поверх сознания, не задевая ни один из чувственных центров. С таким же успехом можно было слушать многократно усиленный звук воды, мерно капающей из крана на дно металлической раковины. Звук как бы существовал сам по себе, не привязанный ни к чему существенному, и какое-то время, до тех пор, пока он не сделается навязчивым в своем однообразии, не требовалось почти никаких усилий, чтобы не обращать на него внимания.

Встав на ноги, Ше-Киуно почувствовал неприятное головокружение. Чтобы сохранить равновесие, Ани ухватился за спинку кровати. Ладонью другой руки прикрыв глаза, он попытался заставить себя сосредоточиться на мысли о том, что он самый счастливый человек в Ду-Морке. Так советовал психокорректор, к которому Ше-Киуно время от времени обращался за помощью. Сказать по чести, Ани не очень верил в то, что психокорректор в состоянии помочь ему решить хотя бы часть проблем, но, подобно многим другим жителям города, в той или иной степени подверженным приступам никтофобии и имеющим возможность оплатить услуги дипломированного специалиста, вроде как обученного врачеванию людских душ, посещал врача главным образом для того, чтобы иметь возможность выговориться. Ну не с экраном же разговаривать, в конце-то концов, и не с двухцветным ночником!

Но даже психокорректору Ше-Киуно не рассказывал всей правды о себе. К примеру, психокорректор не знал, что приступы головокружения случаются у Ани тем чаще, чем ближе малый цикл, когда нужно делать очередную инъекцию ун-акса. Сам Ше-Киуно проштудировал горы литературы, посвященной синдрому Ше-Варко, и нигде не нашел упоминания о таком симптоме, как головокружение. По всей видимости, это было явление психологического характера, отображающее на физиологическом уровне боязнь Ше-Киуно, что через десять малых циклов, когда придет время сделать очередную инъекцию, лекарства в обычном месте не окажется. И что тогда? Ждать, когда болезнь перейдет в активную фазу?

Ше-Киуно знал, что болезнь его неизлечима, но сам по себе сей факт не внушал Ани страха. Ходили слухи, что в высокогорных селениях Та-Нухской области никто из местных жителей не страдает синдромом Ше-Варко, а приезжие больные спустя какое-то время забывали о своем недуге. Причина такой устойчивости к заболеванию, опять-таки по слухам, крылась в некоем таинственном смолистом веществе, что добывали горцы в глубоких пещерах. Однако документально сей факт подтвержден не был, поскольку удивительное природное средство, способное даже варка излечить, в руки академических исследователей до сих пор не попало. Ше-Киуно был склонен считать, что на пустом месте слухи появиться не могут, а следовательно, хитрые горцы просто-напросто не желают никому показывать места, где добывают таинственное снадобье, прекрасно понимая, что в противном случае сами останутся ни с чем. Одно время Ше-Киуно начал было подумывать о том, не перебраться ли в Та-Нухскую область, поближе к загадочному источнику жизни, и даже принялся копить деньги на дальнюю поездку, но очень скоро понял, насколько глупа эта затея. Деньги и необходимость регулярно принимать ун-акс, который он получал небольшими порциями, накрепко привязывали Ше-Киуно к столице. Ун-акс не мог раз и навсегда избавить от болезни, но мог приостановить ее развитие и даже перевести заболевание в латентную фазу. У человека с синдромом Ше-Варко шансов дожить до рассвета было ничуть не меньше, чем у любого другого, при условии, что он имел возможность регулярно принимать ун-акс.

Казалось бы, чего проще – хочешь жить, не забывай каждые десять малых циклов делать укол. На деле же все упиралось в то, что ун-акс было почти невозможно достать. Формула препарата являлась собственностью фармацевтического товарищества «Группа Медикор», которое и занималось выпуском ун-акса. По официальной версии, в состав ун-акса входил ряд биологически активных веществ растительного происхождения, достать которые Ночью, когда растения цвели и плодоносили только в оранжереях, было весьма проблематично. Однако уже не первый большой цикл ходили слухи, что «Группа Медикор» умышленно снижает темпы выпуска ун-акса, дабы поддерживать стабильно высокие цены на препарат. Косвенным подтверждением сей версии, становившейся все более популярной в народе, служило то, что отсутствующий в аптеках ун-акс можно было свободно купить на улице у барыги, вот только стоимость лекарства, проданного с рук, была в три-четыре раза выше отпускной цены производителя.

Каждый новый кандидат в ва-цитики обещал непременно решить проблему бесперебойного снабжения нуждающихся ун-аксом по общедоступным ценам. И один из них как-то раз даже взялся было за дело. Только пыл его заметно поугас, едва вновь избранный ва-цитик понял, что без поддержки тех, в чьих руках находятся деньги, необходимые для регулярного смазывания основательно проржавевших шестерней государственной машины, долго он на своем месте не продержится. А в списке наиболее прибыльных предприятий, что составлялся по итогам большого финансового цикла, «Группа Медикор« неизменно оказывалась на третьем месте – следом за «Кен-Ове-Электроэнергия» и «Ген-модифицированными белками Ше-Матао». Вновь испеченный ва-цитик мог успокоить совесть, ежели таковая имелась в наличии, тем, что избиратели давно уже не принимают всерьез обещания тех, за кого отдают голоса.

Задумавшись, Ше-Киуно случайно нажал кнопку на пульте и переключил экран на первый канал. Высокий плечистый ва-ниох с наголо выбритым черепом, смахивающим по форме на земляной куранский орех, – его никто даже разгрызть не пытается, зная, что скорлупа у ореха толстая и прочная, а ядрышко до смешного крошечное, – и с сытой, лоснящейся физиономией вещал с трибуны Палаты государственных размышлений что-то насчет необходимости экономить электроэнергию, для чего умник предлагал прекратить выпуск лампочек мощностью выше сорока свечей. Слушая вполуха народного избранника, Ше-Киуно попытался вспомнить, когда в последний раз ходил на выборы? По здравом размышлении выходило, что первый и последний раз Ани Ше-Киуно посетил избирательный участок двадцать два больших цикла тому назад. Выбирали городского главу. Юному Ани только-только исполнилось семнадцать, и, получив право голоса, он добросовестно исполнил свой гражданский долг. Помнится, отправляясь на избирательный участок, он надел свой лучший костюм и даже подвязал воротник рубашки шнурком с золотой нитью. К выборам ва-ниохов в Палату государственных размышлений Ани стал на три года старше. Иллюзии по поводу демократичности всенародного волеизъявления благополучно развеялись, и Ше-Киуно со спокойной совестью выборы проигнорировал.

Странная вещь память. Порой изо всех сил стараешься вспомнить имя или название, которое знаешь наверняка, изводишься, из кожи вон лезешь, перебирая похожие по фонетике или смыслу слова, а нужное ускользает, точно кусочек подтаявшего желе, когда пытаешься поймать его двумя пальцами. А то вдруг ни с того ни с сего память выдаст что-нибудь такое, о чем ты вроде и не думал вовсе и, казалось, давно забыл. Ну с чего, спрашивается, вспомнил вдруг Ше-Киуно о тех самых первых для него выборах городского главы, имени которого Ани, кстати, вспомнить не мог? Ладно бы, просто так вспомнил, так ведь шнурок с золотой нитью на шее – вот что оказалось главным в воспоминаниях о событиях давностью в двадцать два больших цикла. В юности, да и сейчас Ше-Киуно нечасто повязывал шнурком воротник рубашки, только в особо торжественных случаях, поэтому, отправляясь на избирательный участок, Ани слишком туго затянул шнурок и, ставя крестик в пустом квадратике выданного ему бюллетеня, думал не о том, за кого голосует и зачем он вообще это делает, а о том, как бы поскорее выбраться на улицу и распустить наконец сдавивший шею узел.

Поджав недовольно губы, Ше-Киуно повел подбородком, будто и сейчас чувствовал праздничный шнурок на шее, а потом еще и ладонью по шее провел, ухватил двумя пальцами кожу, оттянул и только после этого улыбнулся. Видел бы Ани эту улыбку в зеркале – самому бы тошно стало.

Сунув ноги в теплые домашние шлепанцы, Ше-Киуно подтянул трусы, убавил звук экрана и кинул пульт на кровать. Проглотив острейшее желание немедленно заглянуть в узкий верхний ящичек письменного стола, Ани направился в ванную, чтобы добросовестно воспроизвести им же самим установленный ритуал.

Все необходимые действия Ше-Киуно совершал не спеша. Медленно. Значительно медленнее, чем обычно. Своего рода медитация: если сосредоточить все внимание на размеренных, неторопливых, почти плывущих движениях – наклон головы, поворот кисти руки, движения пальцев, – то это помогает забыть о верхнем ящичке письменного стола. Во всяком случае, можно хотя бы сделать вид, что забыл.

Итак…

Взгляд скользит по столешнице – чуть шероховатый темно-фиолетовый пластик с блестящей никелированной окантовкой – и хитро, вроде как случайно, сползает вниз.

Нет, заставляет себя улыбнуться в душе Ше-Киуно, сначала ванная. И он снова идет в ванную.

Временами Ше-Киуно кажется, что как-нибудь, глянув в зеркало, он увидит там другого человека. Быть может, это будет он сам, но он не сможет узнать себя. Это была вовсе не игра слов, – Ше-Киуно казалось, что однажды именно так и случится, – и страх перед ужасным концом обреченных варков здесь тоже был ни при чем: настоящее превращение не имело ничего общего со страшной болезнью, до неузнаваемости обезображивающей людские тела. К тому же варки, готовые лопнуть, уже не сознают того, что с ними происходит. Что произойдет в тот момент, когда собственное лицо покажется Ше-Киуно чужим? Станет ли он другим человеком или кто-то, кого Ани даже не знает – не видел ни разу в жизни! – вселится в его тело? Ше-Киуно боялся момента перерождения так же, как боялся Ночи, – страх, причина которого остается неизвестной, противоестественная жуть, заползающая в сердце, подобно червяку, буравящему рыхлую землю, тупо и бессмысленно, – и вместе с тем ждал, когда же наконец произойдет эта странная метаморфоза, которую он сам для себя придумал. Вот только зачем? Или нет, он ничего не придумывал, а каким-то непостижимым образом чувствовал или предугадывал то, что было предначертано судьбой?..