Белый Север. 1918

Глава 3. Подобно Минину и Пожарскому

Июль 1918 года

Вышли по серому рассвету. Трое присоединившихся к ним людей носили штатское, но осанка и манеры выдавали их с головой, как и Чаплина. Идти было недалеко, и повезло никого по дороге не встретить, хотя собаки в каждом дворе лаяли так, что и мертвеца могли бы поднять. Максим думал, что и у Михи, и у Чаплина с конспирацией дела обстоят из рук вон плохо. Никто из них даже не проверил у связного документы. Хотя в паспорте не было фотографии, и графа “особые приметы” осталась пустой, зато имелась подпись оригинального Ростиславцева – слегка похожая на подпись Максима, но вот так сходу подделать ее он не смог бы. Да что там, он и просто перьевой ручкой писать не умеет. Однако Михе хватило того, что некогда какие-то товарищи показали ему фотокарточку, а Чаплин удовлетворился ручательством Михи. Заговорщики спокойно вываливали Максиму все свои планы, даже не задумавшись, что он может оказаться двойным агентом. Интересно, почему грозная ЧК до сих пор не вычислила этих доморощенных джеймсбондов? Наверно, там тоже дефицит квалифицированных кадров, да и в целом Советская власть еще слаба.

Подозрительные личности обосновались в красивом доме с резными наличниками и деревянным кружевом по карнизу. Дом был электрифицирован – к нему тянулись провода, и свет в окне горел ярче, чем у Чаплина. Входная дверь оказалась не заперта. Все достали оружие. Ладони Максима вспотели, пальцы плохо слушались. Неужели сейчас в самом деле придется стрелять? В людей?

Здесь была довольно просторная прихожая, однако когда все заговорщики туда вошли, мигом сделалось тесно. Чаплин показал раскрытую ладонь, это интуитивно считывалось как знак “выжидаем”.

Из-за двери доносился громкий голос – видимо, принадлежащий немолодому мужчине:

– Аграрные преобразования необходимо вводить в действие незамедлительно! Откладывать решение земельного вопроса смерти подобно!

Ему ответил кто-то менее громогласный – слов разобрать не удалось.

– Вот в этом-то, товарищи, большевики нас и обходят! – провозгласил старик. – Пока мы откладываем жизненно важные вопросы до созыва Второго Учредительного собрания, они порабощают народ вооруженной силой взбунтовавшихся солдат и в то же время туманят ему голову безответственными обещаниями!

Чаплин жестом приказал всем приготовиться и резким ударом плеча выбил дверь. Офицеры ворвались в комнату, Максим с Михой – следом за ними.

За заваленным бумагами столом сидели четверо мужчин и еще один, седобородый, стоял, возвышаясь над ними. В воздухе висел густой табачный дух.

– Не двигаться! – приказал Чаплин. – Держать руки так, чтоб я их видел!

Трое из сидевших поспешно подняли руки, демонстрируя пустые ладони. Старик замер, гневно глядя исподлобья. Кучерявый молодой мужчина вскочил на ноги, выхватил пистолет. Максим, оказавшийся ближе всех, перехватил его руку и резко вздернул вверх. Выстрел пришелся в потолок, посыпалась щепа. Барабанные перепонки обожгло болью, в ушах зазвенело. Кучерявый свободной рукой ударил Максима под дых. Максим зашипел, но держащую оружие руку не выпустил. Тут вмешался один из офицеров, ударил кучерявого, обезоружил, повалил на пол, придавил коленом, заломил руку за спину. Тот зашипел сквозь стиснутые зубы.

Сквозь гул в ушах Максим расслышал призыв старца, повторенный, возможно, не в первый раз:

– Остановите насилие! – старик торжественно протянул вперед раскрытые ладони. – Господа чекисты, эти люди оказались здесь случайно, они просто квартируют здесь. Вам нужен я. Я – Николай Чайковский, депутат Учредительного Собрания.

Выглядел однофамилец композитора внушительно, по-библейски даже: благородная седая борода, суровый пронзительный взгляд из-под сведенных на переносице густых бровей. Признание его было шито белыми нитками – слишком явно все пятеро занимались одним делом – но все равно готовность принять огонь на себя впечатляла.

– К-как вы нас назвали? – Чаплин на миг утратил невозмутимость. – Чекисты?

– Или какое ведомство у вас нынче занимается истреблением инакомыслящих? Плохо разбираюсь в ваших совдеповских структурах.

– Та-ак… – Чаплин думал секунды полторы, не больше. – Рейт, отпустите этого человека. Приношу извинения за столь бесцеремонное вторжение всем, – кивок в сторону кучерявого, – и вам в особенности. Господин Чайковский, вы ведь состоите в “Союзе возрождения России”?

– Я являюсь одним из его учредителей, – гордо ответил старик. – Скрывать это нет смысла, ваша Чека уже в курсе. Вам нужен я, а этих непричастных людей отпустите.

Офицер отпустил кучерявого и подал ему руку, чтобы помочь встать. Кучерявый демонстративно отверг помощь и поднялся сам, злобно сверкая черными глазами.

Чаплин махнул, приказывая своим людям опустить оружие, и сказал:

– Видите ли, мы не чекисты! Произошло недоразумение, меня неверно информировали. Дело в том, что я и сам сотрудничаю с “Союзом возрождения России”. Позвольте представиться…

Чаплин назвал себя и своих офицеров. Максима и Миху представил просто “местными общественными деятелями”, без имен. Сидевшие за столом в свою очередь назвались. У кучерявого фамилия оказалась под стать характеру – Лихач. Он презрительно щурился, однако когда офицер вернул пистолет, убрал его в карман.

– Должен сказать, это большая удача, что мы разыскали вас, прежде чем чекисты, – сказал Чаплин. – Если позволите, я предложил бы вам завтра же передислоцироваться на другую квартиру. Раз этот адрес сделался известен моей агентуре, следовательно, он скомпрометирован. Куда вы планируете отправиться из Вологды?

– В Уфу. Я и мои товарищи намерены принять участие в работе Директории, – ответил старик. – Хоть большевики и разогнали Учредительное собрание, а после разгромили наш московский штаб, мы не намерены предавать народ, который избрал нас. Будет сформировано новое правительство…

Максим в очередной раз удивился простоте и доверчивости этих людей. Они никак друг друга не проверили!

– Вы действуете под руководством Савинкова?

– Отнюдь! – возгласил Чайковский. – Мы не имеем ничего общего с этим авантюристом, запятнавшим себя террором. Его организация – “Союз защиты Родины и Свободы”. Наш “Союз возрождения России” к ней отношения не имеет.

Максим проморгался. Сколько же у белых разнообразных союзов? Немудрено, что они сами в них путаются. И нет бы объединиться против общей беды – только ругаются между собой. Хорошо еще, сейчас друг друга не перестреляли в суматохе. Четкий все-таки мужик этот Чаплин.

– Поднятые Савинковым восстания в Рыбинске и Муроме захлебнулись, Ярославль тоже со дня на день падет, – продолжал Чайковский. – Нет, мы не намерены, как говорят в народе, пороть горячку. Действовать мы станем планомерно, строго на законных основаниях, как представители всенародно избранного Учредительного собрания…

– Превосходно! – Чаплин в ажитации заходил по комнате. – Господа, само Провидение устроило нашу встречу! Представители передовой российской общественности, не связанные с сомнительными авантюрными прожектами – в тот час, когда русская армия как никогда нуждается в содействии именно таких людей! Господа, я зову вас с собой в Архангельск. После того, как мы свергнем власть большевиков, нам понадобится правительство из людей достойных, избранников народа.

– В Архангельск? – изумленно переспросил Чайковский. – Но это же… глушь. Разве там будут решаться судьбы Родины и Революции?

– Уверяю вас, именно там! Потому что там планируют высадить войска наши союзники, чтобы дать отпор немцам и большевикам, их гнусным пособникам, предателям Отечества. Союзные державы в это трудное время по-братски помогут нам восстановить целостность и независимость России. Необходимы представители патриотической общественности, которые возглавят эти переговоры, придадут им легитимность. Вы согласны, господа?

Чайковский посмотрел на сидящих за столом людей. Они принялись растерянно переглядываться. Только Лихач так и стоял у стены, скрестив руки перед собой, и яростно пырился в пространство.

– Это весьма неожиданное предложение, – сказал наконец немолодой мужчина, который, даже сидя, опирался на трость. – Нам необходимо посовещаться.

Чаплин навис над столом и подался вперед всем корпусом; несмотря на маленький рост, выглядел он в эту минуту весьма внушительно.

– Разумеется, я знаю, что требую от вас быстро принять важнейшее решение. Но мы живем в судьбоносные времена. Знаете, сам я по убеждениям монархист, но отдаю себе отчет в том, что старого порядка в настоящих условиях не вернуть. Однажды час пробьет и, как встарь, в сердце страны, в освобожденной Москве, свободный русский народ изберет себе достойное правительство. Наша задача – довести до этого.

– Что же, раз в вашем лице я вижу поборника подлинного народовластия… – протянул Чайковский.

– Вот и представители местной общественности присоединяются к моему призыву! – Чаплин, не глядя, махнул в сторону Михи с Максимом.

Миха откашлялся:

– Да, конечно, это будет огромная честь для нас, госп… товарищ Чайковский. В Архангельске многие поддерживают вашу трудовую партию. И все, о чем капитан Чаплин говорил… братская помощь союзников, народовластие… это замечательно. Но нам бы хлеба прежде всего, урожай в этом году был бедный…

– Да-да, разумеется, нужды населения мы учтем, – бросил Чаплин, так и не посмотрев на Миху. Обращался он к Чайковскому и его товарищам. – И имейте в виду, господа, путь в Сибирь долог и весьма опасен, а беспрепятственный проезд в Архангельск я берусь устроить.

Сидящие за столом переглянулись, и по тому, как изменились выражения их лиц, Максим догадался, что этот аргумент, видимо, оказался решающим. Миха тяжело вздохнул. Похоже, организацией переезда, щедро обещанного Чаплиным, предстояло заниматься ему.

– Мы обсудим ваше предложение и примем решение в течение недели, – сказал Чайковский.

– Увы, господа, о таких сроках не может быть и речи. Мы сильно рискуем, задерживаясь в большевистской Вологде. Здесь я не могу обеспечить вам безопасность. Буду ждать ваш ответ завтра к вечеру. Он имеет огромное значение. С Севера мы можем начать возрождать Россию, подобно Минину и Пожарскому!

Мужчины смотрели друг на друга – седобородый старик и жилистый воин. По иронии судьбы оба они носили фамилии людей, которые в будущем станут куда более знамениты, чем они сами. Впрочем, напомнил себе Максим, это в том будущем, откуда он прибыл. Здесь, быть может, противостоящие большевикам силы сплотятся, и история пойдет по другому пути. Эти два человека многого смогут добиться, если станут действовать сообща. А Максим сделает все, что только в его силах, чтобы им помочь – если, конечно, их цели действительно таковы, какими заявлены.

Все обменялись рукопожатиями, только Лихач так и стоял со скрещенными на груди руками и злобно смотрел на Максима. Похоже, еще даже не разобравшись в том, что здесь происходит, Максим уже успел обзавестись личным врагом.

– И кстати, к вопросу о безопасности, – встрял Миха. – Товарищ Чайковский, ваш портрет часто появлялся в газетах в последнее время… Нужно, чтобы вы изменили внешность. Иначе заарестуют вас на вокзале, и вся недолга.

Собравшиеся в изумлении воззрились на Миху, будто он ляпнул что-то непристойное. Еще бы, перебил возвышенную беседу о спасении Отечества… Максим понял, что коротышке нужна поддержка, и сказал:

– Например, вы можете покрасить бороду!

Чайковский воззрился на них с оскорбленным видом, но тут же вдруг по-мальчишески улыбнулся:

– А вы ведь дело говорите, товарищ! Не ожидал, что придется вести себя подобно герою шпионского романа… Значит, в мои преклонные годы меня все еще ждут приключения! Будьте любезны, товарищи, организуйте мне краску.

Глава 4. И прочие непонятные иностранные штуки

Июль 1918 года

– Миха, ты совсем рехнулся, такое писать?

Бечин с невинным видом развел руками. Максим развернул свежий номер “Архангельска” и с выражением зачитал:

– “Население Архангельска теперь делится на буржуев и большевиков. Буржуи занимаются саботажем, спекуляцией, контрреволюцией, а по ночам устраивают заговоры против советской власти. В свою очередь, большевики заняты реквизициями, аннулированиями, национализациями и прочими непонятными иностранными штуками”. Миха, ты совсем страх потерял? И как только советская газета это опубликовала?

– Как… да обыкновенно. Надо было полосу заполнить, вот и опубликовала.

Прежде Миха был не только председателем профсоюза докеров, но и возглавлял городскую биржу труда. В Архангельске его знала каждая собака, потому теперь он без проблем пристроился репортером в городскую газету, а Максиму нашел место в типографии. В свете предстоящего переворота обе позиции могли оказаться в числе ключевых. Кроме того, нужен был и заработок. Пачка унаследованных от первого Ростиславцева купюр – их называли “керенками” – стремительно таяла. Принимали их неохотно, и цены отличались от дореволюционных, знакомых Максиму по статьям “как хорошо жили при царе простые рабочие”, на пару порядков. Наряду с керенками ходили местные северные деньги, “моржовки”, отпечатанные большевиками в начале 1918 года, и они обесценивались так же быстро.

Сейчас Максим с Михой сидели в относительно чистой чайной на главной улице. К чаю здесь подавали постный сахар и калитки – открытые пирожки из ржаной муки с ягодной начинкой.

– А что, цензуру большевики не установили?

– Да какое там… Они бы, может, и хотели, только бодливой корове бог рогов не дает. За всю идеологическую работу в губернии дамочка одна отвечает, не большевичка даже – левая эсерка. Собирала она пару раз редакционные митинги, распекала нас, пошто-де слабо освещаем роль революционного пролетариата, не воспитываем классовое сознание – ну, вся эта трескотня. Наши бьют себя пяткой в грудь, что прониклись классовой борьбой по самое не балуйся, а дальше пишут кто как привык.

– А не закроют газету вашу?

– Дак как закроют? Где тогда станут декреты свои бесконечные печатать? Да она вообще незлая баба, Маруся-то, помогает нам даже. Главреда нашего, доктора Мефодиева, арестовать хотели, в контрреволюционной, того-этого, деятельности подозревали, он же из кадетов. Так Маруська его отстояла – незаменимый, мол, кадр, и вся недолга. Жаль, что такая славная девка связалась с большевистской мразью.

Максим глянул в маленькое засиженное мухами окно. Оттуда открывался вид на серые воды гавани. Остовы лодок, мачты и снасти, причалы и склады, и даже грязные улицы за ними превосходно просматривались, хотя час был поздний – здесь, на Севере, летом толком не темнело.

Задерживаться в Вологде не стали – отправились в Архангельск на третий день после судьбоносной встречи. Отъезд, как Максим и ожидал, организовывал Миха. В Вологде у него сыскалась куча знакомых в самых разных местах, и с помощью пары золотых из переданного Чаплину запаса он устроил всем билеты на поезд. Максим был на подхвате и изо всех сил пытался понять, как тут делаются дела, как держат себя и общаются люди разных сословий – словом, усваивал писанные и неписанные законы.

Офицеры и политики отправились первым классом, а Максим с Михой – третьим. Вагон до боли напоминал древнюю, с деревянными еще сидениями электричку в час пик, вот только ехать пришлось сутки. От дыма махорки щипало глаза – до запрета на курение в общественных местах оставалось еще почти сто лет. Гвалт, ругань, вонь немытых тел, повсюду орущие дети и, вишенкой на торте, протащенная в вагон упрямым крестьянином коза… В Архангельск Максим приехал вконец ошалевший, а пришлось еще дожидаться очереди на паром. Вокзал здесь располагался на противоположном от города берегу широченной реки – вроде бы, Северной Двины.

В общем, Максим уснул бы прямо на деревянном причале, наплевав на сырость и сомнительного вида публику вокруг, но Миха, которого, кажется, путешествие вовсе даже не утомило, отвел его в дом вдовы, сдающей комнаты. Проспав в застеленной ветхим, зато накрахмаленным бельем постели часов десять, Максим пришел в себя и стал осматриваться.

Если бы он всю жизнь провел в городском комфорте двадцать первого века, адаптироваться было бы тяжело. По счастью, мать регулярно сплавляла его на лето к бабушке в деревню, потому бытовые реалии этого времени культурного шока не вызвали. Максим быстро свыкся и с деревянным нужником, и с курами во дворе, и с жестяным рукомойником и мятым тазом для ежедневной гигиены. Чтобы помыться как следует, приходилось посещать общественные бани. Они располагались в кирпичных строениях с ажурными водосточными трубами и асфальтовым полом – он считался гигиеничнее, чем деревянный. Однако внутри было довольно грязно и людно, потому Максим раскошеливался на частный кабинет в отделении, которое по старой памяти называли дворянским. Удалось привести в порядок ногти, а также постричься – при бане работал цирюльник.

К дому, где Максим квартировал, тянулись провода. Год назад сюда еще подавали электричество, но теперь не все городские подстанции работали. Пришлось привыкать к керосиновой лампе; поначалу Максим выжигал дорогущее топливо в бешеных количествах, но потом приноровился прикручивать фитилек для экономии.

Хозяйка, вертлявая дамочка лет сорока с проступающими из-под обильного слоя пудры остатками былой красоты, нуждалась в деньгах, а керенки еще кое-как сходили за оные, потому многие бытовые вопросы решились легко. За дополнительную плату вдова предложила постояльцу двухразовое питание и стирку, а заодно взялась пошить два комплекта носильного белья – исподнего, как здесь говорили. Обрадованная повышением доходов вдовушка изнамекалась, что готова также помочь гостю избавиться от мужского одиночества – вовсе даже безо всякой оплаты, исключительно по доброте душевной. Максим подобную щедрость не оценил и сперва прикидывался ветошью, но вдова не унималась, так что пришлось как бы невзначай обронить, что он-де чрезвычайно счастлив в браке и прибытия супруги своей ожидает со дня на день.

В первый же день Максим разыскал аптеку и обзавелся бруском земляничного мыла, зубным порошком и щеткой. У уличного разносчика прикупил бритвенный станок и комплект лезвий – похожими когда-то пользовался дедушка. Жизнь стала налаживаться. Раздражали разве что неудобная одежда с грубыми швами и особенно обувь – Максим привык к легким качественным вещам двадцать первого века. Концепцию портянок удалось освоить не сразу. Но жесткие сапоги по крайней мере прилично сидели на ноге, не натирали; как здесь говорили – и то хлеб. Сперва Максим считал их кирзачами, но потом пригляделся – натуральная кожа, хоть и грубо выделанная; осторожно проверил – слова “кирза” здесь никто не знал.

Некоторые обычаи этого времени отличались от того, что обитатель двадцать первого века считал само собой разумеющимся. Так, однажды Максим вышел на улицу и долго не мог понять, отчего прохожие косятся на него, а некоторые кривят губы и вскидывают брови. Несколько раз осмотрел свою одежду – вроде все на месте, смотрится прилично. Потер ладонями лицо – нет, сажей не вымазался, пока самовар растапливал. Что же с ним не так? Максим стал анализировать окружающих, пытаясь понять, чем отличается от них. Наконец догадался: все, как один, на улице носили головные уборы, причем независимо от погоды. Мужчина с непокрытой головой воспринимался как убогий дурачок, а женщину, пожалуй, приняли бы за проститутку. Исторические фильмы Максима к такому не подготовили, в них-то локоны героев обоих полов свободно развевались на ветру, и никто не видел в этом ничего непристойного!

Еще Максим с удивлением понял, что ростом превосходит подавляющее большинство людей начала двадцатого века. В родном времени со своими 182 сантиметрами он был разве что чуть выше среднего, а здесь возвышался почти надо всеми. Миха, которого Максим сходу обозвал про себя коротышкой, был на самом-то деле среднего для своего времени роста. Многие женщины и вовсе едва доходили Максиму до плеча. Даже в приличных заведениях, таких как эта чайная, приходилось склоняться в дверях, чтобы не стукнуться о притолоку.

Скоро Максим подметил, что на него заглядываются женщины – и не только бабы, но и дамы с барышнями, хоть он и носит одежду небогатого мещанина. В родном времени подобного не было – Максим давно смирился, что внешность ему досталась неяркая, ординарная. Конечно, в провинции девицы проявляли внимание к столичному менеджеру, но волновал их не столько он сам, сколько надежда через близость с ним улучшить свою жизнь; а чтобы заинтересовать девушку без материальных проблем, приходилось прикладывать некоторые усилия. Здесь же встреченные на улице женщины смотрели на него чуть дольше приличного, а после поспешно отводили глаза. Поразмыслив, Максим догадался, что это не он внезапно похорошел, а люди в среднем выглядят куда хуже, чем в его время. Отсутствующие или кривые зубы, жидкие волосы, оспины на лицах, косоглазие… Максим раньше не задумывался, насколько внешняя привлекательность зависит от питания и доступа к медицине. А ведь на старинных фотографиях, которые он любил рассматривать в интернете, люди смотрелись красивыми; видимо, дело в том, что хотя до изобретения фотошопа было еще далеко, фотографы умели выставлять свет и не пренебрегали ретушью.

Работа наборщика оказалась нудной, но несложной: знай себе укладывай металлические брусочки с выпуклыми печатными знаками – они назывались литеры – в строки, из которых метранпаж потом верстал страницы. С буквами проблем не возникало, только к ятям привыкнуть удалось не сразу, а вот какой пунктуатор соответствует какой литере, пришлось поразбираться; но Максим умел быстро осваивать новую информацию, менеджеру без этого никак. Ручной набор уже считался устаревшей технологией, метранпажи жаловались, что в Архангельске нет прогрессивных наборных машин – линотипов или монотипов – которые позволяли набирать текст при помощи клавиатуры.