- -
- 100%
- +
– Тео! Мы уже сто лет тебя ждем! А ну, иди сюда! – Аника кидается ко мне и протягивает руки для обнимашек.
Я знаю, что она здесь одна. Но сказала «мы» по давно устоявшейся привычке. Хотя для меня, наверное, так будет лучше. После семи лет моего отсутствия меня здесь встречают. Вот черт. Кажется, это будет бесконечно долгое дерьмовое лето.
– Я скучал по тебе, – произношу я, и она обнимает меня с такой силой, что мне трудно дышать. Она пахнет солнцезащитным кремом и духами с ароматом смоковницы. Я глубоко дышу и закрываю глаза, кожей чувствуя, как сильно я скучал по ней. Аника пахнет домом. Кивассо стал моим домом, когда мне исполнилось семь. Однажды отец повел нас за мороженым и сказал, что мы уезжаем из Эдинбурга. Помню, как мама, с грохотом уронив на стол ложку, начала хлопать в ладоши. Она была так счастлива вернуться домой и воссоединиться в Витторией.
– Не могу поверить, что это ты! – Аника обвивает мою талию руками и сжимает с такой силой, что у меня все болит.
– Я и забыла, какой ты крупный!
– Ну да, – бормочу я, уткнувшись ей в макушку, наслаждаясь тем, как сильно она по мне скучает. Но я никогда не признаюсь ей, как мне это нравится. Я снова чувствую себя братом, легкомысленным и готовым удивлять свою сестру.
– Я перестал расти еще в семнадцать лет. Это ты становишься все ниже, – говорю я ей в макушку. Аника на пару десятков сантиметров ниже меня. Мне хочется ее защитить. Но и в этом чувстве я ни за что ей не признаюсь.
– Заткнись. Если бы ты почаще приезжал домой, я бы привыкла к твоему гигантскому росту! – тон у нее мирный, но в словах слышится укор. Она меня еще не простила. Хотя я и не надеялся, что все будет так просто.
Она опускает руки и поднимает на меня взгляд. Берет меня пальцами за подбородок и крутит мою голову то в одну, то в другую сторону, разглядывая меня, как лаборант разглядывает подопытную мышь.
– И с каких это пор ты стал таким красавчиком?
Я беру ее руку в свою и целую ладошку.
– Я был красавчиком с тех пор, как вышел из материнской утробы. Не забывай, – подмигиваю я.
Она фыркает и шлепает меня по плечу.
– Фу, мерзость! – вопит она и пытается забрать у меня дорожную сумку.
– Девчонки в Кивассо от тебя обалдеют, Тео. Будь осторожен, городок маленький, и, если ты кого-нибудь трахнешь, я узнаю об этом через три, ну, максимум пять часов.
– Господи, Аника. Еще только восемь утра. Это что, будет первая тема для обсуждения? – я отдергиваю руку, не давая ей забрать сумку. – Я сам понесу, – фыркаю я. Меня раздражает, что первое, что Аника захотела для меня сделать, это помочь нести тяжести.
Желая показать, что я повзрослел за те семь лет, что сестра меня не видела, я сам беру багаж. Аника закатывает глаза и опускает руки, позволяя мне тащить свои пожитки.
– Я не собираюсь якшаться с девчонками, – довожу я до ее сведения в надежде доказать, что за эти годы я многому научился.
– Ставлю, что ты не продержишься и трех дней.
– Да брось. Ты не видела меня семь гребанных лет. Я, по-твоему, что, дикий неандерталец? – я сглатываю, надеясь, что, если произнести эти слова вслух, они станут правдой.
– Ладно. Тогда четыре дня.
– Иди к черту, Аника.
– Кажется, будто ты никуда и не уезжал! – она скачет впереди, кружится, натыкается на персонал аэропорта и на ждущих свой багаж пассажиров, а те с неодобрением смотрят на нее. С нашей последней встречи она отрастила волосы. Темные, даже черные, как у нашей матери, они лежат тяжелой копной у нее на спине.
Через несколько минут у меня наконец проходит полетный мандраж. Семь лет прошло. Четыре из них я провел в Нью-Йорке, три в Коннектикуте. Мне было легче забыть о чувстве вины, когда я не видел лица сестры. Но теперь… Я делаю глубокий вдох.
Это был правильный выбор.
Я был дураком, думая, что возвращение – это риск. Был дураком, когда редко звонил домой. Ну разве можно жалеть о жизни в Кивассо, когда Аника до сих пор остается здесь? Моя сестренка. Я с силой сжимаю ручку чемодана. Меня захлестывают чувства вины и сожаления, а руки и ноги слабеют под их тяжестью.
Перед глазами проносится старое, покрытое дымкой времени воспоминание о размытом цвете, о едва слышном шепоте, о звуке рвущейся ткани. Я зажмуриваюсь. Я очень хочу показать Анике, что я не он и что, повзрослев, я не стану на него похожим.
Она оглядывается, и на лице ее светится гордая, широкая улыбка. Я не заслуживаю такого отношения. Но, глядя на нее, я вдруг понимаю, что копирую ее выражение лица. Я стараюсь сдержать улыбку.
– Да иди ты – смеюсь я.
Поравнявшись со мной, она, подбоченившись, встает как вкопанная.
– У тебя больше нет акцента, – она тихо посмеивается и удивленно смотрит на меня.
Я тоже останавливаюсь.
– Скажи это моим однокурсникам, которые не понимали ни одного чертового слова, что я говорил.
– Ну ладно, va bene[1], ты все равно шотландец, – Аника вскидывает руки в знак протеста. Шотландец, итальянец, парень, попавший в американскую лигу плюща.
Мы выходим через вращающиеся двери аэропорта «Мальпенса», и меня обволакивает безветренное итальянское пекло. Оглядываясь по сторонам, я вдыхаю чарующий, золотой от солнечных лучей воздух, и на меня накатывает печаль. Это мой дом.
– Я просто говорю, что заметила американский акцент! А твои волосы! Che cazzo[2]! Они почти такие же длинные, как мои! Ты поэтому вернулся? С такой шевелюрой тебя выгнали из Йеля? – покрасневшая от эмоций, она активно машет руками.
– В Нью-Йорке многие ходят с длинными волосами, – заверяю я, но все равно заправляю прядь за ухо. Я и сам не заметил, что она уже давно свисала мне на лицо.
– Божечки, да как я могла забыть! Ты же говорил нам про переезд в гребанный Нью-Йорк в пятиминутном телефонном разговоре!
Она снова сказала «нам». Аника всегда так делает. Приписывает остальным свои чувства.
– Tornerò su quell’aereo se non smetti di parlare, Anika![3] – я прикусываю язык и жду, что сестра начнет потешаться над моим итальянским. Слова застревают у меня во рту, гласные становятся слишком длинными, и я с трудом их выговариваю.
И как по команде, она закатывает глаза.
– Сделаешь хоть шаг обратно к аэропорту, Тео, и я тебя прикончу, богом клянусь! Путь назад для тебя отрезан.
– Ладно, – улыбаюсь я. Глядя на сестру, я с болью в сердце понимаю, что не могу сейчас снова ее бросить. Да и сбежал я не от нее. И она это знает. Да ладно, не надо сейчас об этом думать.
Я иду за ней на парковку; тень навеса хоть ненадолго спасает от удушающей жары.
– И еще, Тео, не мог бы ты говорить на английском, – смеется она. – Боже, ты говоришь по-итальянски так, словно скребешь ногтями по школьной доске, – она морщится от отвращения. – Поработай над этим, Тео! Мы говорим на итальянском с английским акцентом! Английским! – она имитирует элегантный прононс и подмигивает мне. Анике было всего три года, когда мы переехали в Кивассо, так что единственное, что выдает в ней шотландские корни, это ее дурное настроение по утрам.
Come, questo![4]
– За пару минут общения ты успела охаять мои волосы, мое образование и мой акцент. Ты сама это понимаешь? – я поднимаю бровь, поддразнивая свою шумную сестру, у которой на все есть собственное мнение.
Я жду, что она ответит шуткой, но вместо этого она просто молчит и пристально смотрит на меня. И вдруг ее глаза наполняются искренними и неудержимыми эмоциями…
– Почему ты вернулся, Тео? – шепчет она. – Ты не приезжал домой целых семь лет.
Я сглатываю, язык наливается свинцовой тяжестью, руки внезапно слабеют, я убираю ручку чемодана, открываю багажник и кладу его внутрь. Мне нужно время, чтобы обдумать ответ.
– Я учился, – голос у меня раздраженный, словно она спросила меня о чем-то незначительном, а не о том, почему я семь лет не появлялся дома. Я придумал глупое оправдание, и сестра видит меня насквозь.
Лжец, лжец, лжец. Это написано у меня на лице; это слышится в каждом моем вздохе.
– Но теперь я дома, – добавляю я так, словно этих слов ей будет вполне достаточно.
Я захлопываю багажник и, засунув кулаки в карманы, иду к пассажирскому сиденью.
Поняв, что я больше ничего не скажу, Аника еще секунду смотрит на меня, вздыхает и кивает. Она принимает мой ответ, но только пока.
Несмотря на четыре года разницы, когда мы были подростками, Аника вечно увязывалась за мной. Я протестовал как мог, чисто для проформы, кидая в нее фразы из телевизионных шоу, которые на экране говорили старшие братья своим младшим сестрам. Но сам я все же всегда радовался, когда она составляла мне компанию. И все свои секреты я делил с ней. Кроме одного-единственного.
Мой отъезд стал первым предательством. Я знаю, что причинил ей боль, разорвал одну из связующих нас нитей. Это был первый раз, когда она за мной не поехала.
Но все эти годы она не злилась, не винила меня за отъезд. Отчасти она знала, почему я уехал, но отчасти все же не могла этого понять.
– Да, ты прав, теперь ты дома. И на этот раз я тебя не отпущу, – она опускает голову, ныряет на водительское сиденье и проворачивает ключ в замке зажигания. Я глубоко вдыхаю и втискиваюсь на узенькое пассажирское сиденье ее оранжевого «Фиата». К потолку приколоты значки с концертов, праздников и мероприятий, и по меньшей мере пятнадцать штук с фразой «Чистить зубы нитью – ужасно весело».
«Аника, – я закрываю глаза, она сдает назад. – Если бы ты только знала, как много я хочу тебе рассказать. И как сильно мне хочется, чтобы ты узнала правду». Гортань у меня словно горит огнем. Мы выезжаем с парковки аэропорта, и я смотрю в окно.
«Добро пожаловать! – мигает зеленым надпись на табло выезда. – С возвращением!»
4. Магдалена
Я лежу в кровати на белых, разогретых полуденным солнцем льняных простынях. Солнце в Италии описать невозможно… Здесь иной свет; он льется на землю с невероятной силой. Наверное, это потому, что Бог любит итальянцев. Даже их кожа, тронутая лучами небесного светила, пропитывается золотым цветом. Все вокруг горячее, и лишь капля пота, стекающая по моему виску, оставляет прохладную дорожку. Чтобы как-то отвлечься от щекотки, я начинаю ковырять белую облупившуюся краску на раме окна, наслаждаюсь тишиной и вслушиваюсь в собственное спокойное и радостное дыхание.
Я росла в этом доме с братьями и сестрой, и тишина была у нас редким гостем. Джозеф, Лучия и Данте – фантастическое трио, каждый член которого умел заполонить собой все свободное пространство. Джозеф – самый старший из нас и самый серьезный. Он готов был часами говорить о последних инновациях в сфере маркетинга. Мы избегали упоминать сайт нашего музея, чтобы он не разразился тирадой об аналитике посещаемости и оптимизации коэффициента конверсии. Лучия вся соткана из света. Сияющая, умная, великолепная. Она единственная пошла по стопам нашего отца и стала археологом, и за это она навсегда останется любимой дочерью. Она опытный путешественник, не боится темноты и даже не пользуется тональным кремом!
Я могла бы забить на свадьбу любого другого члена семьи, но это – свадьба Лучии! А в нашем доме ее имя произносят с почтением.
И наконец, Данте. О нем невозможно думать без улыбки. От нашей мамы он унаследовал способность говорить с кем угодно и о чем угодно. Даже старушки на рынке останавливаются, чтобы с ним поболтать. У него загорелая кожа и уложенные огромным количеством геля волосы. Он на пять лет старше меня, но как будто застрял в семнадцатилетнем возрасте. Любитель сквернословить, он смело идет за своими мечтами. В последний раз, когда я интересовалась его жизнью, они с Аникой планировали открыть винный бар на юге Франции. Аника и Данте не разлей вода и, наверное, влюблены друг в друга. Но мне кажется, сами они этого не понимают. А кто я такая, чтобы портить им их же сюрприз?
Когда я рассказываю о своих братьях и сестрах, то ясно вижу разницу между мною и ими. Когда это произошло? Возможно, я стала отличаться от них еще в детстве, в тот день, когда нам поливали наши крохотные головки в купели при крещении в костеле Кивассо.
Кивассо – маленький городок, и мы узнаём, кто, что, где и с кем, когда жители собираются у ворот кафедрального собора. Мы шумные, любопытные, жадные до деталей и любим драматизировать. На дверях наших домов нет замков, они всегда открыты для гостей, и каждый может зайти поболтать, если будет в настроении. Мы всем рады, и приход гостей не воспринимается как вторжение или досадная помеха. Местные любят спонтанные и незапланированные беседы; для них возможность общаться – настоящее благословение. Моя мать всегда дома; она открывает дверь и подпирает ее потрепанным учебником, чтобы та не захлопнулась, сидит и ждет, когда в дом постучит незваный гость. Родив четверых детей, она распрощалась со своей карьерой, и после долгих лет декрета ее амбиции совершенно угасли. Когда-то она работала в музее. Мой отец и глава семейства Синклеров до сих пор являются его совладельцами. Они оба уговаривают маму вернуться на работу и написать еще одну книгу. Но она просто качает головой и громко смеется в ответ.
Если я сейчас, лежа на третьем этаже, закрою глаза и сосредоточусь, то услышу, как члены моей семьи хохочут внизу. Это старый дом, и в нем все слышно. Мягкий стук шагов на кухне в полночь, поскрипывание ворот на заре, пьяные перешептывания Данте и Джо, которые спорят о чем-то, вернувшись с вечеринки. Даже когда все в доме засыпают, стены бодрствуют, издавая собственные едва различимые звуки.
Разбуженная яркими солнечными лучами, я резко открываю глаза и понимаю, что задремала. Вот черт. Скоро ужин. Я быстро выбираюсь из постели. Зеркало в ванной словно ждет, когда я обращу на него внимание, и, бросив взгляд на отражение, я заметила свой бледный, покрытый каплями пота лоб и растрескавшиеся губы. Я похожа на мертвеца. Мне некомфортно раздеваться перед зеркалом. В ванной Оксфорда панель была растрескавшаяся и к тому же висела высоко, так что я не видела себя голой уже целый год. Я таращусь на свое отражение и понимаю, что никто и никогда не видел того, что сейчас вижу я. Я – сама таинственность. Полуобернувшись спиной, я изучаю себя сзади, подмечая отметины на коже. Эти надоедливые шрамы. И мне снова становится некомфортно вот так себя голую разглядывать. Интересно, я всегда буду прятать от других свое тело?
Я так надолго задумываюсь над этим вопросом, что меня начинает мутить. С чего мне начать раскрываться миру? Волосы липнут к шее, и, в поисках расчески, я отворачиваюсь от зеркала. Когда я поворачиваюсь снова, то не могу встретиться взглядом с собственным отражением. Вместо этого я сосредотачиваюсь на кончиках волос.
5. Магдалена
– Ah, Eccola qui! La regina stessa! – Вот и она, ее королевское высочество!
Я захожу на кухню, готовая застать там кого-нибудь из соседей или зеленщика с пучком ботвы с собственного огорода.
И останавливаюсь в дверях. В кухне полно народа, мама сидит за столом, нарезает овощи, а Данте и Джо разместились подле нее. В углу стоит папа со стаканчиком граппы в руках, Аника сидит на столешнице. Я смотрю только на нее.
– Аника! – вскрикиваю я, ошарашенная тем, что моя сестра (не по крови, но по духу), сидит на моей кухне.
– Почему ты не сказала, что зайдешь?
– Хотела сделать сюрприз! Думала, ты еще спишь, иначе бы спряталась, – она утирает лоб тыльной стороной ладони. – Я хотела переодеться во что-нибудь понаряднее, чтобы встретить тебя как следует!
– Дурында, ты великолепна! – я сжимаю ее в объятиях, и ее теплый, вызывающий приступ ностальгии запах напоминает мне, как я на самом деле хотела домой.
– Ты такая худышка, non sembra magra[5], – она понять не может, хорошо, что я похудела, или нет. А я просто хихикаю. Мне хочется познакомить Эмили и Анику. Кажется, я, словно маяк, привлекаю шумных и уверенных в себе людей – им нужен кто-то, кто чуть усмирил бы их неуемную энергию, чтобы их не разорвало на кусочки. Я глубоко вздыхаю; меня начинает трясти при мысли о том, что в таких отношениях я выполняю роль пустого сосуда без собственного наполнения.
– Все из-за стресса итоговых экзаменов, – выкручиваюсь я в надежде, что собравшиеся перестанут так пристально меня рассматривать. Папа бросает взгляд на мои лодыжки, и я инстинктивно прижимаю одну ногу к другой.
– Lo fa, le ho detto che Oxford era troppo stressante per lei[6], – вмешивается Данте, мой очаровательный старший брат, который решил не поступать ни в какие университеты.
Аника подмигивает и, едва сдерживая смех, гладит меня по плечу.
– Perché non hai ascoltato Dante?[7] – она насмешливо цокает языком и поглаживает меня по голове, словно желая убедиться, что я и правда здесь.
– Va bene, ну отлично, теперь я не только тощая, но еще и глупая, – закатив глаза, я беру яблоко. – Довольны?
Аника отошла, и теперь мы смотрим друг на друга, взглядом договариваясь о том, чтобы улизнуть на улицу вдвоем. Это наш тайный код, который мы придумали в те годы, когда нам надо было по-тихому сбегать с еженедельных семейных сборищ. Подмигивание, короткий вздох, постукивание ботинком. Мы тренировались двенадцать лет и достигли совершенства. Я кидаю яблоко обратно в корзинку, Аника подливает в бокал вина, и мы выходим через заднюю дверь; болтовня за нашей спиной не стихает ни на минуту.
– Не могу поверить, что ты дома. Как будто мы сто лет не виделись, – шотландский акцент Аники почти не заметен, в отличие от акцента других членов ее семьи. Синклеры – крайне уважаемые люди в Кивассо; наполовину итальянцы, наполовину шотландцы, они стали первыми чужаками, приехавшими в этот сонный городок, и теперь их семью от всех нападок защищают старожилы из домов у главной площади. Когда они приехали, здесь все переменилось. Декстер Синклер вместе с моим отцом стал руководителем «Египетского музея» в Торино, превратив его из места, куда люди заходили, только чтобы спрятаться от дождя, в главную туристическую достопримечательность. Иностранцы наводнили город, чтобы посмотреть на выставленную Декстером коллекцию. А папа, ничего не смыслящий в маркетинге, с головой погрузился в раскопки.
Я делаю глубокий вдох и пристально смотрю на тени листвы, рожденные полуденным солнцем.
– Если честно, я не думала, что вернусь домой.
– Я что, отталкиваю людей? – вопит Аника. – Сначала Тео, потом ты. Этот год был просто отвратным.
– Бедная Аника, – я сжимаю ее колено и кладу голову ей на плечо. – Только благодаря тебе мы снова здесь, Пироженка.
– Спасибо большое. Вот только Тео понадобилось целых семь лет, чтобы по мне соскучиться.
– А мне всего один! Наверняка за это ты любишь меня больше, чем своего брата?
Хохоча, Аника прижимается головой к моей склоненной макушке.
– Тебе что, вообще плевать на самый важный для Лучии день?
Я вздыхаю, обдумывая ее вопрос.
– Нет, конечно, нет. Просто мы с ней никогда не были так близки, как вы с братом.
– Лучия любит тебя, Мэгги. Ты же знаешь. Она бы ужасно расстроилась, если бы ты не приехала.
Как приятно разговаривать, прижавшись друг к другу головами.
– Конечно, знаю. – Я пытаюсь сменить тему. – Хватит говорить обо мне. Как все?
– У всех все в порядке. Мои родители вечно торчат в музее, и их почти не бывает дома, а я все еще их разочаровываю, так что ничего за год не изменилось! – вздохнув, она делает глоток вина. – Я, конечно, люблю тебя, но какого черта ты не в Перу? – она отстраняется и пихает меня локтем в ребра. Вот мы и сменили тему.
– Это же важный для Лучии день. Я и так не справилась с ролью подружки невесты, но по крайней мере хоть поприсутствую на свадьбе. А Мачу-Пикчу никуда от меня не денется.
– Может, в следующий раз ты даже познакомишь меня с Эмили.
– Ты ненавидишь самолеты! Насколько я помню, ты всегда путешествуешь на поезде.
– На фига ты запоминаешь все, что я говорю? Чудачка.
Я поднимаю голову с ее плеча.
– Это потому, что я помню слова моей лучшей подруги о самолетах?
– Ты назвала меня лучшей подругой, – Аника делает еще один глоток и обнимает меня свободной рукой. – Я так скучала по тебе, чудачка, – шепчет она.
– Будь уверена, я скучала по тебе еще сильнее, – я обнимаю ее в ответ, и мне так безопасно в ее объятиях. – Я скучала по дому.
– Скучала по дому? – Аника отстраняется и смотрит на меня. – Ты уехала в британский университет, а потом решила, что скучаешь по дому? Матерь божья, могла бы остаться со мной и Данте! Еще не поздно! Не возвращайся в Британию!
– Из этих двух зол я точно выберу Англию, – смеюсь я. В отличие от Аники, Данте плохой компаньон в плане общения, особенно если я надолго застряну с ним в одном городе. Мы с ним никогда не были особенно близки. Наверное, его смущала моя застенчивость, и в итоге, когда Джо и Лучия уехали из дома, он стал проводить больше времени у Синклеров.
– Да пошла ты, – Аника мотает головой. – Ты всегда была заумной. Ты и Тео, оба.
Она замолкает, глядя в надвигающиеся сумерки, а потом фыркает:
– Что за дерьмо со мной происходит? Вчера я положила соль в кофе. Чертову соль! Иисусе, у нашей семьи ужасная генетика. Это нечестно.
Я пытаюсь сдержать смех, но в итоге он вырывается из меня приглушенным хрюканьем, и Аника резко разворачивается, чтобы стукнуть меня в плечо.
– Да иди ты! – она вскакивает и, меряя шагами лужайку, делает огромные глотки из бокала, в промежутках понося свое семейство. – В жопу Тео, в жопу моих родителей, пошло все, в жопу твоих родителей тоже! Да если бы не ты, я давно ушла бы в монастырь. Сама знаешь, какой Данте невыносимый. Я больше так не могу. В прошлые выходные он заставил меня побрить ему спину, Мэгги!
Она не замолкает, ее слова тонут в моем громком хохоте. Наконец, она тоже начинает смеяться, а я валюсь со скамейки, держась рукой за живот, и подложив вторую руку под голову, ощущаю тыльной стороной ладони прохладу травы. Я вслушиваюсь в удары сердца, растягиваюсь на траве и глубоко дышу, наслаждаясь окутавшим меня покоем. Мы не слышим, как открывается деревянная калитка, – и к нам, шурша гравием, кто-то приближается.
6. Тео
Мама оставила мне записку:
«Ужин у Савоев. Будь там не позднее восьми. Мамуля».
Уже семь пятьдесят; я очень тороплюсь. До этого я несколько часов бродил по дому, выпил остатки отцовского джина и принял холодный душ; теперь щеки у меня теплые, а нос я почти не чувствую.
Я подхожу к подъездной дорожке и слышу смех: один голос точно принадлежит Анике, а второй мне не знаком, он глубже и насыщеннее, чем голос моей сестры. Почему я не могу его вспомнить? На меня ложится вся тяжесть последних семи лет, проведенных вдали от дома, и я останавливаюсь как вкопанный у самой калитки, боясь вторгнуться в ту жизнь, что сформировалась здесь без меня.
Уехав в Йель, я бросил не только свою семью, но и Савоев. И теперь я с ужасом думаю, что сейчас мне придется войти в дверь их дома. Я точно знаю, что они скажут: «Сколько лет, сколько зим! Ты наверняка уже напрочь забыл о нас!»
Но еще больше я боюсь, что они скажут «Мы по тебе скучали», потому что знаю, что я тосковал по ним еще сильнее.
В приступе паники я оттягиваю воротник рубашки и пытаюсь успокоить сбившееся дыхание. Господи, Тео, тебе еще не хватало схлопотать паническую атаку прямо на подъездной дорожке Савоев. Я считаю вдохи и выдохи и представляю, что будет дальше: я войду в кухню; отец сделает вид, что ему плевать, и посмотрит на часы на запястье; потом пригладит рукой волосы, а второй еще крепче сожмет стакан с выпивкой.
Они услышали звук шагов, и смех стих; я останавливаюсь – я еще не готов к тому, чтобы меня увидели. Но я понимаю, что если они слышали мои шаги, то поймут, что я остановился, и это будет выглядеть очень странно, так что я с нарочито показной уверенностью иду к ним, впечатывая подошвы в шуршащий гравий.
– Кто тут? – это голос Аники, боевой и настороженный, она всегда готова дать отпор.
– Э… Это я, – отвечаю я смущенно и наконец выхожу к ним. Я так долго ни с кем не разговаривал, что голос звучит грубовато, напряженно и тускло. Я подныриваю под ветку дерева, и (спасибо изрядной порции джина) меня тащит вперед. И я вижу не Анику… А лежащую на траве девушку, кожа которой в густеющих сумерках кажется бронзовой.
– Привет, Тео, – здоровается она.
– Ты тут! Я думала, ты в отрубе! – выпаливает Аника. Она сидит на садовой скамейке, раскрыв руки для объятия, но понимает, что я стою слишком далеко, и тут же опускает руки. Она явно пьяна.
– Devo fare pipi![8] – мямлит она и, покачнувшись, встает на ноги.
Я опускаю взгляд.
– Привет, Магдалена. Едва тебя узнал.
Это Магдалена, моя Магдалена, подруга из детства. И вдруг меня начинают одолевать сомнения – а куда мне смотреть? И я таращусь на ее щиколотки. Изящные, с острой боковой косточкой. На ней льняной комбинезон; он расстегнут, и вся верхняя часть свободно свисает на бедра, а короткая белая майка задралась выше пупка. Я уверяю себя, что ничего этого не заметил.