Нью-Йорк. Карта любви

Итак, ночью мне не спится. Уткнувшись в экран, я, освещенная его голубоватым светом, копаюсь в Интернете до тех пор, пока в глазах не мутится. Просыпаюсь на рассвете и только тут понимаю, что уснула, уткнувшись в стол щекой и слюнявыми губами. Проклятье. Стряхиваю кошмарный сон о нижнем белье, трезвонящем телефоне и сверлящем взгляде Говарда, принимаю душ и легкий завтрак: только яйца, бекон и хлеб с маслом. После чего приступаю к аутотренингу, настоящему курсу аутотренинга: я – девушка с многочисленными достоинствами, наделенная недюжинным умом, я справлюсь.

Хотя принять все случившееся за последние сутки нелегко. Мне придется написать романтический путеводитель по Нью-Йорку, представляете? Говард, путеводитель, дедлайн, романтика, женские комедии… Я же не сделала ничего особенно плохого, чтобы заслужить подобный шквал неудач. Забочусь о котике, стираю белое и цветное отдельно (ну ладно, ладно, если не считать той вечеринки с Алвой и Си У), даже не придушила свою лучшую подругу, с которой дружила с детского садика, когда она спуталась с моим женихом. По-моему, на мне нет ни одного греха, нуждающегося в искуплении. Так какого хрена?

Следующие шесть часов я последовательно наливаюсь кофе, подъедаю остатки двух внушительных порций рыбных димсамов, купленных навынос, и составляю список заметок о квартале Нью-Йорка, с которого начались мои изыскания. Когда часы показывают приближение роковой встречи, принуждаю себя покинуть дом и прихожу туда, где мое терпение неизбежно должно приказать долго жить. Жду Мэтью Говарда напротив вывески лучшего городского гастронома, молясь, чтобы его убило молнией и он не пришел. Но на небе ни облачка. Вот он, пунктуальный, как смерть, выходит из метро, держа руки в карманах.

На нем опять джинсы и темно-серая толстовка поверх белой рубашки. За плечами черный, тяжелый на вид рюкзак из тех, в которых таскают профессиональное фотооборудование. Волосы небрежно растрепаны, но это лишь усиливает его кошмарное обаяние. Короткая бородка подчеркивает рисунок челюсти. К счастью, солнечные очки скрывают глаза. А я-то полагала, будто подобный цвет радужки встречается только в дешевых дамских романчиках.

Внезапно меня поражает странная мысль: Говард красив. Я это знала и прежде – ясное дело, я же не слепая и не лицемерка, – однако сегодня, в своей повседневной одежде, он красив по-настоящему. Увидев меня, он аккуратно снимает беспроводные наушники и здоровается:

– Добрый день.

– Будь он добрым, я не стояла бы тут с тобой, – огрызаюсь, не успев прикусить язык.

Хорошо, что я пообещала себе поменьше сегодня грубить, правда?

– Вижу, кофе ты уже напилась, – сварливо замечает он. – Значит, обойдемся без предложения позавтракать.

– Согласна. Не будем терять драгоценное время. Чем раньше начнем, тем раньше ты сможешь вернуться к своим многочисленным хобби, одно из которых, полагаю, ограбление магазинов канцтоваров ради пополнения запасов красных ручек.

– А твое – поиск телесных бесшовных трусов, чтобы носить под сомнительными нарядами.

Фыркаю и поджимаю губы:

– Даже отвечать не буду, много чести.

Он прячет наушники в белый футляр, и мы идем рядом.

– Митчелл, ты никогда не пробовала медитировать? Помогает успокоить нервы.

– Так ты это сейчас слушал? Дышите глубоко, представьте, что находитесь на пустынной равнине, а не в вагоне метро, полном потных грубых людей, откройте вашу сердечную чакру…

Он кидает на меня злобный взгляд, и мы выходим на Грин-стрит, к центру жизни СоХо.

– Нет, йогой я занимаюсь по вторникам. Кстати, йога тоже могла бы благотворно сказаться на твоей угнетенной психике.

– Жаль тебя разочаровывать, но я вовсе не угнетена, – вру я не моргнув глазом.

– Ну разумеется. – Мэтью подавляет смешок. – Как бы то ни было, поверь, медитация дважды в день работает отлично.

– Точно работает? – парирую я, с ужасом представляя, каким был бы профессор Говард, если бы ежедневно не пытался достичь нирваны.

Он щелкает языком:

– К твоему сведению, я слушал подкаст.

– Давай угадаю, – встреваю я. – «Все секреты высокобелковой веганской диеты». Или: «Как завалить ваших студентов на экзамене и не схлопотать пинок под зад».

Знаю, что перегибаю палку, но ничего не могу с собой поделать. Тем временем мы сворачиваем за угол и оказываемся между рядами старинных зданий, чьи фасады сияют многочисленными окнами и пестрят чугунными украшениями. СоХо – бывший промышленный район, превратившийся в самый модный квартал города и один из символов нью-йоркского стиля.

– Тебе не приходило в голову, что ты проваливалась на экзамене исключительно по причине плохого знания моего предмета?

– А тебе не приходило в голову, что, когда ты валил людей пачками потому, что никто из них не оказался в состоянии постичь твой предмет, возможно – подчеркиваю: возможно, – твои требования были завышены?

Он качает головой и бормочет что-то вроде:

– Нет, ты совершенно невыносима.

Если я отвечу, что он был плохим преподавателем, то покривлю душой. Мэтью Говард был одним из самых увлеченных преподавателей в университете, способным с первых же лекций влюбить студентов в свой предмет. И не только девушек, которые, думаю, массово находились на грани оргазма, когда он читал стихи или отрывки из романов. Проблемы начинались позже: Говард систематически валил народ на экзаменах из-за мелких ошибок, которые считал грубыми. Наши с ним отношения в этом смысле особый случай.

– И как ты планируешь действовать? – спрашивает он, прерывая течение моих мыслей. – Надеешься, что путеводитель напишется сам собой, пока мы будем прогуливаться, а ты – беспрестанно меня шпынять?

Вытаскиваю из сумки планшет и открываю файл, над которым работала ночью.

– А ты собираешься и дальше наводить на меня тоску или достанешь фотоаппарат? – не остаюсь я в долгу, награждая его презрительным взглядом.

Говард останавливается и пристраивает свою раздражающе аппетитную задницу на каменном парапете. Неторопливо, аккуратно извлекает из рюкзака хрупкую на вид машинку винтажного, если не сказать древнего, вида.

– О’кей, ты, конечно, преподавал литературу прошлого века, однако я надеялась, что тебе знакомы цифровые технологии.

У него в руках старый, похожий на жестяную коробку фотоаппарат с примитивным видоискателем, позволяющим заглядывать в объектив только сверху.

– Это «Роллейфлекс» два и восемь, – снисходительно, словно пятилетке, сообщает Мэтью. – Ни одна цифровая камера не может соперничать со скрытой поэзией, присущей кадру шесть на шесть.

Протягиваю руку, чтобы потрогать сию великую ценность, но он поднимает фотоаппарат так, чтобы тот оказался вне моей досягаемости.

– Он обошелся мне в целое состояние, ты недостойна его лапать.

– Не больно-то и хотелось, – бурчу обиженно. – Давай начинай уже работать. Вон мурал Роберта Хааса, – тычу пальцем в здание на углу Принс-стрит. – Это вроде ваш предмет, профессор.

Мэтью молча осматривается. Только вот какая странная штука: мне не нравится его молчание. Скажем так, молчание – одна из вещей, которые меня особенно тревожат, наряду с соевым бургером, людьми, гладящими носки, и теми, кто развешивает шмотки в шкафу по цвету. Когда растешь со старшими братьями и сестрами, первым делом учишься бояться именно такого: если они молчат, значит задумали какую-нибудь пакость. Беру быка за рога и решительно прерываю паузу:

– Слушай, давай я прочитаю тебе то, что написала о квартале. Так ты сможешь высказать мне свое непрошеное мнение.

– Строго говоря, раз ты меня попросила, мое мнение будет прошеным. А вообще, я занят.

– Ну да, стоишь столбом посреди улицы.

– Это часть художественного процесса. Фотографии не делаются с бухты-барахты, их нужно выследить, обдумать, прочувствовать.

Водит пальцами (рейтинг 18+) по черному кожаному футляру и внимательно оглядывает окрестности. Вокруг нас полно прохожих, кто-то занимается шопингом, кто-то спешит на обед в ресторанчик, которых тут множество.

– В таком случае я просто перечитаю заметки вслух, а ты думай о своих фотках, – заключаю я, раздосадованная его снисходительным тоном. – Однако позволь напомнить: ты не Дрессон.

– Его звали Анри Картье-Брессон, а не Дрессон, – поправляет Мэтью. – Кстати, прекрасный повод завалить незнайку на экзамене.

Последние остатки моего терпения растворяются в нечистом нью-йоркском воздухе. С меня хватит.

– Это если бы ты до сих пор оставался преподавателем, – отвечаю с издевкой. – Но насколько я понимаю, тебя уволили. Экая жалость! – произношу тоном таким же искренним, как моя любовь к овощным котлеткам.

Мэтью не отвечает. Он захватывает в кадр непонятные мне ракурсы, хотя так ничего и не фотографирует.

– «Акроним „СоХо“, – начинаю невозмутимо читать я, – образован от словосочетания „South Houston“. Этот квартал еще называют Чугунным из-за пресловутых „чугунных домов“…»

– Я бы написал «знаменитых», – перебивает меня Мэтью. – «Пресловутые» дают не тот оттенок смысла.

– Вмешиваешься в мою сферу, Говард?

– Лишь когда это необходимо, Митчелл. – Он отрывается от видоискателя и скалит зубы.

Прикусываю язык, решив не доставлять ему удовольствия.

– «Прежде район был почти исключительно промышленным, но сегодня любознательный посетитель не может не посетить этих гламурных улиц. Будь то Литтл-Зингер-билдинг в стиле ар-нуво, возведенный в тысяча девятьсот третьем году по заказу известной компании по производству швейных машин, или торговый дом Хевут-билдинг, построенный в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом, СоХо предлагает вам уникальные и аутентичные архитектурные образцы».

– Я мог бы указать на неуместный повтор «посетитель» и «посетить», но единственный комментарий, который приходит мне в голову, – скучища смертная. Сомневаюсь, что Шарлотта описается от восторга, получив сию выхолощенную туристическую брошюру.

– Не думала, что преподаватель из Колумбийского университета употребляет подобные вульгаризмы!

Наконец Говард щелкает затвором, но снимает отнюдь не фасад здания. Он фотографирует со спины пожилую пару, идущую под руку. Позади них виден кусочек Грин-стрит.

– Не трать впустую пленку, раз уж не удосужился перейти на цифру, – замечаю я, пока он поворачивает рычажок, готовясь сделать новый кадр.

– Какой оттенок смысла прилагательного «романтичный» тебе не удается уловить? В голове не укладывается, что ты окончила один из самых престижных университетов Америки, пусть и завалив мой предмет.

– Это же черновик, – оправдываюсь я, прижимая планшет к груди. – Над ним еще надо работать.

– Надеюсь. Читай дальше, не лишай меня наслаждения твоим бойким пером.

Так и не выбрав, толкнуть его под такси, дать пинка или просто сбежать, неожиданно для себя проявляю зрелость и продолжаю чтение, игнорируя критику:

– «Помимо архитектуры, СоХо предоставит вам самые разнообразные достопримечательности. Выбравшись за покупками в новый магазин „Гуччи Вустер“, расположенный на Вустер-стрит, шестьдесят три, вы можете сделать остановку под сенью моды и дизайна, посетив их библиотеку, где, вдыхая тонкий аромат бумаги, перелистать более двух тысяч томов, посвященных искусству и авангардной фотографии. В „Зоне“ вы найдете оригинальную креативную мебель для вашего дома, дабы увезти с собой нечто, насыщенное духом Нью-Йорка».

– Я засыпаю, Митчелл. Точнее, впадаю в кому. И вот еще что: у тебя серьезная проблема с прилагательными, – встревает Говард.

– «Как обязательный для посещения, мы особенно рекомендуем музей Гуггенхайма…» – продолжаю читать, немного повысив голос. – Разумеется, мы укажем все адреса, – комментирую я. – «Важным приложением к основной площадке, расположенной в Нижнем Ист-Сайде, является Новый музей современного искусства, основанный Марсией Такер. Это выставочное пространство для современных художников – их работы привлекают множество посетителей. Ни в коем случае нельзя пропустить и местные клубы. Для завтрака в элегантном французском стиле идеально подходит ресторан „Бальтазар“. Каждая пара должна отведать деликатесы, предлагаемые этой брассерией…» Тут я воздерживаюсь от замечания, что тратить полсотни долларов на яйца – полнейшее безумие, – поясняю я, пока мы с Мэтью неторопливо идем по Принс-стрит.

Его рука внезапно хватает меня за локоть, я в смятении поворачиваюсь и припадаю к статному профессорскому телу.

– Ты чего!

– Осторожнее! – рявкает он.

Только тут я замечаю, что едва не врезалась в огромный мусорный бак.

– Ой!

– Вместо того чтобы ойкать, лучше бы меня поблагодарила.

Мэтью отпускает мой локоть, и мы идем дальше. Там, где только что были его пальцы, остались красноватые пятна.

– Между прочим, ты кое-что упустила. – Он указывает на экран планшета с текстом.

– Просвети же, о мудрейший!

– «Бальтазар» – одна из локаций «Секса в большом городе», а именно серии, где Кэрри и Саманта ищут столик, но ресторан полон и поэтому…

– …Они не могут поместить свои гламурные зады в брассерии? – заканчиваю я, раздраженная тем, что его изыскания оказались глубже моих.

– Жаль тебя огорчать, но они помещают, да еще как. Саманта выручает официантку, дав ей «тампакс», и все складывается хорошо. Нужно обязательно упомянуть о сериале. К твоему сведению, это единственное, что может спасти твой топорный «черновик».

Он обозвал мой текст топорным? Только Мэтью мог выбрать столь неочевидное слово. Гордо задрав нос, вновь принимаюсь за чтение. Мой голос делается еще громче. Надо же дать ему понять, до какой степени мне плевать на его мнение.

– «Совершенно невозможно отказаться и от ужина в кафе „Фанелли“ – втором из наиболее старых городских ресторанов, где собиралась богема эпохи битников. Но если вы пожелаете провести романтический вечер, вам необходимо посетить клуб „Пегу“, заказать коктейль и попробовать любовь на вкус», – заканчиваю я с отвращением.

– Романтизм прям сочится изо всех пор. – Мэтью театральным жестом прижимает ладонь к груди. – Такая высокопарность и такой пафос встречаются на свете нечасто. Кстати, отправь жалобу в свой поисковик. Клуб «Пегу» закрылся несколько лет назад. Неприятно это тебе говорить, но ты по-прежнему поверхностная.

– Я настолько поверхностная, что решила сократить главу о Трайбеке. Упомяну лишь дома в неоклассическом стиле на Харрисон-стрит и спа «Античные термы», так что влюбленные парочки останутся весьма довольны. Все, абзац.

– По-моему, я не услышал ни слова о романтическом кино. Заказчиков не интересует архитектурный стиль, ты же в курсе?

– А ты в курсе, сколько деревьев погибнет, чтобы этот путеводитель напечатали?

– Собственно, что плохого тебе сделали ромкомы? Ты женщина фертильного возраста, должна быть воспитана на фильмах с Брэдли Купером и Робертом Паттинсоном, а «Пятьдесят оттенков серого» прочесть минимум десять раз.

– Косяком пошли клише и гендерные стереотипы, да, Говард?

– Подожди-ка, мисс Цинизм.

Он вновь хватает меня за руку и тычет пальцем куда-то вверх. Останавливаюсь и задираю голову.

– Ты целый час изводила меня своими бездушными писаниями, а вот об этом даже не упомянула. А ведь, по сути, только это здесь и достойно упоминания.

Мы стоим напротив дома номер 102 по Принс-стрит, довольно тихой улице. Непонимающе таращусь на фасад.

– Хорошо же ты исследовала тему, – брюзгливо ворчит он и начинает декламировать: – «Ты никогда не говоришь, что любишь меня». – «О чем ты? Я всегда это говорю!» – «Ты говоришь „Ditto“[2]. Это другое».

Тру лоб, заодно поправляя челку.

– «Я бы все отдал, чтобы прикоснуться к тебе», – продолжает Мэтью, пуча глаза, словно намекает: «Ну же, неужто не дошло?»

– Не хочу тебя огорчать, но, если ты до меня дотронешься, я вызову полицию.

Он сокрушенно качает головой:

– На третьем этаже находится квартира Сэма и Молли из «Привидения» – великой классики всех слезоточивых фильмов и вечнозеленой мелодрамы, – объясняет он таким тоном, будто перед ним идиотка. – Это единственный релевантный факт для всей твоей главы. Ты должна была упомянуть, что именно здесь расположена квартира главных героев самого известного фильма девяностого года. Тут они свили гнездышко, превратив заброшенный склад в очаровательный семейный уголок… Почему ты не записываешь?

– Не собираюсь выкидывать параграф о памятниках старины ради нелепых бредней о банальном здании только потому, что в нем сняли какой-то фильм.

– Как знаешь. Но если бы писал я, то воспользовался бы этой историей как мостиком для очерка о трансформации промышленного района в жилой и весьма фешенебельный, а также для пассажа о специфике «чугунных домов». Затем я бы дал картинку, как ее видела молодая пара, которая перебралась сюда жить, – точь-в-точь такая пара, как Сэм и Молли в начале фильма. Не забыв упомянуть улицу, где снимали трагический финал.

– Ты говоришь так, будто смотрел фильм, Говард, – поднимаю брови я.

– Шесть раз, – спокойно отвечает он. – Хотя, пожалуй, нет – семь. Моя бабушка, большая поклонница мелодрам, всякий раз заливалась слезами. Ей не нравилось смотреть телевизор в одиночестве, она говорила, что от этого чувствует себя старой и неприкаянной.

Ну дела. Образ профессора-гондона Мэтью Говарда, смотрящего мелодрамы, чтобы составить компанию своей старенькой бабуле, разрушает клише. Все равно что Ганнибал Лектор, спасающий брошенных щеночков лабрадора. Не знаю, поняли ли вы меня.

Примечания