На крыльях феникса
- -
- 100%
- +
– Знаю, что ты. Не жалей об этом. Иногда приходится убивать. Так уж получилось. Я не плачу, потому что нечем…. Слишком многого я повидал за эти годы. То, что случилось сейчас… трагично, но плакать мне нечем, – объяснил Тобиас.
Сказав это, он отошел ближе к полыхающей часовне, сел на колени, начал громогласно, но неразборчиво, молиться.
Себастьян остался один на один со своим горем, со своими слезами. Ему было сложно остановить поток эмоций. Из него ушла вся энергии, не было желания обдумывать произошедшее. Хотелось убедить себя, что это просто сон, что на самом деле ничего подобно в мире вообще не существует…
Однако перед глазами все время вставали мертвые собратья. Истинные собратья.
Сейчас их тела лежали неподалеку, но молодой паладин старался смотреть в другую сторону. Хотя какая-то неведомая сила все время подбивала глянуть на трупы. Посмотреть, уничтожая тем самым себя изнутри. Может, все дело было в этом гадком месте? В теневом демоне, невидимые ошметки чьей сущности все еще витали воздухе? Молодого паладина это не волновало. Собратьев уже ничто не вернет.
Себастьян ревел так отчаянно и так долго, что все-таки не смог дальше сдерживать свой желудок. Новопосвященного паладина согнуло пополам, и почти переваренная еда вместе со слюной и слизью вырвалась и забрызгала всю траву перед юношей. Он откашлялся и вытер рукой рот.
Себастьяну всегда сложно давалось сдерживать себя. Орден сумел поменять некоторые особенности характера, но ведь не весь характер в целом. Раньше юноша мог подолгу переживать любой пустяк, обижался на несправедливое отношение к себе, не мог видеть жестокости. Но все это – просто пылинка, попавшая в глаз, по сравнению с тем, что случилось сейчас. Когда рядом лежат мертвые собратья, когда в первый раз приходится убивать, когда рушатся все надежды, только тогда смертный осознает свои прошлые ошибки и начинает смотреть на всю свою жизнь иначе.
Себастьяна настолько засосали и вобрали в себя эмоции, что он не заметил и не услышал, как Тобиас прекратил молитву. Снова почувствовал на своем плече его руку.
– Хватит, Себастьян. Я понимаю, сейчас очень тяжело. Но нужно сохранить силы. Нам еще нужно на чем-то, на ком-то вернуться в Эйджгейт. Вставай, – Тобиас подал руку молодому паладину и тот, опираясь на нее, медленно поднялся на ноги.
Юноша впервые за несколько минут снова ощутил резкую боль в ноге и снова присел.
– Что такое? – спохватился старший. – Ранен?
– Д-д-да, – всхлипывая, невнятно ответил Себастьян, – Тот демон, тогда, когда я бежал в колокольню…
– Сейчас. Не бойся, – мастер напрягся, и сосредоточился. – Ляг на землю.
Себастьян осторожно прилег на траву, совершенно не обращая внимания на тот факт, что она им же испачкана.
– Только лежи смирно, – Тобиас снял с юноши сапог и наголенник и положил руку на рану.
Ладонь засияла синеватым, ярким светом. Живым светом. Светом Ординума. Он, как разгорающийся рассвет, бежал по опухающим венам левой руки мастера, вырывался из пальцев. Зрачки мастера расширялись, а из носа текла капля густой крови.
Юноша почувствовал приятное тепло, что пробегает по его ноге, затем движется через все тело. Это тепло, как и божественный свет, умиротворяло и вместе с тем придавало сил. Уже через несколько секунд Себастьян не чувствовал боли в ноге.
– Это то самое? – спросил он, когда уже поднялся с земли и надел сапог с наголенником.
– Да, – обессиленно ответил Тобиас. – Исцеление. Свет Ординума.
– Почему тогда вы ИХ не исцелили? – обвиняющее спросил Себастьян, у которого снова задрожал голос.
Тобиас посмотрел в глаза юноше и немного погодя ответил:
– Они умерли. Я не бог, чтобы дарить жизнь…
– Но вы могли исцелить их во время битвы! – едва не крича, высказал молодой паладин.
– Нет, не мог. Они умерли моментальной смертью. Если бы они жили еще хотя бы несколько секунд… Да и то бы все равно не спас. Исцелять кого-то во время битвы, а тем более такой, практически невозможно. На такие способности нужно смирение и сосредоточенность. А где они во время битвы?
Себастьян угрюмо склонил голову.
– Знаете, мастер… Я раньше недолюбливал Клайда и Стевина, холодно относился к Лаитону… Но сейчас я больше всего хочу, чтобы ОНИ жили… Чтобы они дышали… Они мои друзья… – прошептал Себастьян, снова начиная плакать. – Друзья…
– Я все понимаю. Они отправились к богам, они погибли как герои…
– Их забрало Небытие…
– Я думаю, что боги успели… Они спасли…
– А как же то, что вы сегодня говорили? Что не всегда оправданно бесстрашие…
– Да… Клайд был сильный и умелый парень. Но, если бы он не бросился на врага, то, может быть, нас осталось бы больше, чем двое… Его поступок сложно оценить как героический. Но все же это поступок.
– Вот именно! Поступок! А я боялся, я не сражался!
– Прекрати…
– Я прав сейчас, мастер! Я прав! Я должен был умереть! Я! Я должен был оправиться в Небытие вместо них! – отчаянно продолжал сквозь слезы кричать Себастьян и трястись всем телом, размахивая руками.
Еще несколько секунд назад Тобиас с трудом поднимался на ноги, ослабший от Света Ординума… Но сейчас замолчал и стиснул зубы. Затем вдруг ударил Себастьяна кулаком в челюсть. Юноша чуть было не отлетел на добрый десяток футов.
– Себастьян! Никогда, НИКОГДА, не произноси ничего подобного! Ты понял?! – гневно выпалил мастер.
Себастьян недоуменно кивнул, вытирая с губ кровь и сплевывая ее.
– Ладно… Прости, может я погорячился… – с жалостью произнес Тобиас. – но такие фразы постоянно выводят меня из себя… И собратья твои не внутри Небытия. Двое из них убиты сектантами, не Абсолютным злом. Лаитон… Уверен, Людские боги вытащили его из скользких лап Темных богов.
– Мне очень тяжело, мастер, – тихо пробормотал молодой паладин и присел на землю, держась руками за голову. – Я не считал всех их за собратьев, а тем более за друзей, а Клайда раньше вообще за врага принимал. Но теперь слишком поздно исправлять! Надо было пользоваться моментом, а я не пользовался… Да еще и стоял как трус, дрожал, боялся сражаться!
– Сделанного никогда уже не вернешь, – угрюмо пояснил мастер и присел напротив юноши, смотря ему в глаза. – Увы, но это так. Теперь просто надо научиться жить с этим. Это тяжело, но возможно. И вообще, Себастьян, перестань винить себя. Для каждого первый бой проходит по-разному. Одни умирают, другие живут. Ты выжил.
– Ценой чужой жизни… – грустно заметил Себастьян.
Тобиас промолчал.
– Это все моя вина. Я должен был защищать вас… Я отвечал за вас. Но не защитил. Новопосвященные никогда не погибали… Но так случилось, не спрашивай меня, почему боги забирают одних, а других защищают. Я сам не знаю. Я оставил этот вопрос еще года три назад. На него нет ответа в мире. Просто нет…
– Откуда вы знаете? – спросил Себастьян, у которого на глазах опять проступили слезы, а телом овладела холодная дрожь.
Тобиас замолчал. Он вскинул голову кверху и несколько минут смотрел на чистое, звездное небо, пробивающееся через густой, вонючий дым, заполоняющий округу. Новопосвященный паладин посчитал вопрос оскорбительным и хотел было попросить прощения, однако мастер начал говорить:
– Я не знаю, наслышан ты в ордене обо мне или нет. Не думаю, ведь там есть паладины достойнее Тобиаса Шумейкера… Я не всегда был одиночкой. У меня была семья, как у любого разумного существа. Любимая жена и маленький сын. Я подвергал свою жизнь опасности и риску, но всегда возвращался живым. Я видел смерть, много раз. Видел, как умирают и враги, и друзья, что обусловлено нашей профессией, к великому сожалению. Я, так же как и ты, отчаянно плакал по собратьям. Но однажды все эти смерти перекрыла одна единственная. Мой сын, шестилетний сын, – мастер незаметно смахнул слезу с глаз. – Погиб. Упал с крыши университета. Я не доглядел. Я хотел показать ему красоту города. Я не помню точно, что произошло, помню лишь маленькое тело, лежавшее на мостовой. Жена так и не простила мне эту смерть. Ей было тяжело смириться с горем и утратой, она ушла, и правильно сделала. Я хотел найти сыновей в вас, послушниках, но когда я заявил о своем желании, мастера только замотали головой: «Если ты не смог сберечь жизнь собственного ребенка, как сбережешь жизнь многих детей?». Я даже не стал спорить, все понял… А знаешь, что самое ужасное в этой ситуации?
Себастьян испуганно замотал головой.
– Некому мстить. Только себе или богам… Но мстить себе – глупо. А богам еще глупее. Знаешь, вопреки мнению многих, месть все-таки облегчает, может не намного, но облегчает. Наши собратья отмщены, мы должны вернуть их в Эйджгейт, предоставить ордену, а затем предать земле со всеми почестями. Это самое большее, что можно сделать для павшего товарища.
– Мастер… – обратился к Тобиасу Себастьян и заглянул ему в глаза.
– Да?
– Я больше никогда не допущу подобной ошибки… – пообещал молодой паладин.
– Я рад, что ты все осознаешь, – ответил старший, улыбнулся, поднялся с земли и оглядел территорию, укутанную темнотой.
– Надо поискать транспорт, – предложил Тобиас и посмотрел вдаль.
Себастьян утер слезы и поспешно встал.
– Нет, ты оставайся здесь. Наверняка в трапезной есть лопата. Я хотел бы, что бы ты похоронил лошадей. Только сделай это за территорией, пометь могилу камнем… Бедные животные, они смерти ничем не заслужили.
– Я сделаю, мастер… – пообещал молодой паладин.
– Хорошо, Себастьян. Я пойду, сомневаюсь, что удастся встретить на этой дороге хоть одно разумное существо, но иначе никак…
С этими словами Тобиас открыл ворота и ушел по дороге на запад. И Себастьян уже не видел его слез.
***
В каждой жизни наступает переломный момент. Он может кардинально изменить сознание, перевоплотить разум и переродить душу. Судьбы разные, но почему-то зачастую такой момент действует крайне жестокими методами, которые практически невозможно выдержать. Почему?
Тобиас держался за ранение на лбу. Его вылечить уже не удастся. Тобиас повертел в дрожащих руках медальон в виде крылатого колокола.
Старший паладин больше никогда его не надет. Грандмастер сорвет медальон с шеи. Себастьян сидел в телеге, прислонившись спиной к стопкам перевозимой ткани, и размышлял над всем этим. Он ненавидел себя. Он вспоминал, как не хотел видеть своих собратьев, как отстраненно и холодно относился к ним. Еще вечером прошедшего дня можно было все исправить. Завести, наконец, разговор, сменить свое отношение к собратьям на более доброе и снисходительное. Но менять себя не хочется никому, судьба заставляет делать это насильно.
Сейчас три собрата лежали совсем рядом, накрытые тканью. Себастьян понимал, что это лишь пустые тела, которые скоро начнут гнить под толстым слоем черной земли. Их уши уже не способны выслушивать покаяния и извинения, а глаза не увидят искренности чувств. Если бы некромантия не была черным колдовством, энергией Темных богов и Абсолютного Зла, богохульством, то юноша бы начал помышлять о ней.
Еще недавно молодой паладин не понимал, какая жестокость существует в мире. Писал себе стихи, бренчал на лютне, прогуливая занятия. Он не знал, как иногда приходится прогонять из себя чувство жалости и милосердия, чтобы победить. К Абсолютному злу испытывать его нельзя. Это богохульство, худшее, чем дотлевающая часовня. Никакого милосердия. Никогда!
Себастьян знал о смерти, но не познавал ее, не ощущал ее присутствие своим нутром. А прошедшая ночь показала много смертей. Они, как болотные змеи, обвивали и пережимали легкие и врагам, и друзьям. Они не оставили даже животных…
Когда юноша в темноте искал лопату и копошился в сарае, он наткнулся на еще одного пострадавшего от такой жестокости. Тот самый рябой мальчик, что служил при часовне. У него был распорот живот, а из этой раны торчали внутренности.
У каждого теперь своя могила. Мальчик и лошади, что погибли беспричинно, как случайно попавшие под руку агрессора, лежат под землей, в забытом и пустующем месте. Друзья, паладины, будут погребены на городском кладбище.
Вокруг их могил соберутся родные, мастера, собратья, будет звучать старая героическая песня и слова заупокойной молитвы. А враги… Они сожжены вместе с придорожной часовней. От них остались только горсточки пепла, который смешался с древесным углем и теперь будет развеян по ветру и забыт. По крайне мере, молодой паладин хотел в это верить.
В судьбе менестреля всего этого нет. Никто не умирает, и необязательно убивать. Менестрель лишь в собственном воображении видит, как стихия огня раскидывает свои щупальца, жадно вбирая в себя возведенные строения. Поэт чувствует жар от пламени в камине или костре, а не жар огненного безумства. Все это можно услышать или прочитать, достаточно даже просто подумать, представить. Паладину же приходится быть участником событий.
И сейчас, слушая ворчание хозяина телеги, управляющего лошадьми, быстрый цокот копыт и скрипение колес, юноша с полной уверенностью осознавал, что готов быть таким участником. Петь с помощью меча, а не с помощью лютни.
У каждого своя могила. Повторилось в сознании юноши. А у него своя, где он похоронит прошлую жизнь. И пусть на ней прорастет роза, покрытая острыми шипами, которыми новопосвященный будет, не испытывая жалости, не проливая больше слез, разить Абсолютное зло. Разить!
Разить!
Разить!
Себастьян видел, как рассвет приходит с востока, окропляя верхушки облаков. Но больше не находил ничего прекрасного в этом. Одно желание переполняло юношу. Желание догнать упущенное, добиться такого же мастерства, как Тобиас, доказать себе и Людским богам, что смерть собратьев не была напрасной.
Он отчаянно клянется в этом.
Интерлюдия Вторая
Дождливый день. Траурная тишина. Пустой дворец. Статуи фениксов. Серебро потускнело, камень осыпался. Гул набата, словно завывания ветра. Прощальная молитва.
Ибо погибли паладины. Погибли поборники Ординума. Погибли новопосвященные. Убиты те, кто бороды еще не бреет.
Жилая башня. Мрак кельи. Она почти каморка. Повсюду клочки бумаги, постель залита чернилами. Поломанные перья. Вишневая лютня. Творение мастера и порванные струны.
Потрескивает поминальное пламя. Эхом раздается стук шагов рыжеволосого мастера-паладина. Он идет один.
Осторожно открывает дверь в келью. Ворошит в ней мусор. Разруха и хаос там, где была жизнь. Мастер-паладин идет к дворцу.
Тишина. Только отчаянные крики, стук и звон меча. Ступеньки вниз, вниз. Чад факелов, подвал.
Изрубленное чучело. Поваленные мечи, сломанные напополам бакены. Запах крови, запах пота.
Юноша, обнаженный по пояс. Спутанные грязные космы спадают на плечи. Он, не переставая бьет чучело со всех сторон. Рычит как волк, плюется как пес.
«Себастьян…»
Мастер-паладин делает шаг вперед. В ответ лишь новые удары. Меч гнется. Юноша бросает его об стену.
И ноги юноши подгибаются. Колени разбиваются о пол. Лицо закрыто руками. Ладони мокрые от слез…
История вторая: Трактиры и крылья
Глупец тот, кто думает, что бесы обитают лишь в Небытии! Зайдите в любой трактир! Да, вы, напыщенные и нарумяненные вельможи в шелковых трусах! Зайдите в трактир! Да там бесов больше, чем глистов в ночном горшке! И они еще и пьяные…
Николас III «Трезвенник» из Лексианов.
Зима, морозная и снежная, когда по ночам метель потоком несгибаемой силы проносится по широким улицам города, срывает ставни, а днем пушистый и крупный снег, подобно палантину, накрывает крыши домов и заставляет их обрушиваться под весом в сотню фунтов, захватила город Эйджгейт.
Недаром второй месяц зимы прозвали Колдмансом! Тепла от каминов и печей едва хватало, бездомные и бедняки погибали от обморожения, а дворняги бегали исхудалые, изнывающие от голода настолько, что не гнушались лакомиться плотью смертных. Они выли, рычали и лаяли словно волки, замечая добычу.
И сейчас, когда вой собак предвещал чью-то скорую смерть, человек среднего сложения и среднего роста, укутавшись в меховой плащ, вышел из парадной самой большой густонаселенной многонаселенной инсулы в городе, называемой Амфитеатром.
Ибо когда-то, еще до того как на трон сел прапрадедушка нынешнего короля, амфитеатр был заполнен не комнатушками, а трибунами.
Человек огляделся по сторонам, щуря глаза от щиплющего ветра и порхающих снежинок и прислушался.
Звуков во дворе было великое множество. Звенела сталь, кто-то истошно кричал от боли, кто-то ликовал. Рычали львы, кричали грифоны под аккомпанемент толпы и громкие, сотрясающие сам амфитеатр, аплодисменты.
– Убей! Убей! Убей! – ревела толпа.
Человек не стал удивляться, он привык. Когда-то в этом кругообразном дворе Повсюду был желтый песок.
Нет, не желтый, а алый.
Внутри инсулы, бывшего амфитеатра, погибали гладиаторы. И кровожадные зрители, затаив дыхание, следили за их гибелью. Победителя славили, побежденных скармливали хищникам. И так продолжалось до тех самых пор, пока гладиаторские бои не были запрещены указом, а амфитеатр (сооружение слишком красивое, чтобы его разрушать, и слишком великое, чтобы оставлять его заброшенным), постановлением городского совета не был превращен в жилую инсулу.
Глядя на заснеженные колоннады, арки, украшенные резьбой, и обнаженных каменных воинов, держащих свод кольцеобразной крыши, человек мысленно одобрил решение властей. Он натянул сильнее капюшон плаща, хватаясь за серебристую фибулу в виде феникса и, в последний раз вслушавшись в шум призрачных боев, вышел на большую улицу и беспокойно ухватился за оголовье меча, что болтался на бедре.
Призраков не существует, правда?
Вера в Людских богов отрицает загробную жизнь подобного характера. Умерший отправляется (если жил достойно и не был убит Абсолютным злом) в Чертоги богов, где Ординум восседает на троне из солнечного света, либо, (если жизнь была наполнена преступлениями и грехами), в Небытие.
А там, вечно голодные Темные боги с удовольствием разорвут жалкую душонку.
Человек считал, что лучше призраки, чем Небытие.
Но мечты и желания – удел несмышленых детишек, катающих по полу деревянных лошадок на колесиках. Разумом человек понимал, что никогда и никому не встретить здесь, в Поднебесье, умерших родных, погибших друзей. Единственное, что от них осталось, это образ, запечатленный каким-то художником в воздухе, образ, что носит название фантом. Такой же фантом во дворе Амфитеатра – ожившая, но однообразная картина древних событий.
Когда человек оставил фантомов позади и миновал несколько одинаковых улиц, а затем затянутый льдом идеально круглый пруд, ветер стих и крупицы снега перестали бить по лицу. Они падали медленно и равномерно. Мужчина больше не кутался в плащ, и прохожие могли приметить и меч, и стеганую защиту и, самое главное, гербовую накидку с алым фениксом по центру.
Но никто не обращал внимания. Беспокойные матери уводили детей с замерзших улиц, стражники лениво шагали, загребая ногами снег: патрулировали город.
Торговцы закрывали свои лавки. Из их уст доносилась брань. Собаки сворами бегали по закоулкам и рылись в отбросах.
Человек не глядел по сторонам, предпочитая смотреть под ноги и думать. Он вспоминал, какой была прошлогодняя зима. Тогда горожанам пришлось туговато. Ударили сильные морозы. Эйджгейт превратился в Земли Ледяного Тумана. Поставка пищи была прекращена, реку Бернинтайм покрыл толстый слой льда. Корабли и лодки просто не могли привезти продовольствие. А снежные заносы мешали доставить его по суше.
Горожане замерзали прямо в своих домах. Кое-кто обезумел от голода настолько, что пожирал собственных детей. Один кузнец съел свою дочку, не вынимая из колыбели. Он прирезал ее ножом, которой только что выковал.
Прошлой зимой человек вызвался патрулировать улицы Эйджгейта, но получил отказ. Этой зимой вызываться надобности не возникло. Он был рад тому, что Колдманс выдался терпимым. Теперь мужчина мог по собственной воле двигаться вверх по улице Уильяма Складчика, ища глазами вывеску «Дубовый трактир».
«Дубовый трактир» имел славу дешевого трактира, не с самым лучшим обслуживанием. Его давно облюбовали простые жители Района торговцев. Дешевые блюда и бесплатный, некачественный алкоголь по выходным. Раньше можно было хоть целый день травить свое тело, однако, капитан городской стражи настоял на том, чтобы посетителям давали не больше одной стопки самогона в день. Такое решение было обусловлено тем, что после выходных его подопечным приходилось усмирять особо буйных пьяниц.
Человек в гербовой накидке с фениксом никогда не посещал «Дубовый трактир» за свои двадцать лет. И не посетил бы еще двадцать, если бы не друг. Которому, как он сам выразился, требуется помощь. Помощь паладина.
Когда перед его глазами предстало старое кирпичное здание, с облупившейся черепицей и с вывеской, что изображала оживший дуб, вливающий себе в рот какое-то пойло, желание посетить заведение отпало окончательно. Да еще, к тому же, с крыши свалился снег и упал прямо ему на голову. Человек только недовольно посмотрел наверх и отворил массивную дверь, заходя внутрь.
После мороза, стоявшего снаружи, тепло помещения, создаваемое жаром камина, свечей и кухонных печей, было самой настоящей отрадой. Человек несколько повеселел, отряхнул ботинки, избавился от снега на плаще и снял капюшон. Мужчина внимательно оглядел квадратный, маленький зал харчевни. Создавалось впечатление, что это не трактир, а ведро с рыбой – настолько много народа здесь помещалось.
Столы возле окон были сплошь заняты хохочущими компаниями, в каждой, как на подбор, было по пять человек. Эти люди без остановки хлебали что-то вроде пива (паладин не разбирался), рассказывали друг другу байки, рассуждали о своей нелегкой жизни, жаловались на безумный мир и отсутствие хорошей работы. Иногда они начинали что-то доказывать, стуча кружкой или кулаком по грязной столешнице. Некоторые мужчины, уже успевшие пропустить несколько кружек, лежали под лавкой, или же уткнулись носом в миску с едой.
В дальнем углу помещения, возле стойки, сидело трое орков, одетых в черные полушубки. Среди людей ходило мнение о том, что орки самые невоспитанные, буйные и необузданные. Однако сколько человек не бывал знаком с представителями орочей расы, не мог подтвердить подобный слух. И ему было известно, что драки в трактирах начинали именно люди. А орки применяли силу только в случае серьезного оскорбления. Правда, организм зеленокожих своеобразно реагировал на алкоголь. Для того, чтобы потерять голову, им хватало и трех кружек, например, браги. У себя на родине, в Степях зноя, никто из их сородичей не держал у себя в шатре из шкур и кожи алкоголя, и причиной тому было полное отсутствие ингредиентов для его создания.
За соседним столом сидела парочка полнотелых дворфиек со своими бородатыми и кряжистыми мужьями. Они выпивали по большой кружке, а затем, ругаясь и язвительно шутя, просили принести еще. Наверное, дворфы был единственным на свете народом, в котором женщина была способна перепить мужчину.
От столов, заполненных дворфами, всегда было слышно больше всего бранных выражений, но брань их скорее забавляла, они не выказывали при помощи нее агрессию и ненависть. Дворфы предпочитали ее выражать при помощи секиры и топора. И надо сказать, это было гораздо эффективнее.
Среди всех посетителей «Дубового трактира» мужчине не встретились только эльфы. Ни лесных, ни высших… Но они ему и не требовались. Человек искал своего друга, необычного даже для Эйджгейта, друга.
Возле одного стола, стоящего в самом центре помещения, столпилось больше народу, чем было за всеми остальными столами вместе взятыми. И, кажется, человек понимал, какая причина могла послужить этому. У этой причины есть имя, и есть фамилия.
Божественный поборник решил протиснуться поближе к столу, желая разглядеть происходящее, но спины местных посетителей загораживали весь обзор.
– Простите, можно мне пройти, – вежливо обратился человек к невысокому мужчине.
Тот обернулся. У него было неестественно красное, одутловатое лицо, покрытое недельной щетиной и длинные волосы, спутанные в колтуны. Он поглядел на человека сонными и пустыми глазами, внутри которых летали хмельные бесы, прибежавшие туда из какого-нибудь бес-трактира. Эти глаза приметили на серебряный медальон в виде крылатого колокола, и мужчина медленно и невнятно пробормотал:
– Это… как там тебя, паладинер… Что, разве Ординум не запрещает предаваться греху… этих… как их? Развратных игр?
Впереди, за спиной мужчины, за столом кто-то прыснул от смеха и клацнул зубами.
Человек, по ошибке названный «паладиниром» вместо «паладина» (хорошо хоть не рыцарем) улыбнулся, не предавая значения сказанному:
– Греха в нашей жизни не много. Всего не обойдешь.
– Это верно, это верно… – согласился мужчина, поднимая указательный вверх. – Ты осторожнее… а то проиграешь все свое… это, ну ты знаешь… емуищиство.