Физкультура и литература

Урок труда

Однажды в один убогий зимний день, после бесконечных издевательств, чаша терпения переполнилась. Шел урок труда. Нас, как всегда бесцельно и бесполезно, пытались научить делать что-то своими кривыми руками. Будь то ножка от стула или резная фреска. Итог был один – у нас всегда получалось дерьмо на палочке. Вообще, на уроках труда стоит заострить особое внимание. Это был не просто урок, это была возможность сделать что-то из ряда вон выходящее. Мы сходили с ума, стояли на головах, орали, гремели и делали ужасные, для учителя, вещи. Обычно учителями трудов были люди, утратившие веру в себя, пропащие алкаши, брошенные, оставленные у разбитого корыта, избитые жизнью, прокисшие, насквозь прогнившие люди. Неудачники. Выглядели они соответствующим образом. Лохматые, грязные, с потухшими красными глазами, с тошнотворным дыханием перегара, уксуса, лука и чеснока. С чёрными по локоть руками, с кровавыми мозолями, гноящимися трещинами, с отитом, стоматитом и конъюнктивитом. Full house6. Полный комплект. А мы, то есть детишки, были беспощадны и жестоки. Нам было плевать на чью-то сломанную, исковерканную жизнь. Главное – посмеяться и повеселиться от души. Хотя, никакой души у нас и в помине не было, а вместо нее была сплошная черная дыра. Дети – самые жестокие существа на свете. Неосознанно, конечно. Так получается. Если бы они осознавали это, то было бы ещё хуже.

У учителя был личный журнал посещений, который он держал на своём столе. В нём он писал буквы "н" тем, кого не было на уроке и ставил оценки тем, кто каким-либо образом их заслужил. Учитель часто покидал своё загаженное мухами место. Он подходил к ученику и с помощью лобзика, молотка, зубила, наждака, или бензопилы наставлял его на путь истинный. Или же он уходил в подсобку, чтобы сделать пару глотков водки или бензина. Ведь учителям трудов практически официально разрешено выпивать на рабочем месте. Скорей всего, им это вверяется в обязанности. Однажды, после возвращения на своё место, учитель решил полистать свой журнал. Он подвинул журнал к себе. Но тот остался на прежнем месте. Трудовик не поверил своим воспаленным глазам. Рукам он верил всегда. Еще никогда они его не подводили. Он с лёгкостью и ловкостью стругал, пилил, шинковал, связывал, рубил и крошил все, что попадалось ему под руки. А вот узкие щели глаз, густые ресницы, корки на глазных яблоках и лопнувшие капилляры могли сыграть с ним злую шутку. Чтобы снять наваждение, он соединил два плюс два. Две руки и два глаза. Яростное растирание. Количество крови в глазах увеличилось. Фокус стал резче. И он повторил попытку. Каково же было удивление, когда он обнаружил, что процедура продирания глаз не сработала. Журнал остался на своём месте. Руки сотворили крестное знамение. Учитель недоверчивым взглядом обвел класс. Ага, класс, конечно. Мастерская папы Карло, не иначе. Учитель обвел взглядом мастерскую. Все ученики сделали вид, будто усердно трудятся. Стучат молотками по заготовкам, крутят гайки, отесывают полена. Но, исподволь, мы вели наблюдение. Слежку. Он был у нас на мушке. Учитель встал и обошел вокруг стола, по периметру, не отрывая взгляда от непослушного журнала. Может быть, он даже насвистывал какую-нибудь старую мелодию в стиле Фрэнка Синатры7, но из-за общего грохота ничего было не разобрать. Он сделал круг, подошёл к ученику, показал ему, как правильно пилить напильником и, как ни в чем не бывало, вернулся на своё проклятое место. Там он стал пилить взглядом непослушный журнал. Почесал за ухом, потом залысину. Смочил ядовитой слюной пальцы и потянулся к журналу. Тот как лежал на своём месте, так и остался. Как пригвожденный. Трудовик, словно обжегшись, резко отдернул руку. Он ещё раз взглянул на эти никчемные культяпки. Встал. Сходил в коморку. Тяпнул. Вышел с руками, обсыпанными белым порошком. «Кокаин», – подумали мы. На самом деле, это был тальк, но версия с кокаином нам нравилась больше. В кровавых глазах застыла решимость. Вызов принят. Учитель твёрдым пьяным шагом подошёл к столу. Контроль движений на максимально возможном уровне. Координация канатоходца. Он сложил руки в "замок", выгнул. Раздалась треск, затем трещотка. Суставы станцевали чечетку. Артрит дал о себе знать. Боль исказила, и без того искаженную мукой, физиономию. Он был воистину страшен. Кое-как высвободив пальцы из "замка", трудовик обеими руками схватился за журнал. В этот момент он походил на тяжелоатлета, делающего попытку рывка штанги. Ноги широко расставлены, согнуты в коленях, глаза выпучены, взгляд застыл, мышцы напряжены, судорожный выдох. Раз, два, три, пошёл! Воздух засвистел как из ниппеля. Атмосфера накалилась. Все замерли на своих местах. Даже яростные молотки зависли над обреченными шапочками гвоздей. Слышно было, как лопаясь, рвутся сухожилия. Мгновение ничего не происходило, но только лишь мгновение. Трудовик неимоверными усилиями поднял журнал. Но не только журнал, но и весь стол. Секунду он держал его на воздухе, глядя бессмысленным взором во тьму безысходности, но тут же силы покинули его, и он с грохотом уронил сто килограммовый стол на пол. Весь класс сотрясся от хохота. Благо, что учитель в это время находился на грани жизни и смерти, и ничего не слышал, и не видел. Несколько микроинсультов в его мозгу сделали своё дело. Трудовик сполз на стул и завис в космической прострации. В это время прозвенел звонок с урока, и мы гурьбой бросились из мастерской, оставив учителя у прибитого гвоздями к столу журнала. Жестокая шутка, жестокие дети. Но тогда для нас это казалось невероятно смешным. Да, и сейчас тоже, если не быть моралистом. Как говорят в фильмах: «В этой картине не пострадало ни одно животное». Могу сказать: «В этом рассказе не пострадал ни один трудовик». Через пять минут он уже пришёл в себя, пил водку, матерился, выдергивая непослушные гвозди из журнала. Мне кажется, он был счастлив.

Журналы

Несколько слов о журнале. Состояние его было не столь радужным, а точней и вовсе безнадежным. Десять сквозных колотых ранений в брюшную полость. Внутренности перебиты и разодраны в клочья. Огромная кровопотеря. Отодрав журнал, учитель не стал мучить его, делая операции, зашивать капроновыми нитками и склеивать эпоксидным клеем. Эти процедуры лишь на короткое время продлили бы ему жизнь, но никак не спасли. Поэтому учитель, утерев слёзы и выделения из носа, предал это изнахраченное, изувеченное, изуродованное тело матушке земле. Откуда пришёл ты, туда и уйдёшь.

Вскоре, окончательно окрепнув после чудовищной утраты, трудовик завел новый журнал. Он назвал его – «Тайсон». Шучу. Жил в моем доме парень, у которого постоянно менялись собаки. Не знаю, куда девались предыдущие. Они просто исчезали, а на их месте появлялись другие. Все собаки были разных пород, а вот кличка у них была одна – «Тайсон». Видимо, мой сосед не знал других кличек.

Новый журнал обладал сильным характером и стальной нерушимой волей. Он навёл порядок в классе. Нет, конечно, это всего лишь куча бумаги, как она может навести порядок в анархии анахронизмов уроков труда? Ничто не мешало нам пользоваться журналом в корыстных целях. Когда учитель покидал свои нары, чтобы поддаться греху в своём закутке, ученики срывались со станков, бежали к столу, открывали журнал и ставили себе "пятерки". Ничего ужасного или отвратительного. Банальная хитрость, которая не нанесла никому вреда. Кроме наших будущих жён, конечно. А значит, и нам самим. Значит, вред все же был, но с замедленным механизмом действия, как яд. Неумение вбить железный гвоздь в бетонную стену ещё никого не делало плохим мужиком. И меня это не обошло стороной. Буквально недавно, со стены в моей квартиры сорвалась репродукция картины "Искушение святого Антония" Сальвадора Дали8. Ну и жена давай меня пилить: «Повесь да повесь». Заколебала. «У меня инструмента нет» – лучшая отговорка по версии журнала "Что делать, когда твои руки произрастают из задницы". Но у меня, по правде, нет перфоратора. Есть древнеславянская дрель, которую можно использовать только лишь в качестве орудия пыток. Ничего, кроме человеческого тела, она не просверлит. А стены у нас в квартире из монолитного бетона. Дрель досталась от отца по наследству. Больше он ничего не оставил. Как ничего, собака ты неблагодарная?! А криворукость как же? Он многое мог сделать с помощью своих рукавиц, или как он их называл – "верхонок". В отличие от меня. Но это "многое" выглядело настолько вычурно, уродливо и незатейливо, что невозможно было сдержать рвоту. Но вернемся к упавшей картине. Что же делать и как быть? Убираем картину в шкаф и умываем руки. Нет, значит и не было.

Унитаз

Недавно потек унитаз. Зачем и с какой целью он это сделал, неизвестно. Начал течь и все. Как японцы без объявления войны, использовав эффект неожиданности. Капля за каплей. А там и лужица набегает. Приходится постоянно выжимать тряпку. Я вызвался решить проблему. Ну как вызвался, жена сказала: «Почини!» – и закрыла за собой дверь. Несколько дней мне никак не удавалось заехать в магазин и купить жидкий силикон. Устав слушать откровения в свой адрес, я уличил в графике несколько минут и купил. Придя домой, я с горделивой осанкой продемонстрировал жене, кто в доме хозяин. Сразу же был получен приказ к атаке. Я надел перчатки и принялся за дело. Жидкий силикон с ядовитым запахом, от которого сразу начинает болеть голова. Ничего, потерпим. Я наскоро замазал предполагаемое место течи, снял перчатки и с торжествующей грацией победителя вышел из нужника. Торжественно проследовал к дивану и лёг на хозяйское ложе. Осталось только позвать рабов с опахалами, когда вдруг, неожиданно, заказчик, принимавший работу, криком вызвал меня на ковёр, а точнее на туалетный коврик. Злополучная дыра продолжала сочиться. Капля за каплей, как кровь из глубокой раны. «Ты ни хрена не сделал! Давай ещё раз, только в этот раз не промахнись», – сказала жена и, не промахнувшись, вмазала мне подзатыльник. Я поспешил обратно за силиконом, который уже успел убрать в самый дальний угол захламленного шкафа. Вернувшись на Аустерлицкое поле, я пал на колени и стал выискивать рану в вонючем теле унитаза. Действуя наверняка, я не стал полагаться на перчатки. О чем впоследствии и пожалел. Выдавив толстый слой герметика на указательный палец, которому на роду было написано нажимать на клавиши рояля, а не совать куда не попадя, я промазал место прикрепления гофры. И для полной надёжности, повторил процедуру ещё раз. Когда я вытащил руку, то пальцы на ней были безнадёжно склеены и напоминали лапу мертвого ламантина. Минут двадцать ушло на то, чтобы избавить кисти от герметика. Столько же времени потребовалось воде, чтобы избавить унитаз от результатов моих трудов. Ликующе взглянув на предмет своей гордости, я молниеносно пал духом. Проклятие! Иософат! Будь проклят сантехник, занимавшийся установкой этого, проклятого богами, унитаза! Я проиграл этот бой, но еще не проиграл войну. Один – ноль в пользу унитаза. Конечно, стыдно проигрывать такому сопернику, но я засунул свою гордость в победителя, и она потихоньку стала из него сочиться. Жена ещё немного пооскорбляла меня, но видя, что я впал в летаргическую апатию, и что её слова не достигают цели, прекратила. На следующий день, я перекрыл воду в квартире, тем самым перекрыв кислород самой течи, и уехал на работу. С утра мне было не до шпаклевания. Я должен накопить силы для следующего сражения. Это не бегство, это организованное отступление. К счастью, ближайшие несколько дней мы жили у тёщи. Мои раны постепенно зажили и покрылись тонкой коростой. Силы вернулись, и я двинул свои ступни к подножию Олимпа. Не буду описывать вторую попытку, так как и она не увенчалась успехом. Я был разбит по всем фронтам. Даже отцовская дрель не помогла. Жена смеялась мне в лицо. Унитаз тек мне под ноги. Мужское достоинство пошатнулось. Я разочаровался в себе. Руки мои склеены, мозги свернулись. Жена предложила вызвать настоящего сантехника. Собрав последние крупицы воли, я отверг ее постыдное предложение. Я заставил себя продолжить бой. Но только не сегодня.

Я выработал план. Забрал семью из квартиры на несколько недель. Перекрыл воду. Пусть все подсохнет как надо. Я грешил на то, что в первый раз я замазал не то место. Во второй раз, не дав засохнуть силикону, мы сразу же стали справлять нужду. Тем более, у жены маленький мочевой пузырь. Это то же самое, что заставить трехногую собаку выступать на лошадиных скачках. Не потянет. Настал момент истины. Бог любит троицу, как говорят. Либо он, либо я. И я воскликнул: «Но пасаран, писсуар!». План таков: я должен использовать оставшиеся полтюбика и замазать унитаз с головы до пят. Чтобы и комар носу не подточил. Используя только свои силы, я шёл на риск, но он был оправдан. На кону была моя честь и достоинство. Святая святых мужской природы. Когда я приступил к делу, унитаз был сух, как старуха, смотрящая порнографию. Никаких луж и капель. Знойная пустыня. В этот раз я не жалел ни себя, ни силикон. Щедрыми мазками, как художник, я наносил шмат за шматом на эмалированную поверхность своего врага. Процесс не из приятных, я вам скажу. Склизкие, липкие пальцы, удушающая вонь химикалий. К концу процедуры на задней части унитаза не осталось ни одного живого места. Все было залеплено, заклеено и замазано. Из силикона я сделал своему врагу хорошую, но не слишком красивую грудь. Красота не имеет значения, если она не видна. Главное – качество, а не количество.

Через неделю, вернувшись на место брани, я снял бинты и пластыри. Произвел косметический осмотр. Швы затянулись и покрылись свежей розовой кожицей. Выглядело не так уж и плохо. Настал момент истины. Я включил воду и стал ждать. Каждая секунда казалась вечностью. Вода постепенно заполнила бочок. Глубокий вдох, продолжительный выдох, и я нажимаю на кнопку. Сработал смыв, вода с долгожданным рёвом ринулась в утробу канализационных труб. И ничего не произошло. Ни одна слезинка не скатилась по суровому эмалированному лицу. Я упал ниц и распростер руки, обняв своего бывшего врага, а ныне друга. Свершилось! Справедливость восторжествовала! Мой гений победил. Вот оно – мужское слово. Мужик сказал, мужик попытался сделать, и, в конечном итоге, мужик сделал. Теперь можно было возвращаться домой. Я съездил к тёще за женой. Попытался уверить её в полной капитуляции унитаза. Для полноты картины пришлось поклясться сердцем матери, дать зуб на вырывание и голову на отсечение. Тёща поверила с трудом, но все же согласилась вернуть мне свою дочь. Не знаю, чего жене хотелось больше: увидеть результат моих трудов, или же удостовериться в полной некомпетентности меня как мужа. Как бы оно не было, пришлось отдать мне должное. Я справился и чувствовал себя как Арнольд Шварценеггер на "Мистере Вселенная9" в 1967 году. Но что значит его победа по сравнению с моим триумфом? Своими мускулистыми мышцами он может только мышей пугать и глупых девочек привлекать.

Мышцами течь в унитазе не заткнуть. Здесь нужно кое-что другое. А именно – силикон. Хочу выразить ему огромную благодарность. Без него вся работа была бы проделана впустую. Заклеить течь воздухом абсолютно невозможно. А я был всего лишь жалким инструментом в его великих руках. Благодаря ему у меня снова есть жена, хороший секс и пара любовниц. На работе ко мне стали обращаться по имени-отчеству. В кошельке стали водиться самые настоящие денежные билеты Банка России, а не обитавшие там доселе – билеты Банка Приколов, так называемые «Дубли». И это ещё не все. Я стал есть силикон на завтрак, и у меня исчезла перхоть. Ушла, громко хлопнув дверью, забрав с собой и весь волосяной покров с головы и тела. После первого такого завтрака я перестал переедать, и язва с гастритом навсегда исчезли, вместе с желудочно-кишечным трактом, который пришлось срочно эвакуировать из моего организма. Было сильное желание смазать им и простату, но я решил не гнать лошадей, и хотя бы дождаться простатита. В общем, силикон – лучшее средство для мужчины.

Трудовик

Бззззиынь! Бзззынь! Бзынь! Звонок на урок. Мы все уже в классе. Рюкзаки, ранцы, портфели, саквояжи, котомки, пакеты, папки и чемоданы свалены в угол. На этом уроке они ни к чему. Нам не понадобятся ручки, карандаши и тетрадки. Здесь используются другие принадлежности: рубанки, пилы, стамески, паяльники, кувалды, ломы, вилы, серпы, бревна, металлолом, печи высоких температур, станки. И самое опасное – киянки. Молотки, сделанные из дерева твёрдых пород. Никакого металла. Их используют, чтобы не нанести ненароком тяжелых увечий. Шутка. Для того, чтобы не нанести повреждений рукояткам инструментов, по которым ими стучат. Так написано на официальном сайте киянка. Но только в то время никаких сайтов ещё не было. Ни официальных, ни неофициальных. Это сейчас у каждого киянка есть свой сайт, тогда же, в тёмное время, интернета еще не существовало. А вот киянки были, и эта история как раз о них, если вы ещё не догадались.

Тема урока: «Сделай хоть что-нибудь или сдохни». Учитель раздал каждому по деревяшке. Дал по долоту и, заодно, по роже. И, прочитав короткую лекцию о правилах безопасного использования киянка, дал нам ещё и по киянку. Вес его примерно 5 унций в золотом эквиваленте. Деревянный полукилограммовый псевдо-молоток. Полное говно, а не инструмент, если быть честным. Таким даже мозги не выбьешь. Деревяшка, с воткнутой в нее другой деревяшкой. Застывший половой акт. Отвратительное зрелище. А тебя не просто заставляют смотреть на эти гениталии, а принуждают участвовать в самом акте. Стучать ими, доставляя киянку несравнимое удовольствие. Извращение какое-то. И этому учат в школе? Ах, если бы родители знали.

И вот в моих руках предмет труда, сделавший из человека обезьяну. Предмет гордости и признак успеха. Величайшее научное изобретение. Шедевр архитектуры. Дизайнерское решение. Сенсация! Найдено лекарство от рака. Наш киянок уничтожит злокачественную выхухоль! Но есть одно побочное действие. Он вызывает привыкание, мать вашу! Слышите?! Уже после первого использования! И навсегда. Пока последний гвоздь не прибьют к крышке гроба.

Учитель, встав за кафедру, и как бы угрожая небесам, вознес киянок вверх, и через мгновение, с яростью психически больного человека, опустил его на свой журнал. На свой Персонал джорнал. Вначале было слово. И слово это – "киянок". И ударил он по пустоте, разбив её на мельчайшие атомы, раздолбив в стене черную дыру. И повылазили из неё коричневые тараканы. Ибо только тараканы могут жить в условиях, в которых не может жить никто другой. И киянок бил по ним, не щадя живота своего. И плющились их тела, и взрывались внутренности. А одному размозжили голову, но он уполз и спрятался за обоями. И жил там ещё девять дней, пока не умер от голода.

Мы и не догадывались, что у нашего учителя есть характер. Он сидел где-то глубоко-глубоко, и в этот прекрасный день, разломав наледь, всплыл на поверхность. Он показал нам, у кого здесь стальные яйца. Нет, конечно, не в прямом смысле. Он просто показал нам, кто в доме хозяин. Он показал нам, кто здесь бьёт киянкой по учительскому журналу. Ни вы, ни я, ни тот маленький говнюк за последней партой. Трудовик бьёт, мать вашу.

У нас челюсти на лбы повылазили. А глаза отвисли. Вот это номер. Учитель установил в классе гробовую тишину. Для чего он это сделал? Он и сам не знал. Но ему понравился результат. Возможно, впервые в жизни, его боялись. Растрескавшиеся обветренные губы трудовика ощутили сладкий вкус победы. Все мы знаем, что власть развращает человека. Но если человек и без того развращен, то что тогда с ним произойдет? Обратный процесс? Такой человек теряет власть. Почему? Да потому что у учителя трудов изначально нет никакой власти. Ни над собой, ни над кем-либо еще. Мы молчали, потому что не могли рассмеяться ему в лицо. Хоть мы и были жестоки, но это могло убить его. А наши юные сердца ещё не были готовы к такому серьёзному поступку. Пришлось затыкать рот, отворачиваться, опускать очи долу. Сдержанность – одно из величайших качеств, которые могут пригодиться в жизни. Спасибо учителю за то, что он, хоть и не по своему желанию, неумышленно, нечаянно, научил меня сдерживать себя. Мы доканывали его методично. Гвоздь за гвоздём. Стежок за стежком. Нельзя было сразу вывалить на него все бедствия и потехи, он бы не выдержал и слетел с катушек и, поминай, как звали. До сих пор не помню, как его звали. Трудовик, он и в Африке трудовик. Сказать честно, за все время обучения трудовиков было несколько. Но все они как-то слились воедино. Слиплись. Сублимировались. Мутировали. И теперь предстают передо мной как общее понятие. Как философская категория. Трудовик как материя. Критика чистого трудовика, перефразируя Канта. А точнее, критика грязного трудовика, так как, ему по трудовым обязанностям необходимо быть грязным. Не важно, будь у него грязные пальцы или грязные мысли – все едино! Двуединство трудовика. Грязные пальцы, грязные мысли. Категория бытия. Быть трудовиком.

Учитель обозрел свою паству. Киянок сверкал в его культе. Шумно вобрав в себя пыльный воздух мастерской, он сообщил нам, что мы должны делать и чего не должны. По этому поводу, я скажу только одно слово: "Зря". Человеку, а тем более ребенку, не надо знать того, чего ему нельзя делать. Потому что он обязательно станет это делать. Это же логично. Но учитель трудов был не в ладах с логикой, иначе бы он и не стал трудовиком. Он сказал: «Не шумите и не получите по шее». А нам послышалось: «Пожалуйста, стучите киянками по столам, мне радостен и приятственен этот звук». Ну надо, так надо. Как только учитель ушёл освежиться огуречным лосьоном, мы, не мудрствуя лукаво, стали херачить киянками по столам. Как стахановцы. Только щепки летели. Среди грохота мы расслышали, как в подсобке на обитый жестью пол рухнул мешок гнилых костей. Стук прекратился. Через секунду в мастерскую ворвался учитель. Из его ушей ручейками сбегала сукровица. Но это было нормальным явлением, побочным действием приёма алкогольсодержащей продукции.

Вернувшись, учитель увидел прилежных учеников, добросовестно выполняющих задание. Тихая, спокойная рабочая атмосфера. Творческий процесс. Трудовик вытаращил и без того выпученные глаза. Классический пример экзофтальма. Некоторое время он прибывал в растерянности, не зная, что предпринять. Либо начать избивать детей, либо начать избивать детей. Потом в голову ему пришла мысля. Хорошо, что не опосля. Мысль о слуховых галлюцинациях. И неплохая такая мысль, я вам скажу. Он подумал, что ему это все послышалось. Что никакого грохота не было. Вот чудеса какие. Он ухмыльнулся, почесал наждачной бумагой лоб и вернулся к себе в закуток. Убедившись, что учитель ушёл, мы стали обрабатывать киянками все кроме заготовок. Мы били по столам, долбили по станкам, стучали по стенам. Кому-то из учеников раздробили череп, но в суматохе, он не заметил полученную травму и продолжал принимать активное участие во всеобщей симфонии грохота, нанося оглушительные удары по чему не попадя. Вскоре у половины класса ушами шла кровь, а учитель все не появлялся. Наверное, думал, что продолжаются слуховые галлюцинации. Уже не доверяя своему слуху, он решил провести научный эксперимент. Трудовик снял со стены ружьё, засунул дуло в рот, задумался и перенаправил дуло вверх. Грянул выстрел. Штукатурка посыпалась с потолка. Ага! Он отчётливо слышал выстрел. Его на мякине не проведёшь! Не лыком шит! К несчастью, выстрел прогремел слишком близко от ослабленного злоупотреблениями мозжечка. Трудовика тяжело контузило, и он не смог быстро ворваться в мастерскую, чтобы поймать нас с поличным. К тому времени, как он выполз из своей конуры, мы были готовы к встрече. Шум ликвидировали, ученика с черепно-мозговой травмой эвакуировали. Кровь на полу была посыпана деревянными опилками. Следы заметены. Каждый занят своей работой. Киянки крепко зажаты в детских пальчиках, и нежно ложатся на поверхность заготовок. Никакого лишнего шума. Точные, методичные и мелодичные звуки. Хор Киянского. Пышущее злобой лицо учителя обмякло, превратившись в миску с перловой кашицей. Он перестал что-либо понимать. Ему срочно нужен глоток свежего спирта, ну не воздуха же. А спирт был спрятан в другом месте. В соседнем кабинете, где учитель труда превращался в учителя по сольфеджио. По классу баяна. Если я, конечно, ничего не путаю. Какая-то психоделия получается. Персонаж из произведений Достоевского. Многофункциональный учитель. Золотые руки, растущие откуда надо. Их даже ацетоном смазывать не надо, они пропитаны им насквозь. В Америке таких людей называют «Джек-на-все-руки». Но в России о таких вытирают ноги.