Счастье

– Тс-с, тихо, не говори этого слова, – попросила она и как-то странно огляделась, опять, что ли, страху нагнетает. – Они его слышат – даже здесь. И не любят. Сказки это всё насчет солнца и зеркала.

– В смысле?! Во всех традициях…

– Ну-ну, не совсем сказки, конечно, – согласилась, будто нехотя; снова взглянула на перышко, которое так и не пошевелилось, невзирая на порывы ветра.

Я даже успел подумать, что она как-то незаметно умудрилась его приклеить для большей убедительности своей истории, что ли.

– Совершенные давно вынуждены выживать среди людей, приспосабливаться. Возможно, сами и распространяют эти слухи для своей безопасности. В чем-то люди гораздо беспощадней их. Но живут они и правда очень долго. Бабушка рассказывала, что были кланы, которые застали Хромого Тамерлана, и даже еще более древние. У них другой жизненный цикл, и по нашим меркам они питаются редко. К счастью. Всегда в новолуние, и когда луна полная, по-моему, тоже. Раз или два в месяц выходит, а не пять раз в день. Но вот когда голодные – заболевают. Тогда солнце для них – яд, как и дурная кровь. С зеркалом так же.

– Что? – Я опять слушал все эти сказки, завороженный ее голосом.

Пристально посмотрела на меня, глаза сделались до густоты зелеными, произнесла тихо:

– Не отражаются, когда болеют. Но увидеть это можно только благодаря перышку.

– Болеют? Голодны, что ли?!

– Когда приходит их голод, – еще более зловеще произнесла она, интонируя слова «их голод». И прыснула. Прямо вся заискрилась весельем.

– Я… Что?!

– А-а-а, поверил наконец!

– Что?! Да ну тебя… Всё неправда, что ли?

– Это всё правда. Клянусь! – Подняла скрещенные пальцы. – Но ты такой смешной.

– Смешной?

– Хороший. Но ты б видел себя! Аж челюсть отвисла.

– Ну еще бы… А-а-а… – Я тоже хихикнул.

– Удивленный, недоверчивый и напуганный! И очень хороший. – Она ткнула меня в грудь.

– Да ну тебя, – повторил я, в шутку огрызаясь.

И мы оба рассмеялись. Как напряжение какое-то лопнуло. Было очень хорошо на этом перекрестке; какие бы сказки она ни выдумывала, мы как будто говорили еще о чем-то и порыва холодного ветра не заметили – такое иногда бывает в мае, последние приветы ушедшей зимы. И наверное, потому, что как-то по-другому выразить происходящее еще не умели, мы стояли и просто смеялись. И одновременно прекратили.

«Ты тоже хорошая. Очень», – хотел сказать я, но слова словно застряли у меня в горле. Только сердце заколотилось быстрее. Стало очень тихо. Я посмотрел на ее губы, тогда я еще не решился ее поцеловать, наш первый поцелуй ждал впереди, но что-то только что произошло между нами. И потом мы оба смутились. Я спросил, чтобы избежать надвигающегося неловкого молчания:

– А вот… ты говорила… связи между ними? Ну-у, что они… одно целое существо. – Не то чтобы меня всерьез продолжала интересовать эта тема, только промолчать сейчас выглядело гораздо опасней. – Это как?

– Да-а, – отозвалась, как будто издалека. Нам обоим потребовалось выдохнуть. – Линии… Похоже на след реактивного самолета, только тонкие. Я ведь тебе рассказывала, а ты, наверное, забыл. Так не видно, только при помощи перышка.

Я почувствовал ком в горле и с трудом сдержал себя, чтобы до нее не дотронуться, – пусть лучше рассказывает про своих вампиров, не буду перебивать.

– Их связывают линии. Начинаются чуть выше темечка, головы не касаются, но всегда следуют за ними. Как пучки света, только проникают сквозь любые стены и любые расстояния. Видишь, в чем-то они счастливее людей: им действительно удалось стать одним целым с теми, кто дороги. Когда существо счастливо или хотя бы просто довольно, линии ярко светятся, это тоже очень красиво. Особенно когда семья большая – как волшебный узор, иногда как огромная снежинка, иногда как переливающийся кристалл.

– Они тебе нравятся?

Посмотрела на меня удивленно, как будто я только что сморозил глупость. Отвела глаза в сторону, поинтересовалась глухим голосом:

– Послушай, тебе может нравиться хищник, который выпьет твою кровь?

– Ну-у… ты так о них рассказываешь…

– Не обольщайся: выпьет без зазрения совести! Они очень опасны. Поэтому я и привела тебя сюда.

– Ладно, – удивился я неожиданной перемене и даже какому-то непривычно резкому напору. – Просто мне показалось, что ты… ну, не восхищаешься ими, конечно…

– Нет, – сказала, как отрезала. – Тут нечем восхищаться.

– Ясно!

Я помолчал, машинально посмотрел на камень в центре перекрестка. Конечно, я не обиделся. Ну а что мне было говорить?! Я мысленно представил ее фантазию, эту переливающуюся снежинку, и даже успел полюбоваться ею. Красиво. Да только такого не бывает.

«Подростки – они такие непостоянные», – вспомнилась расхожая фраза. Ко мне снова стал возвращаться веселый настрой, а ведь всего минуту назад мы смущались, краснели и боялись произнести лишнее слово. Правда… что-то я увидел краем глаза и даже нахмурился, что-то… неправильное. Да голос Люды отвлек меня.

– У Мутер был поклонник, хахаль, можно сказать…

Я решил, что она меняет тему, и заверил, что не обращаю внимания на школьные сплетни про хахалей ее мамы. Она лишь отмахнулась, мол, нечего тут церемоний разводить, слушай по делу.

– Тут недалеко, прямо на берегу прудов, где Кузьминский парк переходит в Люблинский, был Океанологический институт. В усадьбе Шереметевых, по-моему. Возможно, он и сейчас там. Короче, хахаль Мутер там работал. Изучал акул. И восхищался ими: какое они совершенство, одни из самых древних существ на Земле, ля-ля-ля, без конца про них рассказывал. Вообще, он меня пугал, маньяк какой-то.

– И-и? – протянул я, уже понимая, куда она клонит. И посмотрел на перышко. Новый порыв ветра дохнул мне холодом в лицо.

– И довосхищался, – подытожила Люда. – В одной экспедиции они его покусали так, что пришлось ногу ампутировать. Но он всё еще…

– Люда, – пробормотал я, не сводя взгляда с перышка. Теперь холодок легонько пощекотал мне затылок, а в горле снова пересохло, но вовсе не от нежных чувств к моей подруге.

– Эй, ты чего?

– Смотри.

Моя рука сделалась очень тяжелой. Чтобы указать, я с трудом поднял ее, ноги будто вросли в землю. Только что перышко совершило еще один оборот вокруг своей оси и замерло, а потом завертелось очень быстро. В противоположную сторону. Но это было еще не всё: вокруг нас сидели вороны. Молча и неподвижно, без привычного суетливого карканья, просто пристально смотрели на нас своими круглыми, безо всякого выражения глазками. Могу поклясться, что секунду назад их не было; не из-под земли же они выросли?

– Стой и не шевелись, – быстро сказала Люда. – Смотри на меня.

– Что это? – слабо выдавил я. – Откуда они взялись?!

– Тихо. Пожалуйста. – Она взяла меня за руку, крепко сжала ладонь.

Мне почему-то захотелось вырваться.

– Вороны какие-то не такие! – Я, конечно, не завизжал, но истеричные нотки в голосе прозвучали.

Самым жутким было даже не их внезапное появление, а вот эта молчаливая неподвижность. Я вспомнил про бешеных лис (писали в «Московском комсомольце»!), не знаю, бывает ли бешенство у птиц, но… в том, как они сидели, было что-то ненормальное, неправильное и совсем невозможное, что-то против порядка вещей.

– Всё хорошо, – откуда-то издалека дошел до меня голос Люды; оказывается, моя ладонь всё так же безвольно покоилась в ее.

«Нет, не хорошо!» – хотел сказать я, но вместо этого выдернул руку. И даже не успел удивиться следующей мысли, хотя никогда прежде я ни о чем подобном не думал, потому что, честно говоря, это был бред, вроде как и не мои мысли: «Не хорошо – ты что, не видишь? Словно они неживые, не птицы, а очень искусные статуи в каком-то мрачном и неимоверно древнем саду. Не видишь?! И лучше ничего не знать – я не хочу! – ни про сам сад, ни про его хозяина, про то, как он выглядит, и про его ищущий взгляд, который оказывается всегда рядом, в сгущающихся сумерках между деревьями, в любой темноте с изнаночной стороны мира. Только я не хочу…»

– Спокойно, всё хорошо. – Она снова взяла меня за руку – такая попытка приободрить, но мне-то требовались ответы. – Не смотри на них и ничего не говори. Это Стражи.

Я с трудом разлепил губы и наконец прошептал:

– Какие еще?..

– Они друзья. Но надо проявить уважение.

У меня поплыло перед глазами. Будто шок отпускал – и я сейчас провалюсь в темноту. Только я никогда прежде не падал в обморок. Не упал и сейчас. Просто на мгновение словно оказался внутри невидимого удушливого колпака, словно полиэтиленовый пакет натянули на голову. Звуки леса отступили, всё стало черно-белым, и я увидел, как с каких-то, похожих на искусственные деревьев медленно осыпаются листья. Эти темные точки перед глазами сделались падающими листьями, черными с одной стороны и бледно-серебристыми с изнанки. И там, в глубине этого листопада, что-то было – я не сумел различить, – но оно приближалось, что-то очень плохое искало меня.

«Беги отсюда! – услышал я Люду, только ее голос прозвучал не снаружи, а как будто внутри моей головы, вытеснив шероховатый пульсирующий гул, похожий на сердцебиение. – Убирайся немедленно!»

«Это же ты меня сюда затащила», – подумал я.

«Нет, ты сам».

И… всё прошло. Вернулись и звуки, и нормальное ощущение окружающего. В горле только застрял комок. А в сердце – тоскливая иголка. Люда Штейнберг ничего не говорила – это всё мне почудилось, – лишь озадаченно смотрела на меня. Словно довела меня своими историями. Моя щека дернулась: неужели я настолько впечатлительный? Может, не зря надо мной подтрунивают?

Но что это сейчас было?! Я вспомнил, как на районе рассказывали, что если накуриться, нанюхаться или наглотаться каких-то препаратов, то можно словить глюки. Но мы ничего не пили и не курили. Только воду в бутылках, крепящихся на рамах наших велосипедов. Не могли же на меня действительно так подействовать ее рассказы…

– Ничего, время еще есть, – тихо произнесла Люда.

Я не понял, уверенности было больше в ее заявлении, тревоги или сочувствия, лишь непроизвольно, словно защищаясь, поднял руки и даже затряс головой. И вдруг подумал: может, она что-то добавила в воду? Опоила меня?! Ведь не зря же говорят, что она чокнутая… Еще успел заметить, что перышко и впрямь, как магнитная стрелка компаса, остановилось и указало основанием на меня. В этот момент Люда и помрачнела.

– Нет, – сказала она. И как-то странно горько усмехнулась.

– Что «нет»?

– Ты сказал «опоила меня». Я говорю – нет.

– Я так сказал? – От смущения я выпалил это с вызовом.

– Послушай, – очень мягко начала она, будто пытаясь поговорить заново. – Ты еще молодец! Я, когда в первый раз встретилась со Стражами…

– Не хочу больше слушать про твоих Стражей! – вырвалось у меня. – Ни про них, ни про Совершенных – весь этот чокнутый бред, от которого башка едет…

– Хорошо.

– Мне домой надо! Поехали отсюда.

– Конечно.

Мы молча взяли свои велосипеды и поехали прочь от перекрестка. На выезде из Кузьминского парка я ей кивнул и быстро покрутил педали в сторону дома. Я злился и от этого расстраивался, потом еще появилось что-то глухое, беспощадное, похожее на стыд.

Еще до того, как я вернулся в свой подъезд и вкатил велосипед в лифт, мне стало по-настоящему стыдно. Прежде всего потому, что я оказался таким слабаком, нервным психопатом и предателем. Я ее обидел. Почти перешел на сторону этих говнюков, которые ее чумарят. Сбежал как от прокаженной (я толком не понимал еще, что это значит, – старухи болтали, – но слово, явно указывающее на позорную болезнь, было страшным и точным). Так чем я лучше?! Ничем, даже хуже, говнюки хоть не притворяются ее друзьями.

Я оставил велик в общей прихожей и вошел домой. Так тошно мне, пожалуй, еще не было. И ведь сбежал я не от того, что там произошло, а от нее, как будто об Людины истории можно заразиться, да еще, выходит, гадостей наговорил. Я тяжело вздохнул, прислушался и попытался беспечно заявить:

– Я дома!

Голос мой прозвучал жалко, но, к счастью, ответом стала тишина. Никого, предки на работе. Вот и хорошо, мне лучше одному. Чтоб не лез никто. Скинул кроссовки, прошел в холл, остановился перед большим, в полстены, зеркалом.

– Трус, – горько бросил я своему отражению. Мальчик в зеркале выглядел так себе. Мнительный трус! Краснел, чуть ли не влюбился, но как только запахло жареным, тут же сбежал. Каково ей сейчас? Также гадко, как и мне, или еще больнее? – Предатель!

Еще не поздно всё исправить. Для этого надо просто позвонить Люде и объясниться. Немедленно. Моя рука потянулась к телефону и зависла над аппаратом.

Ну а что я ей скажу? Прости меня, пожалуйста, я дурак, наслушался твоих историй, словил глюка и психанул? Птичек испугался?! Да, именно так. Так честно и скажу. Рука легла на телефонную трубку.

Но… ведь там действительно что-то произошло. И это тоже правда. Вопрос: произошло со мной или на самом деле?

– Разве «со мной» и «на самом деле» – не одно и то же? – пробубнил я, еще больше запутываясь. Ну, ладно, допустим, даже если половина мне померещилась, другая-то половина должна иметь объяснения.

Мальчик в зеркале нахмурился и застыл. Честно говоря, теперь он смахивал на тугодума.

– Перышко должно было показать, – услышал я свой тихий шепот в пустынной квартире. – Люда же говорила.

И оно показало. Вертелось в разные стороны, а потом указало. На меня. И про ворон она говорила.

«А что, если она права? Хотя бы частично?»

– Не о том думаю, – пробормотал я. – Главное, чтобы простила.

Будто на автомате схватил трубку и стал набирать номер. Не дрейфить. Как только снимет, сразу же начать с извинений, всё остальное потом. Щелчки набора показались невыносимо долгими. В нашей семье у одних из первых появился самый современный кнопочный радиотелефон. По советским меркам жили мы весьма зажиточно. Но и старый, с дисковым набором, оставили, он нравился отцу, а его капризы исполнялись свято. У нас семейство то еще.

Пошли гудки соединения. Я сжал трубку, словно та собиралась выпасть из рук.

«Если она права хотя бы частично? Или во многом?»

Трубку сняли и тут же повесили.

«Не хочет говорить?» Я закусил губу. И понял, что опять думаю не о том. Люда такого сделать не могла, если только случайно. Прямая и искренняя, она, в отличие от всех моих одноклассниц, обходилась без подобных сложных церемоний и глупого выпендрежа. Она была единственная. До вот этого самого момента я и не предполагал, как мне повезло, что она согласилась со мной дружить.

Я начал повторно набирать номер, теперь гораздо решительней. И поймал себя на том, что холодные иголочки опять ползут по позвоночнику. Только что боковым зрением я увидел в зеркале то, чего там быть не могло. Наша просторная квартира в сталинском доме устроена так, что из холла к моей комнате вел длинный темный коридор. В детстве я его всегда пугался: тени, скрипы старых шкафов, – даже просил на ночь не выключать там свет. Да чего уж, стоит признать, что богатое воображение подкидывало идейку, что кое-кто выбрался из моих ночных кошмаров и бродил там.

Но потом, после ремонта, коридор вычистили, а стенные шкафы отправились на помойку. Может, сейчас кто-то сдуру перенес туда вешалку для одежды? Я дернул подбородком и скосил взгляд. Теперь холодок легонько пощекотал мне затылок. Не вешалка. Человек, скрытый тьмой. Еле различимый силуэт. Можно даже не обратить внимания – опять показалось, – принять за неверную игру отражений, света и тени, но это если не вглядеться пристально.

Я застыл, не в силах отвести взор от зеркала. Холодные иголочки отступили и затем побежали быстрее. Он был там. Смотрел мимо меня и без всякого выражения. Какая-то жалящая пустота качнулась в моем желудке, грозя подняться к горлу, а сердце, напротив, рухнуло вниз. Потому что человек шевельнулся, развеивая все сомнения, а потом, словно заинтересованный моим взглядом, стал поворачивать голову.

(как перышко, которое меня отыскало)

– Кто здесь?! – заорал я и резко обернулся.

Но в глубине коридора перед моей комнатой, конечно же, никого не было. Лишь какое-то мгновение на месте человеческой фигуры я видел вот эти вот мерцающие точки, мурашки перед глазами, которые были на перекрестке.