Канал имени Москвы. Том 2
- -
- 100%
- +
– Верно, – согласился Суворов, ласково кивнул девочке и неожиданно продекламировал: – «Девять печатей будут сорваны, когда армии Разделенных придут с севера: Четыре пса возвестят конец с восходом, Две смерти и Три вечерние зари, которые переживут немногие…» Мы провели с твоим наставником немало времени, Аква.
– Это из заключительной части, почти самые последние слова Книги, – пробубнила девочка, напряжение постепенно отпускало ее. – Пророчество о конце Пироговского братства. А… вы их видели… Разделенных?
Хозяин неопределенно пожал плечами:
– Трудно сказать. Не все слова капитанов были прямыми. А видел я много чего.
– Вот и брат Фекл так считал. Он в числах тайный смысл искал. А я видела одного. В детстве. Страшное и одновременно жалкое создание.
Здесь, на солнечной лужайке, были раскинуты походные шатры. А усадьба располагалась в глубине тенистого парка, за прудом с печальными лилиями, и оттуда действительно веяло холодом. Если смотреть не прямо, а как бы периферийным зрением, можно было заметить, что и сам дом тоже, словно призрак, выплывает из стылой тьмы. Федор смущенно отвел взгляд, перехваченный хозяином; тот кивнул, и на какой-то миг в глубине его глаз поплыли темные огоньки.
– Поэтому мое гостеприимство имеет известные пределы, – с вежливой улыбкой пояснил он; посмотрел на девочку, и прохладца покинула его голос, когда старик повторил: – Трудно сказать, что ты видела… Там много всего, в тумане и Пустоземье. Не знаю. По Книге выходило, что громада Разделенных грянет с севера, из-за Темных шлюзов. Брат Фекл меня много расспрашивал о тех землях, – махнул он рукой. – Мои чудо-богатыри далеко где гуляют. Это они здесь сбросили шкуры, а там им дикими псами бегать вольнее.
Федор еще раз перевел взгляд на берег, он понимал, о чем слова хозяина. Многие псы уже давно явили человеческий облик, хотя метаморфозы еще случались. Аква наблюдала за этим в ужасе, но из вежливости старалась не выказывать страха. Лишь опять просунула свою ледяную ладошку ему в руку. Весь берег действительно, как военный лагерь, был усыпан рослыми гренадерами, суворовскими чудо-богатырями в массивных медвежьих и волчьих шапках. Федор вдруг подумал: «А не они, в самом деле, являются псами Пустых земель?» И тут же услышал где-то в глубине себя жесткое и хлесткое: «Нет!»
Суворов с мягкой улыбкой смотрел на него. Рта не раскрывал: «Нет, не они. Но наши дела тебя не касаются. Скажу только, что моих парней, моих псов-оборотней, те боятся как огня».
С берега донесся какой-то шум. Солдаты, чудо-богатыри, помогали причалить катамарану.
– Ну вот, еще гости пожаловали, – в сердцах обронил хозяин. – Нет мне покоя.
Теперь Федор смог получше разглядеть незадачливых гребцов, которых совсем недавно спас от разъяренного чудовища мамзель Несси. Один что-то прижимал к груди и, казалось, со страху с трудом перебирал ногами. Видимо, забавы ради некоторые из чудо-богатырей то «сбрасывали шкуры», то снова «надевали».
– А ну прекратить! – развеселился Суворов. – Где ваши манеры?!
Аква наконец улыбнулась. Однако все более пристально разглядывала предмет, что вновь прибывший держал у груди. А второй, скорее всего, вообще плохо понимал, что происходит. Солдаты поддерживали его за руки, голова безвольно покачивалась в такт шагам. И что-то чудовищно неестественное было в его облике. Но Федор уже понял, в чем дело: в коже второго гребца – она была белее снега.
«Ну вот, я и опять это увидел, – подумал Федор. – Белый мутант».
«Да, – все так же, не раскрывая рта, отозвался Суворов, лишь прежняя улыбка играла на его губах. – Сейчас как раз перемена. Белый мутант – и тайна старого монаха у него. Смотри не напугай девочку».
5Ученые Дубны и некоторые высокопоставленные чины Дмитровской водной полиции знали о существовании этого феномена белых мутантов. И держали от обывателя купеческой республики в строжайшей тайне. С таким же белым мутантом пришлось столкнуться Трофиму при зачистке Вербилок. Это был мальчик, которому один из его ликвидаторов сохранил жизнь. Все они были пересчитаны Дмитровской полицией, потому что лучших информаторов для сыскных ищеек было поискать. Не чаще раза в месяц у них белела кожа, становилась даже не бледной, а словно чистый лист бумаги. И вот тогда с ними начинались чудеса. Как только метаморфоза, перемена, завершалась, они словно впадали в транс, который мог продолжаться не один день. В подобном состоянии они умели много чего, но Дмитровскую полицию больше всего интересовал один их специфический талант: белые мутанты могли, словно по запросу, когда лезешь в архив, воспроизвести любой день своей жизни. Все, что видели, слышали, чувствовали, голосами своими или чужими, звуками хоть дикой природы, хоть, к примеру, звуком выстрелов, что не отличишь от подлинных. Но самыми занятными для полиции оказались их «рисунки». И хоть в обычном состоянии многие из них могли с трудом провести просто ровную прямую линию – не все, но многие из них считались на канале слабоумными, – как только белела кожа, их рисунки отличал не просто пугающий натурализм. С фотографической точностью – и по-прежнему любой из дней, хоть прожитый ими в младенчестве, – они фиксировали то, что был скрыто от обычного взора. Мельчайшие детали, блики, тени, нюансы и отражения в зеркалах. Дмитровская полиция быстро сообразила, какой тут открывается Клондайк, и засекретила существование белых мутантов. Под предлогом заботы об и без того расшатанной психике законопослушных граждан. Трофим принял в этом непосредственное участие. Он умел обставлять подобные делишки, за что его высоко ценил глава полиции.
Если бы Трофим проявил чуть-чуть любопытства, он узнал бы о белых мутантах гораздо более интересные вещи, чем их способности, пригодные для сыскного дела. Но, как говорится, меньший видит в большем то, на что он способен. В кресле замначальника Дмитровской полиции Трофима не интересовали избыточные тайны мира. А в том месте, где он находился сейчас, его вообще ничего не интересовало, кроме своевременного питья, теплой еды и смены постельного белья, так как сейчас бедняга Трофим не всегда успевал справить нужду в специально отведенных для этого местах.
6– Кто они? – вдруг вскинулась Аква, пристально разглядывая предмет, который новый гость прижимал к груди.
– Просто воришки, – отозвался Суворов. – Зовут себя фаворитами луны. Довольно безобидны. Давно за ними наблюдаю.
– Но ведь это…
– Да, ты права, – ровно произнес хозяин. – Это та самая Книга.
– Которая была у брата Фекла, – каким-то низким и страшным голосом произнесла Аква.
А дальше произошло то, чего никто не ожидал. Аква зашипела, как взбесившаяся кошка, и, совершив невероятно длинный прыжок, с визгом вцепилась в смертельно перепуганного человека. Тот даже не успел закрыться толстенным фолиантом.
«О черт! Надо было у нее его забрать», – Федор изумленно смотрел на нож с длинным клинком в руке девочки, который она прижала к горлу гостя, явившегося с Книгой. Казалось, тот сейчас просто рухнет в обморок от ужаса. Клинок застыл в опасной близости от его сонной артерии.
– Откуда это у тебя?! – закричала Аква. – Где взял? У кого украл?!
– Так… э-э-э… х-х… хэ-э…
– Не хрипи – говори! А?! Отвечай!
– Нет, Аква, он ни при чем! – Голос насмешливый и властный. Правда, даже Федор не успел заметить, как хозяин оказался рядом с девочкой; возможно, лишь мелькнула черная молния и стало чуть холодней. – Они не убивали его. Отпусти! Не они причина смерти брата Фекла.
Суворов перевел взгляд на гостя:
– Ведь так?!
В ответ монотонное бормотание, какая-то околесица:
– Ох, Брутушка, зачем мы сюда?.. Сами… Довела, проклятущая… Вот и погибель наша… Ох, зачем, Брутушка?..
– Ведь так? – настойчиво потребовал Суворов. – Вы не убивали его?! Монаха, которого обокрали?
– Брутушка… сами сюда… – Казалось, этот человек обезумел. – Зачем, Брутушка…
– Я задал вопрос. – Суворов провел рукой у него перед глазами, и в них стала возвращаться осмысленность. – Его отравили, верно? Убери нож, Аква.
Хома не хотел сюда плыть. У Хомы от страха тряслись поджилки. Но эта ненормальная маленькая фурия с ножом стала последней каплей. А потом какой-то холод сбоку, мгновенная печаль, почти непереносимая, и сразу же стало легче.
«Я задал вопрос, – дошло до него, как будто поднялось из ледяного колодца. – Его отравили, верно?
(Монаха, которого вы обокрали.)
Убери нож, Аква».
Глаза у Хомы округлились, и он затряс головой.
– Аква, нож. – Еще один укол холода, девочка смотрит волчонком. И голос – властный, насмешливый и глубоко печальный одновременно. – Убери. Они видели последние минуты брата Фекла, Аква. И они смогут нам рассказать.
Хома все тряс головой, ошалело, как сломанная кукла, вращая глазами: а-а, вот в чем дело… Речь о монахе?! Ясен пень – отравили. Да, рассказать сможем. Похоже, старикан единственный здесь говорит дело. Он… он сказал «Аква»?
Хома уставился на девочку.
– Аква? – еле слышно прохрипел он. Слишком много переживаний, его бедный ум все еще балансировал на грани обрыва. – Это ты?! Дочь капитана Льва?
* * *– Ты… чего это? – Девочка так и не отвела руку от его горла.
Хома с опаской покосился на нож.
– Ты Аква? – Он сглотнул и попросил: – Убери это, пожалуйста. Не пугай больше… Если ты Аква, то мы здесь из-за тебя. Он… Он нашел тайный код. Монах, брат Фекл… Твоего отца можно спасти.
– Ты… это…
– Я не все понял. Брут, конечно, знает больше, но он пока… Надо подождать, пока он… Там какой-то другой смысл, в проклятущей Книге. Он сказал, что все меняется. Там что-то плохое… страшное. Но капитана Льва можно спасти.
Глава 8
Брат Дамиан
1Ветер дул над поверхностью озер. Свежий норд-ост, попутный для непрошеных гостей. Человек в монашеском облачении, капюшон подбит алым, стоял на храмовом балконе, обращенном к западу, и смотрел, как отшвартовывается лодка гидов. Они выполнили свое обещание уйти на восходе солнца, использовали трубы дальнего видения, чтобы убедиться в безопасности воды. Хотя капитаны-разведчики сообщили вчера, что у Хлебниковского затона образуется еще один водоворот – медленный. Это когда закипает огромная поверхность воды, иногда размером во все русло, в отличие от быстрых водоворотов не больше десятка-двух метров в диаметре. Опытные капитаны знают, как пройти между ними, или же, если их плотность следования одного за другим не позволяет проскочить, сразу принимают решение переждать где-нибудь в защищенной бухте. Быстрые водовороты не так опасны, часто даже угодившие в них лодки «выплевываются» к периферии. Но у попавших в медленный водоворот нет шансов. Правда, они недолговечны. И от них можно уйти. При попутном ветре, да еще добавить работу веслам – наверняка. На веслах, но в абсолютный штиль – тоже шансы велики. Дело в том, что для лодки гидов Хлебниковский затон по дороге, и, если блуждающий водоворот все-таки зародится, им придется поворачивать обратно. И тогда ветер, очень свежий норд-ост, станет для них встречным.
«Это уже не мои проблемы, – подумал брат Дамиан, наблюдая, как над лодкой гидов распускается парус. – У них есть трубы, и, если водоворот пойдет, они обнаружат это издалека. И парус у них толковый. Позволяет закладывать острые галсы к ветру. В Пирогово вернуться, конечно, не успеют, но там по берегам есть тихие заводи, чтоб укрыться и переждать смертоносную волну».
Брату Дамиану уже доложили о более чем предосудительном сочувствии некоторых капитанов к лодке гидов и что кое-то даже умудрился передать их древнему Петропавлу – надо же, сам явился за… товаром – Пироговскую карту. Это еще, конечно, не отступничество, но за разбазаривание наших карт, наших знаний провинившегося ждет суровое наказание.
– Все держится на страхе, Калибан, – пробормотал брат Дамиан, окуная руки в серебряную чашу с водой для утреннего омовения, что поднес немногословный прислужник.
– Как вам угодно, Светоч, – согласился тот.
Светоч Озерной обители, как его называли братья, усмехнулся – эта хитрая каналья всегда был себе на уме, хоть и предан как собака, что нравилось и вполне устраивало. Просто преданные как собаки тоже важны, но не так полезны в наши суровые времена. А здесь, если грамотно регулировать длину поводка, в этих зазорах можно четко улавливать ветер настроений, который говорит больше любых подобострастных слов.
– А у тебя свои-то мнения есть, Калибан? – весело поинтересовался брат Дамиан.
– Только те, что вы вложили мне в голову, – учтиво заверил хромой прислужник.
– Как и имя, что я дал тебе когда-то. – Брат Дамиан усмехнулся, однако ласково глядя на собеседника.
– Лучшее из возможных.
Вежливо, вежливо, а взгляд непроницаем. Хромота у него с детства. И с детства Калибан при нем. Пожалел Светоч Озерной обители мальчонку, невзирая на пугающую внешность, и оставил при себе. И не ошибся. Лучшего порученца и надежного слуги, почти партнера, оказалось не сыскать; лицемерен настолько, что, к примеру, и сам уже позабыл про свою искусственную хромоту, свыкся, даже в отсутствие посторонних порой прихрамывает на левую ногу. Никто из капитанов, в отличие от монахов, не воспринимает Калибана, ручного зверька брата Дамиана чудовищного образа, всерьез, а он умен и опасен. Позволить ему поднести руку к вашему горлу – большая ошибка. Хитер и коварен – да, но это лучший индикатор реального положения Светоча в этой банке с пауками. К тому же заставляет держать себя в форме.
– Ты просил сегодня отпустить тебя? – вспомнил брат Дамиан.
– Если вам угодно.
– Угодно. У тебя полдня. – Глава ордена монахов кивнул.
Калибан пристально посмотрел на него, в этом непроницаемом взгляде плескалось что-то темное.
– Лунный месяц подходит к концу. Мой долг – напомнить вам…
«Об эликсире», – подумал брат Дамиан, прерывая слугу жестом.
– Я не настолько стар, Калибан, чтобы забывать о благе, – смиренно откликнулся он.
Слуга ждал молча.
– Ступай, – сказал брат Дамиан. – У тебя полдня.
2Но работалось сегодня плохо. Брат Дамиан диктовал, служка-писарь хватал каждое слово на лету, однако что-то мешало его речи литься ровно, а мыслям – обретать законченную форму. То и дело эти самые мысли возвращались к лодке с гидами. Правильно ли было отпустить их? Не совершил ли брат Дамиан непростительную ошибку, поддавшись просьбе и собственному обещанию?
– …эти благочестивые слова и явили миру Борис и Глеб, – закончил диктовать фразу брат Дамиан. – Нет, не так. Оставили нам святые Борис и Глеб… А-ай-й…
Глава ордена Возлюбленных, Светоч Озерной обители нахмурился, глядя на писаря.
– «Явили слова, оставили слова…» Какая-то чушь! Так, зачеркни последнюю фразу, – распорядился он. – Все на сегодня. Все! Хотя, может…
Перо, быстро бегающее по бумаге, застыло. Светоч тяжело задышал. Неожиданно всплыло раздражение на писаря, хотя тот был одним из лучших. На его покладистый нрав, на беспрекословную готовность зачеркивать слова «Святые» и слова «Борис и Глеб»… От Калибана хоть исходило какое-то сопротивление, а здесь… все приходится делать самому! Такова их вера – брат Дамиан велел чиркать… Все держится на страхе, и отпусти чуть вожжи – все развалится. Ну почему самые надежные друзья – это твои враги?!
Писаришка, будто почувствовав свою вину, опустил глаза и вжал голову в плечи. Это они могут – улавливать эмоции, перемены в настроении хозяина, подобострастию обучились сполна, а больше ни к чему не пригодны.
«Во имя всех святых, возьми себя в руки! – Брат Дамиан крепко сжал кулаки, металлические набалдашники, обрамляющие ногти на трех пальцах левой руки, начиная от мизинца, до крови впились в ладонь, оставляя новые порезы; к счастью, длинные рукава сутаны не давали возможности этого увидеть. – Так негоже. Они здесь ни при чем. И ты знаешь это. Проблема не в них. Ты брат Дамиан, Светоч Озерной обители! От тебя исходит свет. Не только на страхе, но и на этом все держится. Брат… Как же там?.. Брат Лука».
Когда брат Дамиан обернулся к писарю, от его лица действительно исходил свет, благостное сияние покоя.
– Благодарю тебя, брат Лука, за твое усердие, – кротко промолвил он и улыбнулся. – Все на сегодня. Твой труд не остался незамеченным, воздастся сторицей.
Писарь-монах начал торопливо собирать свои пожитки, но, наткнувшись на эту тихую, радостную улыбку, сам смущенно заулыбался в ответ. Брат Дамиан раскрыл объятия, как это было принято при прощании.
«Проблема не в них. Они преданны как собаки и не должны усомниться. Проблема в лодке гидов. Возможно, в том, кого там не оказалось. Но прежде в этой… девице, которую просили беспрепятственно пропустить».
– И прости меня, Возлюбленный брат Лука, что не был сегодня столь же усерден, как ты, в нашем общем деле, – попросил брат Дамиан, когда писарь подошел для прощального поцелуя. – Если простишь, продолжим завтра. В тот же час.
Ну вот, все еще можем. Теперь писаришка забыл, что еще секунду назад готов был с испугу провалиться сквозь землю. Теперь на лице монаха лишь преданность и пусть несколько экзальтированное, но прямое и открытое обожание.
Когда дверь за писаришкой закрылась, улыбка стала покидать лицо брата Дамиана, а потом его лицо застыло, словно скованное маской тяжких мрачных раздумий.
Преданны как собаки… Но эту проблему не решить так же легко, как с братом Лукой. Здесь теперь не к кому обратиться за советом. Вот брат Фекл мог бы быть истинным советчиком и союзником при его уме и отваге в сердце, но он усомнился… И брату Дамиану пришлось позаботиться о благе. «Эх, Калибан, Калибан, хоть ты не оставляй меня! Не смей усомниться… Не смей заставить позаботиться о благе».
Храм Лабиринта – сияющая твердыня и оплот духа! Еще никогда со времен первых капитанов он не был столь могущественен. И вера, как и в древние времена, не получала своих прямых и постоянных подтверждений.
(Яви свое чудо!)
Лабиринт – эмблема мироздания для Возлюбленных, явил свое чудо и был живым.
(Яви и заботься о благе!)
Брат Дамиан возводил церковь, которую начали строить Девять Озерных Святых. Хотя на самом деле главных было двое – Борис и Глеб, они положили начало двум родам. Но много воды утекло с тех пор, и нашлись те, кто усомнился во благе, и случился раскол. И лишь брат Дамиан на пути этого подвига оказался непреклонен и смог вновь разбудить… Не было в его усердии ничего для своего блага, не помышлял он о себе, ничтожном, а лишь о пользе для своего братства, но…
«А если девица погибнет? Водоворот там или что. – Брат Дамиан смотрел на свое отражение в тусклом зеркале. – А если она та, что должна умереть?!»
Девица, волшебная девочка, зловещая фея зачарованного леса – там конечная цель. Но… проблема. Брат Дамиан оказался словно между молотом и наковальней и не к тому обратился за советом: вот в чем причина небывалой сумятицы в уме, беспокойства и плохого сна в последние дни. Взгляд сам остановился на чернильном пере и чистом листе бумаги. А потом вернулся в прежнюю точку.
– Пиши! – сказало ему собственное отражение из глубины зеркала, где плавала муть и где сейчас ухмыльнулось и по-звериному оскалилось его собственное лицо.
«Возьми себя в руки! Ты брат Дамиан, от тебя исходит свет!»
Ну что ж, стоит написать. Это всегда помогало. Слова должны выйти, покинуть его, очистить ум. Написать, как сказку, снова и снова, а потом сжечь. Не оставить следа. Это всегда помогало. Таков у брата Дамиана был тайный способ найти ответы внутри себя. Только сейчас ему показалось, что там, где муть уже непроницаема, за его ухмыляющимся лицом, из самой глубины зеркала, Лабиринт внимательно следит за ним.
3Жили-были два брата, Борис и Глеб. Оба были гордыми капитанами и весельчаками и дружили не разлей вода. Много славных дел было за обоими, и собрали они вокруг себя таких же доблестных, и создали братство. Усмирили дикие воды морей, что кишели чудовищами. Прогнали врагов, научили строить корабли, чтоб капитанам и впредь охранять братство, а сами стали старцами, мудрыми патриархами. В духовном поиске снизошло на них откровение, узрели братья Слово Истины, которое обязались беречь как зеницу ока, потому что оба разговаривали с Богом. И попросили их оставить Книгу о делах своих, подвигах и Истинном Слове, с чем они смиренно и согласились.
Но не совсем так…
Оба были еще молоды, когда Глеб получил прозвище Бык. Оба были еще молоды, когда начали писать Книгу, в основном Глеб, отличавшийся большой ученостью. И оба были еще молоды, когда случилась беда.
Бедою стала сама Книга. Глеб Бык был большим шутником и зашифровал свои записи. Бедою тогда стала первая зависть Бориса, чтобы брат открыл свой код. И бедою стала она – та, кого Глеб Бык полюбил больше всего в жизни.
Глеб был щедр, и брата своего любил тоже, и открыл ему тайный шифр. И надоумил Бориса делать ростры, резать фигуры на носах боевых кораблей, связанные с именами их капитанов. И у Бориса это получалось, преуспел он в таком искусстве и собственноручно вырезал для Глеба первую. Гордый бык теперь устремлял на врагов свою мощную голову. И любовь Глеба была рядом, хотя нашлись у девушки серьезные основания прятать их чувства, скрывать их тайную связь.
Борис радовался за брата, и дружили они еще крепче, и хранили тайную любовь Глеба от людей. Только Борис о ней и ведал. На том самом месте, где снизошло на них откровение, построили братья Цитадель капитанов, хотя Борис и настаивал, чтоб нарекли твердыню сию Храмом Лабиринта. Но беда уже была рядом, тень от нее легла на гордую Цитадель. Соблазнились враги процветанием Пироговского братства, и в тот час зла собралась рать немыслимая. Грянула страшная битва, вскипели воды, обагренные кровью, много капитанов сложили головы к концу дня. Высшая сила словно проверяла их веру на прочность. И Борис, и Глеб были тяжело ранены и уже бились, припав на одно колено, а потом вера Глеба пошатнулась. Пришла горькая весть, что враги убили ее, ту единственную, что любил больше жизни. Скорбной яростью укрепились дух и тело Глеба, и стал крушить он врагов, и так одержали они победу.
Радовалось братство, хотя смерть собрала в тот день страшную жатву, воспевали капитаны братьев-героев. И мало кто знал, кроме команды одного корабля, почему так печален Глеб по прозвищу Бык и почему не разделяет общей радости.
Говорят, что время лечит. Глеб Бык посмеялся бы над этим. Рана в сердце от потери любимой стала роковой. Капитан Глеб, гордый воин, и весельчак, и верный друг, был готов покинуть пути этого мира, чтобы искать любимую, хотя бы ее тень. Еле уловимое воспоминание, в котором они могли бы быть вместе. Эта скорбь стала больше Пироговских морей, она стала океаном, залившим их прежде такой счастливый мир. И взывал Глеб к могущественному Богу, чью волю принял когда-то безропотно, и к Смерти, что всегда стояла в тени Его, чтобы соединиться с любимой, но слова, выходящие из пылающего жаром сердца, тут же становились сухим ветром, не достигая цели. И скорбь стала непереносимой. Борис увещевал брата, окружил заботой и даже принес в дом его собственноручно вырезанную фигуру – женщину-воительницу с мечом и крыльями, что когда-то была у возлюбленной Глеба. Но брат просил о другом. Хмурился Борис страшной просьбе и устраивал пиры да потешные игры, чтоб хоть как-то отвлечь брата от рокового шага и мыслей о любимой. Но Глеб не мог без нее, и они разбудили Лабиринт. Потому что в Лабиринте был Бог.
* * *…ну вот, в принципе, уже можно сжечь. Уже достаточно. Но не совсем, не совсем.
Брат Дамиан поднес исписанный листок к огоньку свечи.
Там еще о потомстве двух братьев – два рода… Странным образом выходило, что главою Возлюбленных всегда становилось колено Бориса, а главою капитанов – Глеба. Борис был пращуром брата Дамиана, а тайна Книги передавалась по мужской линии. А вот капитан Лев – прямой потомок Глеба. Только дело не в этом. Книга была Священной. И Книга была опасной. Книга была вредна. Та, единственная, записанная Глебом. Благо требовало изъять Книгу, чтобы больше никто не усомнился. Мудрый пращур Борис чуть-чуть поменял в Книге порядок слов, и тайный код исчез из мира.
Брат Дамиан приписал еще несколько слов, прежде чем сжечь листок: «…его брат Глеб теперь разговаривал с Богом и со своей любимой в Нем, оставив после себя смертельно опасное послание, что грозило Пироговскому братству небывалыми потрясениями…»
Ну вот, работа почти закончена, становится легче. Мысли придут в порядок и найдут баланс, отыщут ответы. Мудрый пращур Борис собственноручно переписал Книгу Глеба, и стало их две. Два подлинника передавались от Главы Возлюбленных к следующему Главе и оберегались от досужих глаз. Так как изменения, внесенные в копии, были незначительны – текст подлинников от копий был почти неотличим и не менял смысла пророчества о Грядущем Конце братства от громады Разделенных и о Спасении для обладающих истинным Словом, – то время от времени оба подлинника давали монахам рангом пониже, чтобы и те прикоснулись к Свету Откровения и еще больше укрепились духом. Может быть, прозорливому брату Феклу – вот кто воистину был бы лучшим союзником – и не стоило давать подлинник, но этого требовал закон. А Светоч Озерной обители всегда заботится о его соблюдении. Как и заботился о Благе.