Закат Америки. Уже скоро
- -
- 100%
- +
Мировая экономика, как и геополитический «пейзаж», скоро начнут страдать от того, что Америки слишком мало, а не от того, что ее так много. Чем глобализованнее и крепче становятся Европа с Азией, тем, возможно, меньше их недовольство Америкой – и тем волатильнее мировой рынок. Американ ское превосходство выявляет все лучшее, что может предложить международная экономика. С исчезновением однополярности глобализация начнет утрачивать свои благоприятные характеристики.
Посему нынешняя экономическая структура обладает всего-навсего иллюзией стабильности. Американская экономика уже опровергла собственную репутацию непобедимой, сложившуюся в 1990-х годах. Даже сумей Соединенные Штаты предотвратить длительные циклические спады (каковые неизбежны, как свидетельствует история), международная экономика будет и дальше перераспределять богатство и влияние, тем самым усугубляя неравенство как внутри отдельных стран, так и между странами, подрывая основы американского превосходства и желание Америки поддерживать глобализацию. А отсюда следует, что фридмановская карта мира скоро выйдет из употребления.
ДЕМОКРАТИЯ И НАЦИОНАЛИЗМ
Как мы выяснили, глобализация не гарантирует счастливого будущего; нам осталось рассмотреть заключительный набор аргументов относительно установления мира на планете, а именно – положение Фукуямы об «умиротворяющем воздействии» демократии. Утверждая, что торжество либеральной демократии представляет собой «конец истории» и навсегда избавляет мир от войн между государствами, Фукуяма подкрепляет свою мысль ссылками на множество ученых авторитетов. Первым выстроил систематическое доказательство того, что возникновение республиканской формы правления сулит «вечный мир»(43), не кто иной, как Иммануил Кант. Многие современные исследователи восприняли прозрения Канта и даже создали так называемую «школу демократического мира»(44). Эта школа оказала существенное влияние на политику Соединенных Штатов: Билл Клинтон постоянно подчеркивал заинтересованность Америки в экспорте демократии под девизом «традиции демократии – традиции мира»(45).
Приверженцы школы демократического мира утверждают, что ход истории подтверждает стремление демократических правительств к мирному сосуществованию. Демократия начала развиваться в XVIII веке. Хотя сегодня в мире имеется более 120 демократических государств, а вооруженные конфликты происходят достаточно часто (в течение последнего десятилетия в среднем ежегодно случалось 28 крупных вооруженных конфликтов), до полномасштабной войны между демократическими государствами дело не дошло – и никогда не сможет дойти. Эти исторические выкладки подтверждаются несколькими логическими доводами. Воинственность демократических государств должна уменьшаться как благодаря оппозиции, скрупулезно подсчитывающей все траты, которые повлек за собой тот или иной конфликт (в отличие от авторитарных государств, где кто воюет, тот и голосует), так и благодаря тенденции к центристской, умеренной политике, «прорастающей» в демократических дискуссиях. Вдобавок государства, соблюдающие букву закона внутри своих границ, скорее всего будут соблюдать установленные нормы поведения и во внешней политике, то есть относиться друг к другу с уважением и всемерно укреплять чувство общности.
Критики оправданно поднимают вопрос об обоснованности исторических интерпретаций, предла гаемых школой демократического мира(46). В конце концов демократическая форма правления еще слишком юна (в исторической перспективе), чтобы делать определенные выводы. Вплоть до второй половины XX века демократические государства в мире были большой редкостью, и уже одно это обстоятельство сводило возможность возникновения войны между ними практически к нулю. Поэтому отсутствие «междемократических войн» на самом деле мало что доказывает.
Более того, история дает нам несколько тревожных примеров обратного. По многим признакам демократические институты как в Америке, так и в Великобритании сложились достаточно давно, однако это не помешало двум странам схлестнуться в войне 1812 года. Гражданская война в Америке (хотя формально она является внутренним конфликтом) также оспаривает гипотезу о том, что демократические общности не воюют друг с другом. Ни эти, ни прочие спорные случаи, безусловно, не отрицают тенденцию как таковую, однако «двойственность» исторических событий побуждает к осторожности в суждениях – по крайней мере, лишает концепцию «демократического мира» ореола абсолютной истинности. А поскольку прошлое не может предложить нам безусловного подтверждения этой гипотезы, единственным доказательством «умиротворяющего воздействия» демократии остаются «кабинетные аргументы» о стремлении демократий к проведению умеренной политики, культивированию взаимного уважения и укреплению чувства общности.
Именно трактовка проблемы взаимного уважения сближает теорию Фукуямы с концепцией школы демократического мира. Как писал Фукуяма: «Либеральная демократия замещает иррациональное желание быть признанным первым среди прочих рациональным желанием быть признанным одним из равных. В мире, состоящем из либеральных демократий, будет поэтому гораздо меньше причин для войны, так как государства станут беспрекословно уважать права друг друга»(47). По мере распространения демократии, «удовлетворенные» государства станут все активнее выказывать взаимное расположение и уважение и сознательно отказываться от войн как способа улаживания конфликтов.
Сопоставляя взаимное уважение членов демократических обществ друг к другу со взаимным уважением демократических государств по отношению друг к другу в рамках международной системы, Фукуяма утверждает, что способность демократий «умиротворять» внутреннюю политику распространяется и на межгосударственные отношения. Этот искусный ход позволяет Фукуяме постулировать, что торжество либеральной демократии приведет к исчезновению традиционного геополитического соперничества, а следовательно, приведет к финалу истории. Именно в этом заявлении скрыта принципиальная ошибка Фукуямы.
Международная система, даже при условии, что вся она состоит из одних либеральных демократий, сама не является демократической и эгалитарной. Сильные и богатые государства оказывают гораздо большее влияние на международные дела, чем государства слабые и бедные. Соединенные Штаты и Норвегия обе – демократии, но их статус и вес на международной арене вряд ли подлежит сравнению. Китай – не демократия, но имеет намного более значимый голос в мировых делах, чем многие демократии. В отличие от национального государства у мировой системы нет конституции или Билля о правах, кото рые гарантировали бы равноправие всех стран, справедливое и честное управление и участие в международных делах по принципу «одна страна – один голос». Напротив, международная система трудноуправляема и неравноправна, подобно внутренней обстановке национальных государств до воздействия на человечество «миротворческих» принципов демократии.
Как в феодальном государстве, порядок в международной системе основывается на силе, а не на праве. Жизнь опасна, в ней преобладают конкуренция и неравноправие. Даже ООН, институт, наиболее близкий к представлению о надгосударственном интернациональном форуме, есть что угодно, но только не равноправная организация. Совет Безопасности ООН в значительной степени является «клубом сильных мира сего», поскольку его постоянные члены обладают куда большими полномочиями, чем все другие страны. «Архитекторы» ООН изначально сознавали, что могущественные нации должны получить те прерогативы, на которые они и рассчитывали. Поступить иначе означало бы низвести ООН до статуса «организации на бумаге». При этом США, несмотря на признанную легитимность ООН, редко решают важные вопросы через эту организацию, поскольку не хотят стеснять себя бюрократическими проверками права Америки на свободу действий.
Должно быть, либеральные демократии и вправду в полной мере могут удовлетворить стремление человека к признанию и обретению статуса, но вот международная система – именно потому, что она не играет по правилам либеральной демократии, – не в состоянии удовлетворить аналогичные стремления государств к взаимоуважению и равноправию. Государства во многом демонстрируют те же устремления, что и люди, их населяющие. Им требуется нечто большее, чем материальный комфорт. Они нуждаются в психологическом комфорте. И «психологический стимул» проявляется в усилении национализма. В отсутствии демократической международной системы, которая предоставляет всем нациям равные права и равный статус, национализм подталкивает государства к продолжению борьбы за признание, тем самым выступая в качестве эндемического источника соперничества.
Фукуяма, кажется, признает, что национализм в известной степени опровергает его концепцию. Однако он ловко обходит эту проблему, постулируя, что национализм в современном мире будет постепенно терять свою значимость и политическую ценность. Фукуяма допускает, что «постисторический мир по-прежнему окажется разделенным на национальные государства», но утверждает, что мировой «национализм заключит перемирие с либерализмом»(48). Здесь Фукуяма слепо следует Гегелю, пренебрегая другими немецкими философами того времени. Прислушайся он к Иоганну Готфриду фон Гердеру, Иоганну Готлибу Фихте и некоторым другим отцам-основателям современного национализма, он, возможно, осознал бы тесную связь между торжеством либеральной демократии и подъемом национализма(49). Те же политические силы, которые, как утверждает Фукуяма, приведут к концу истории, – силы либеральной демократии – разжигают националистические страсти, отрицая, таким образом, либеральную демократию и ее миротворческое воздействие.
Возникновение идеи национального государства обусловлено логикой совместной политики по одной простой причине. Если народ принимает активное участие в политической жизни страны, ему необходима некая эмоциональная связь со страной. Идентичности, сфокусированные на семьях-«ячейках» феодальных сеньоров, должны существенно расшириться – до национальных государств, олицетворяющих собой коллективную волю людей. Национализм возник как инструмент этой трансформации, создавая воображаемое политическое сообщество, основанное на родственных узах этнической принадлежности, культуры, языка и истории. Укоренившись в массовом сознании, национальная идея породила чувство общности, общей судьбы, необходимое для сплочения либерального демократического государства. Она также способствовала возникновению чувства сопричастности и национальной идентичности – важное тем более, что национальное государство, как правило, вскоре после своего образования посылало граждан умирать во имя его сохранения. Всеобщая воинская обязанность стала возможной только потому, что массы начали осознавать себя как нацию. Это осознание помогло консолидировать политическое сообщество на национальном уровне, увлекло граждан общей целью, которая требовала страсти и самопожертвования.
Получив дополнительный стимул благодаря Французской революции и образованию Соединенных Штатов как федеральной республики, национализм стал стремительно распространяться, словно догоняя демократию; эти два тренда проявляли себя на равных в XIX столетии. С тех пор национализм сделался неотъемлемым элементом современной демократии, он обеспечивает социальную сплоченность и общность целей, без которой невозможна согласованная совместная политика. Национальный идеал укоренился и в развивающемся мире, куда он принес веру в возможность самоопределения, которая ускорила крах колониальных империй.
Однако национализм обладает и менее полезными свойствами. Государства, чья государственная идеология основана на приоритете нации, имеют склонность к соперничеству с другими государствами, пропагандирующими собственную национальную идентичность. Нация в конце концов есть «содержательное» политическое сообщество лишь потому, что она отличается от других наций. Поэтому национализм не только определяет, к какому сообществу принадлежит конкретный человек, но и к какому сообществу он не принадлежит. Поэтому он проводит границы и порождает различные самодостаточные национальные группировки и вынуждает последние к соперничеству. По этой причине национализм служит основой для формирования основных политических блоков – и выступает как источник конкуренции между ними.
До появления национального государства многие великие войны человеческой истории носили характер «хищнических конфликтов», то есть представляли собой схватки за богатство и власть. С появлением национализма войны все чаще стали начинаться вследствие соперничества идеологических и национальных идеалов. Наполеоновские войны, Первая мировая война, Вторая мировая война, «холодная война» – все эти грандиозные кампании явились порождениями национализма; их участники сражались за противоположные концепции упорядочения «домашнего» и интернационального общества. Кровавый распад Югославии – один из последних примеров того, каковыми могут быть последствия сопряжения национальной идеи с политикой.
Либеральная демократия не может эффективно функционировать без национализма. Национализм – ключевой элемент, пробуждающий безликое государство к жизни через слияние с мифической нацией; возникающее в результате национальное государство сплачивает граждан посредством эмоциональной привлекательности своих идеалов. Одновременно национализм является постоянным источником соперничества между теми самыми национальными государствами, которые он вызвал к жизни. Фукуяма пытается убедить нас, что эти две характеристики национализма можно отделить друг от друга; что национальная идея может обеспечить социальную сплоченность нации, не вызывая у последней стремления к внешнему соперничеству. «Отдельные националисты, – успокаивает он, – будут самовыражаться исключительно в сфере частной жизни»(50).
Но такого не может быть. Национализм по своей природе – явление общественное; именно он связывает общественное с частным. Будь национализм элементом исключительно частной жизни, либеральная демократия лишилась бы своей идеологической основы и чувства общности, сопричастности, которое и делает совместную политику жизнеспособной тенденцией. Коллективный национализм – суть либеральной демократии. Фукуяма не сумел понять, что эти два феномена неразделимы; в том и состоит главный недостаток его карты мира. Неразрывная связь либеральной демократии и национализма – одна из главных причин того, почему история никогда не закончится.
Вполне вероятно, что в ближайшие годы демократическое общество расширит свои границы. Это означает, что главные игроки на мировой арене в один прекрасный день обнаружат, что не-демократий, против которых они сосредотачивали свои националистические амбиции, попросту не осталось. Впрочем, логика национализма предполагает, что в этом случае демократии примутся соперничать друг с другом, к великому разочарованию многих ученых и политиков, столь горячо поддерживающих концепцию школы демократического мира. С этой точки зрения немало проблем сулит грядущее возвышение Европы. Именно потому, что Европа находится в процессе создания нового политического сообщества, которое охватывает целый регион, а не отдельную страну, ЕС может счесть полезным (если не необходимым) пропаганду нового, амбициозного паневропейского национализма. Если это произойдет, нельзя полагаться на то, что Америка и Европа останутся близкими друзьями. Борьба за признание, которую Фукуяма правильно поместил в центр человеческого опыта, может превратить межатлантическую связь в новую ось соперничества.
Безусловно, демократия в известной степени обладает миротворческим влиянием. Отсутствие сколько-нибудь крупных войн между либеральными демократиями дает основания для осторожного оптимизма относительно того, что с распространением демократических принципов управления война станет менее распространенной. Гипотеза демократического мира также имеет логическое обоснование. Демократии, по определению, являются более центристскими, умеренными и уравновешенными, нежели государства, подвластные одному человеку или авторитарной группе, чьи патологические устремления в данном случае невозможно унять. Вполне логично предположить, что открытые, «прозрачные» государства способны к более тесным контактам друг с другом, чем государства закрытые и непрозрачные.
Проблема в том, что миротворческое влияние демократии может и не возобладать над прочими тенденциями, подталкивающими международную систему, в противоположном направлении. Национализм, подобно меняющейся структуре международной системы и балансу геополитических сил, порожденному этими изменениями, может замедлить (если не воспрепятствовать) наступление демократического мира. Возвращение мультиполярности сулит обострение «инстинкта соперничества», который способен нейтрализовать положительное воздействие демократии на общество. В общем и целом мы не можем полагаться на то, что распространение демократической формы правления окажется «противоядием» от геополитической напряженности, сопровождающей закат эпохи американского величия.
ГЛАВА 4
ВОЗВЫШЕНИЕ ЕВРОПЫ
Появившееся в последние годы суждение о все возрастающей роли Европы в мировой экономике и политике, которая ведет к утрате Соединенными Штатами доминирующего положения в мире, строится на двух предположениях, каждое из которых противоречит здравому смыслу. Первое предположение исходит из характера изменений в развитии мирового хозяйства. Многие аналитики полагают, что неравномерность экономического развития является главной движущей силой изменений в мире. Центры передовых технологий и производства высококачественной продукции перемещаются, предоставляя возможность новым предпринимателям захватить инициативу на мировом рынке.
Однако не эти обстоятельства являются решающими при современном положении дел. Европа скоро догонит Соединенные Штаты вовсе не потому, что ее технологическая или экономическая база лучше, а потому что большинство европейских стран действуют сообща, объединяя интеллектуальные и промышленные ресурсы. Европейский Союз – вот истинная реальность, которая существенно меняет мировой ландшафт(1).
Второе предположение, объясняющее политический и экономический взлет Европы, строится на давних дружеских отношениях между западноевропейскими странами и Соединенными Штатами, на их общих исторических корнях. Придерживающимся таких взглядов политикам и ученым разногласия между Европейским Союзом и Соединенными Штатами кажутся невозможными(2).
Нам представляются уместной другая оценка. Прежде всего, отметим, что в течение пяти долгих десятилетий единство Западной Европы и США обусловливалось «холодной войной», в течение которой у европейцев не было выбора: перед лицом советской угрозы они нуждались в помощи США и принимали лидерскую позицию Вашингтона.
Теперь, когда положение изменилось, прежние взаимоотношения между Европой и США уже не воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Теперь обе стороны действуют более обособленно и даже соревнуются в достижении определенного мирового статуса, в размере благосостояния и распределении сил – непреходящих ценностях для любого народа.
Перед тем как проанализировать причины политического взлета Европы в противовес влиянию США, обратимся снова к истории, показав на примере Германии, какие результаты приносит объединение. В девятнадцатом веке князь Отто фон Бисмарк объединил немецкие земли Центральной Европы в единое государство, что привело к стабильному экономическому развитию, позволившему Германии укрепить военную мощь и взрастить новые политические амбиции. Объединение немецких земель повлекло за собой изменение политической обстановки, подготовив основу для нового соперничества между ведущими мировыми державами. Объединение Европы, интеграция европейских стран могут привести к таким же последствиям.
Напротив, посмотреть, к чему приводит расчленение единого государства, можно, вспомнив Римскую империю. В третьем веке римский император Диоклетиан, чтобы облегчить управление и обеспечить защиту границ, разделил империю на две части: западную со столицей в Риме и восточную со столицей в Константинополе. Однако такое разделение государства на пользу Римской империи не пошло. Вскоре после раздела западная и восточная части империи, несмотря на общность культуры и общее историческое наследие, вступили в соперничество, что привело к дальнейшему распаду государства. Судьба Римской империи не предвещает ничего хорошего современному Западу, в котором все более ясно выделяются два самостоятельных политических центра: один – в Европе, другой – в Северной Америке.
ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ
В 1871 году создалась единая Германская империя во главе с королем Пруссии Вильгельмом I. При объединении в ее состав вошли ранее независимые немецкие королевства, герцогства, княжества и вольные города. Исключение составила одна Австрия. И это не было случайностью. Пруссия и Австрия давно соперничали за гегемонию над Германией. К тому же министр-президент Пруссии Отто фон Бисмарк был сторонником объединения Германии без Австрии, постоянно полемизируя со своими оппонентами в общегерманском парламенте, где он во всеус– лышание заявил: «Исходя из политики, которую неизменно проводит Австрия, можно смело сказать, что нам не ужиться с ней в одном государстве: Германия слишком мала для этого»(3).
Стремясь к объединению немецких земель и хорошо понимая, что такое объединение изменит геополитическую обстановку в Европе, Пруссия к началу 1871 года добилась значительного расширения своих владений в результате 2-й шлезвиг-голштин-ской войны 1864 года с Данией, австро-прусской войны 1866 года и франко-прусской войны 1870—1871 годов. Победа над Францией позволила Пруссии не только получить новые земли – Эльзас и Лотарингию с громадными запасами железной руды, – но и покончить с гегемонией французов на континенте. Война с французами длилась недолго, ибо прусская армия почти вдвое превосходила противника по количественному составу. Франции и в дальнейшем было трудно соревноваться по численности вооруженных сил с Германией из-за меньшего количества населения и значительно меньших темпов его прироста. Отметим, что в 1915 году население Германии составляло семьдесят миллионов человек, а Франции – только сорок. Нетрудно понять, что образовавшаяся после франко-прусской войны Германская империя, обладавшая к этому времени большими промышленными ресурсами, быстро превратилась в мощное государство.
Объединение Германии не только подорвало могущество Франции, но и поколебало доминирующее положение Британии, которая уповала на силу своего военно-морского флота и политику «блистательной изоляции», предусматривавшую свободу действий и отказ от постоянных союзов. В отличие от Рима, Британия никогда не господствовала в Европе, ограничиваясь отправкой на континент экспедиционного корпуса в тех редких, отдельных случаях, когда, по мнению англичан, такое вмешательство шло на пользу европейской стабильности. Пока ведущие континентальные страны соперничали между собой, Британия занималась расширением своих колониальных владений и укреплением собственной империи.
После объединения Германии положение изменилось. Официальное провозглашение Германской империи произошло 18 января 1871 года в Версале в присутствии кайзера Вильгельма I, который был объявлен германским императором. Британцы быстро отреагировали на новое обстоятельство. Всего тремя неделями позже Бенджамин Дизраэли, лидер консерваторов, заявил в палате общин, что объединение Германии «являет собой настоящую революцию, политические значение которой превосходит влияние Французской революции. В Европе нарушилась политическое равновесие, и мы должны обсудить, как действовать в сложившейся ситуации, невзирая на традиционные установки»(4). Дизраэли опасался, что мощная объединенная Германия, нарушив европейское равновесие, подорвет британское мировое господство.
Опасения Дизраэли подтвердились. Развитие Германии после объединения немецких земель двинулось с огромной скоростью. К началу двадцатого века Германия стала догонять, а в некоторых отношениях и перегонять Британию. Этому способствовали обилие угля, значительные запасы железа и ряд других благоприятных физико-географических условий. В результате объединения внутренний рынок окреп и расширился. Началась полоса быстрого создания новых промышленных предприятий и банков. Ряд технических новшеств позволил перерабатывать огромные, до того мало пригодные залежи лотарингской железной руды, что стимулировало бурный рост сталелитейной промышленности. К началу двадцатого века Германия перегнала Англию по производству стали и чугуна, главных составляющих промышленного развития. Новая промышленная и финансовая элита в союзе с земельными аристократами добивалась все большего влияния. Опираясь на «союз стали и ржи», Германия наращивала экономическое могущество.
Однако благодаря политике Бисмарка, возросшая мощь Германии не привела к немедленному нарушению геополитического равновесия в Европе. Канцлер не форсировал укрепление армии и военно-морского флота. Такую же осторожность Бисмарк проявлял и в колониальной политике, хотя, сравнивая свои колонии с колониями Англии и Франции, германские капиталисты чувствовали себя обделенными. Финансисты, промышленники и судовладельцы, создавшие Германское колониальное общество, требовали активной колониальной политики, но Бисмарк проявлял осторожность, боясь вызвать преждевременное столкновение с Британией. Однако это не означало, что Бисмарк не заботился о мощи Германии. Наоборот, он делал все возможное для укрепления германского влияния в Европе. Тому способствовал и ряд внешнеполитических соглашений, заключенных Германией с некоторыми европейскими странами. Бисмарк искусно управлял европейским политическим равновесием, но остерегался его нарушать.