Закат Америки. Уже скоро

В соответствии с этой декларацией Фукуяма делит мир на две группы государств. Одна состоит из либеральных демократий, т. е. государств, которые прошли исторический путь до конца и больше не участвуют в стратегическом мировом соперничестве. В этой постисторической части мира «главной основой взаимодействия между государствами будет экономика, и старые правила практической политики окажутся не очень уместными. Постисторический мир сохранит деление на национальные государства, но национализм будет носить либеральную окраску, и найдет себе выражение исключительно в сфере частной жизни»(17). Внутри семьи демократий традиции геополитического соперничества и конкуренции будут работать во благо мирового сообщества.

Другой составляющей геополитического деления будут не-демократии. В отношениях друг с другом и с либеральными демократиями эти государства будут привержены прошлому, они станут уделять большое внимание вопросам престижности и руководствоваться стремлением к завоевыванию все более высокого статуса, а потому будут придерживаться «грязных правил» традиционной политики силы. Фукуяма утверждает, что новая разграничительная линия в мире будет проходить на стыке постисторического (демократического) и исторического (недемократического) мира. Даже когда либеральная демократия и зона демократического мира расширятся, «это ни в коей мере не будет означать завершения международного конфликта как такового. Исходя из этого, мир будет поделен на историческую и постисторическую части. Конфликт между государствами, которые все еще находятся в процессе исторического развития, и теми, которые его практически завершили, сохранит свою актуальность»(18).

Согласно Фукуяме, высшим приоритетом большой стратегии Соединенных Штатов должно стать расширение демократии и, следовательно, стирание единственной оставшейся разграничительной линии и достижение конечной точки исторического развития. Расширение мировых рынков и использование экономической либерализации для осуществления либерализации политической предоставляют прекрасные возможности для достижения этих целей. Однако Соединенным Штатам и их демократическим собратьям, даже в состоянии постисторических мирных взаимоотношений, следует оставаться настороже из-за потенциальной угрозы со стороны государств, которые все еще не исчерпали традиционных исторических отношений.

Фукуяма полагает, что эти два масштабных геополитических блока имеют все возможности для пересмотра карты мира и организации нового витка истории. Граждане либеральных демократий могут в конечном счете решить, что конец истории слишком скучен и однообразен, и заняться поиском новых проблем. Стремление к обретению чувства собственного достоинства и самоуважения может оказаться ненасытным (или слишком простым для человеческой натуры). Если оставить в стороне удовлетворение от процесса завершения истории, то жизнь без борьбы может показаться однообразной. Напротив, поступательное развитие науки и развитие биотехнологий (расшифровка и изменение генотипа) может не только изменить человека физиологически, но и повлиять на формирование его поведения19. Если наука изменит человеческую природу, то все старания окажутся ни к чему. Отрицая эти радикалистские теории, Фукуяма верит, что демократия будет распространяться, конец истории будет приближаться, и все геополитические карты мира рассыплются в прах и останутся в прошлом.

Миршеймер, приверженец реальной политики традиционного толка, непоколебимо отстаивает утверждение о том, что «распределение и характер военной мощи – основные причины войны и мира»(20). Он доказывает, что соотношение сил, сохранившееся после «холодной войны», в конечном счете вновь приведет к мультиполярному миру. В отсутствие главного противника международные обязательства Америки станут ненужными, и потому Соединенные Штаты, видимо, уйдут из Европы и Восточной Азии, что может породить внутреннее соперничество в этих двух регионах(21). Германия, стремясь заполнить вакуум, образовавшийся на Востоке после ухода России, снова начнет играть доминирующую роль в Европе и вызовет нарастание напряженности в регионе. Территориальные споры и борьба за самоутверждение национальных меньшинств возникнут в Центральной Европе, побуждая государства обращаться за внешней помощью. «Сильное искушение вовлечь значительные силы в локальные конфликты», – утверждает Миршеймер, – распалит националистические страсти, ускоряя возвращение Европы к такой «государственной системе, которая порождала мощные стимулы к агрессии в прошлом»(22). Подобное возвращение национального противоборства ожидает в таком случае и Восточную Азию.

Миршеймер сожалеет об окончании «холодной войны» по той причине, что биполярность, порожденная противостоянием Востока и Запада, неизмеримо более стабильна, чем мультиполярный мир, который установится в грядущем. Миршеймер рассматривает три главных причины предпочтения биполярности. Мир, состоящий из двух блоков, имеет одну-единственную разграничительную линию, в то время как мир, состоящий из нескольких блоков, имеет несколько таких линий. Биполярность порождает приблизительное равновесие сил между существующими альянсами, в то время как мультиполярность порождает дисбаланс из-за непостоянного характера союзов. Биполярная система проще устроена и более предсказуема, чем мультиполярная, за счет чего уменьшается возможность просчетов в политике и непреднамеренных конфликтов.

Войны, сотрясавшие мир вплоть до 1945 года, из– начально были продуктом «мультиполярности и дис– баланса сил, часто возникающего между большими государствами в мультиполярной системе»(23). Поэтому конец противостояния Восток – Запад и возвращение мультиполярности мира не являются благоприятным вариантом развития событий; Миршеймер с тревогой предупреждает, что «вскоре мы заскучаем по «холодной войне». Поэтому его карта будущего похожа на карту кануна «холодной войны», с разграничительными линиями между главными национальными государствами мира и с международной системой, обладающей ярко выраженной склонностью к конфликтам.

Миршеймер критикует Фукуяму и тех, «кто думает, что вооруженные конфликты между европейскими государствами уже не стоят на повестке дня»(24). По его мнению, нет достаточных исторических сви-детельств в пользу того, что демократии не будут воевать друг с другом. При этом он опровергает теоретические выкладки о наличии связи между представительской формой правления и мирным поведением: «Народные массы, будь то в условиях демократии или без оной, могут быть охвачены националистической или религиозной страстью, порождающей агрессию, цена которой им в значительной степени безразлична»(25).

Миршеймер также отвергает мнение о том, что Европейский Союз сохранит согласие между главными европейскими национальными государствами и обеспечит жизнеспособность интеграции, ставшей возможной благодаря советской угрозе, а также умиротворяющему влиянию Америки в Западной Европе. «Без советской угрозы и американского сторожа западноевропейские государства будут делать то, что делали веками до начала «холодной войны», – то есть испытывать постоянные подозрения в отношении друг друга»(26). Вместо того чтобы объединяться в ответ на убывающий интерес Америки к Европе, Европейский Союз разделится, а «Германия, Франция, Великобритания и, возможно, Италия обретут статус главных сил»(27).

Отвечая противникам столь мрачной картины будущего, Миршеймер утверждает, что Соединенным Штатам следует и далее поддерживать конфронтацию времен «холодной войны» (возможно, менее интенсивную, чем ранее) как средство «усугубления» биполярности. Сознавая, что подобная рекомендация, возможно, убедит не всех политиков, он оправдывает контролируемое распространение ядерного оружия интересами стабилизации мультиполярности, поскольку этот оружие увеличивает страх перед агрессией. «Распространение ядерного арсенала будет идеальным средством для сдерживания Германии, – полагает Миршеймер, – потому что Германия, без сомнения, не будет чувствовать себя в безопасности, не имея ядерного оружия, а если она почувствует себя в опасности, то начнет наращивать обычные вооружения, что приведет к нарушению баланса сил, прежде всего в Европе»(28). При этом, поскольку сдержать распространение ядерного оружия невозможно, Соединенным Штатам и другим ядерным державам следует оказывать техническое содействие странам, стремящимся развивать надежность ядерных мощностей. Миршеймер также утверждает, что Соединенным Штатам и Британии следует поддерживать обычные вооружения в состоянии готовности к вторжению на европейский континент, если потребуется «быстро и эффективно остановить любого агрессора»(29).

Хотя Самюэль Хантингтон не предсказывает возобновления соперничества между традиционными национальными государствами, он разделяет пессимизм Миршеймера по поводу будущего. Как и Фукуяма, Хантингтон – приверженец либеральной демократии американского типа и полагает, что последняя таковой и останется. При этом он солидарен с Фукуямой в оценке привлекательности западных ценностей и политики для других наций. Однако, не считая привлекательность либеральной демократии универсальной, Хантингтон убежден в том, что незападные культуры будут искать собственные пути и вряд ли поддержат американские представления об устройстве мира и усилия на их осуществление. Вместо того чтобы вместе стремиться к либеральной демократии и расширять зону демократического мира, эти государства будут объединяться против Запада. Культурные разделительные линии перерастут в геополитические разделительные линии. Нас ожидает не «конец истории», а «столкновение цивилизаций».

Цивилизация, согласно Хантингтону, представляет собой «высшую культурную общность людей и широчайший уровень культурной идентичности» феномен цивилизации «отличает человечество от других биологических видов»(30). И цивилизация, и культура как общественные явления охватывают все стороны человеческого бытия. Индивиды, представляющие конкретную цивилизацию, имеют общие ценности, нормы и образ мыслей. Несмотря на под верженность ходу времени, цивилизации обладают удивительной жизнеспособностью и являются «самыми протяженными во времени человеческими сообществами»(31). Сегодня все люди мира относятся к одному из восьми главных культурных сообществ: западному, конфуцианскому, японскому, мусульманскому, индуистскому, православному, латиноамериканскому и африканскому. Хантингтон предупреждает: «Самые ожесточенные конфликты грядущего будут происходить вдоль культурных разграничительных линий, отделяющих одну цивилизацию от другой»(32).

Хантингтон утверждает, что цивилизации приобретают возрастающую геополитическую важность по двум причинам. Во-первых, идеологические разногласия времен «холодной войны» практически исчезли, обнажив более глубокие культурные различия, прежде оттесненные на задний план разделением мира на два соперничающих блока. «Бархатный занавес культуры», по словам Хантингтона, заменяет «железный занавес идеологии»(33). Так как идеологические рамки «холодной войны» остались в прошлом, государства и народы руководствуются ныне ценностями и образом мыслей, принятыми в их собственных культурах. И эти культурные особенности имеют большое разнообразие. Ценности, которые лелеет Запад, – свобода, индивидуализм, конституционная защищенность, гражданские права – не прорастают на почве большинства других цивилизаций. Представители разных культур фундаментально различны в своем мировоззрении.

Во-вторых, согласно модели Хантингтона, мировые тенденции ведут к тому, что цивилизации настраиваются друг против друга, а не объединяются. Экономическая модернизация, Интернет и мировой рынок могут способствовать улучшению жизненного уровня во многих регионах земного шара. Но глобализация и вызванные ею изменения дезориентируют людей. Мир становится компактнее, коммуникации убыстряются – и люди начинают пугаться незнакомого окружения. Чтобы обрести почву под ногами, они обращаются к традициям, которые им ближе всего, а это ведет к возрождению религии и «возвращению к основам». Появление исламского фундаментализма в мусульманском мире, открытие «азиатского пути» в Юго-Восточной Азии, культивирование русского «евразийского» сходства – все это признаки происходящего оживления взаимодействия между культурой и политикой. Глобализация обещает стимулировать возвращение к культуре и религии, в результате чего «столкновение цивилизаций будет доминировать в политике». Согласно карте мира Хантингтона, «разграничительные линии между цивилизациями станут в будущем линиями сражений»(34).

Подчеркнутый пессимизм Хантингтона усиливается рассуждениями о том, что различные цивилизации не просто обречены сталкиваться между собой – они преимущественно ориентированы на столкновение с Западом. Западная цивилизация не только наиболее могущественная, она еще пытается навязать другим свою культуру и свои ценности. «Попытки Запада обозначить демократические ценности и либерализм как универсальные ценности, поддерживать свое военное превосходство и продвигать свои экономические интересы вызывают сопротивление со стороны других цивилизаций»(35). Хантингтон особенно обеспокоен взаимодействием конфуцианского и исламского сообществ. Находящийся на подъеме Китай, объединившись с антизападными режимами в исламском мире, может создать мощную коалицию. Хантингтон предупреждает, что «основной конфликт ближайшего будущего развернется между Западом и несколькими государствами исламского и конфуцианского толка»(36).

Соединенным Штатам, согласно Хантингтону, следует развивать стратегию, имеющую целью защиту Запада от всех противников, и одновременно стремиться к предотвращению конфликтов вдоль разграничительных линий между главными цивилизациями. «Целостность Запада зависит от американцев, подтверждающих свою западную идентичность, и от самого Запада, воспринимающего свою цивилизацию как уникальную, а не универсальную, и объединяющегося для ее обновления и защиты от соперников из не-западных сообществ»(37). Что касается потенциального возникновения конфуцианско-исламского союза, Хантингтон считает, что Соединенные Штаты обязаны ограничить военную мощь Китая и исламских государств и должны извлечь выгоду от использования политических и культурных различий между этими двумя цивилизациями. В то же время Америке следует учиться понимать другие культуры, «каждой из которых придется научиться сосуществовать с остальными»(38). В конце концов цивилизации – долговременные и прочные образования; разграничительные линии между ними никуда не исчезнут. Самое лучшее, на что Соединенные Штаты могут надеяться, – это взаимное терпение и мирное сосуществование в долгосрочной перспективе.

Пол Кеннеди и Роберт Каплан познавали мир по-разному. Знаменитый ученый из Йеля, Кеннеди – один из мировых экспертов в области дипломатической и военной истории Британской империи. Он автор многочисленных научных работ, включая бестселлер «Расцвет и падение великих цивилизаций». Пока Кеннеди освещал блеском своего интеллекта престижные йельские аудитории, Роберт Каплан скитался по грязным городским трущобам на задворках мира. Он делал репортажи о бедственном положении бездомных, больных и отчаявшихся жителей с Ближнего Востока, из Африки, Европы, или Азии. Путевые заметки Каплана: «Балканские привидения» и «На краю света» получили широкое признание(39).

Несмотря на различия в жизненном опыте, Кеннеди и Каплан предложили схожее видение новой американской карты мира. Оба определяют будущую разграничительную линию как линию раздела между богатыми странами Севера и бедными странами Юга. По мнению Кеннеди и его соавтора Мэтью Ко-нелли, человечество движется к размежеванию мира на два лагеря – Север и Юг, изолированных друг от друга и неравноправных. По одну сторону разграничительной линии находится «сравнительно небольшое количество богатых, пресытившихся, демографически устойчивых сообществ». С другой стороны будет «большое количество обнищавших государств с истощенными ресурсами, чье население удваивается каждые двадцать пять лет или даже чаще. Как они, раздираемые внутри региональными или международными противоречиями, смогут общаться друг с другом? Только превращая любую мелкую проблему в проблему мирового масштаба»(40). Кеннеди не испытывает оптимизма. «Взрыв рождаемости по одну сторону мира и технологический прорыв по другую, – предупреждает он, – не являются хорошей предпосылкой для международной стабильности»(41).

Каплан также видит разграничительную линию «между Севером и Югом» и «мир, распавшийся надвое: на общества, подобные нашему, производящие товары и услуги, которые нужны всему остальному миру, и на те, что по разным причинам увязли в хаосе»(42). Чтобы описать новую карту мира, Каплан ссылается на политика и ученого Томаса Фрэзера Хо-мер-Диксона: «Представьте длинный лимузин на изрытых улицах Нью-Йорка, где живут бездомные бродяги. Внутри лимузина с кондиционированным воздухом находятся постиндустриальные регионы Северной Америки, Европы, быстро развивающиеся страны Тихоокеанского пояса и парочка других, изолированных мест, где хорошо развита торговля и компьютеризированы дороги. Вне этого лимузина – остальное человечество, движущееся в совершенно другом направлении»(43).

Хотя богатые нации Севера могут думать, что они в состоянии повернуться спиной к бедным нациям Юга, Кеннеди и Каплан утверждают обратное. Вместо того чтобы исчезнуть с геополитической карты в результате регресса и гибели от голода, болезней и преступлений, государства Юга будут представлять главную стратегическую угрозу индустриальному миру. Кеннеди и Каплан приводят несколько аргументов в доказательство того, почему социоэкономическое деление вскоре неминуемо станет геополитической разграничительной линией между государствами.

Кеннеди (во всяком случае в своем первом прогнозе) в книге «Ополчится ли мир против Запада?» выражает беспокойство в первую очередь по поводу массовой миграции. Население Земли продолжает увеличиваться, быстро исчерпывая природные ресурсы и истощая окружающую среду. Если условия жизни во многих африканских странах ухудшатся, их население будет сниматься с обжитых мест и уходить. И пойдут они на Север, где есть вода, пища и где, как они полагают, возникает перспектива иметь дом и машину. На паромах, автобусах, в корабельных трюмах или пешком, миллионы южан заполонят Север. У индустриальных стран будет только два пути – захлебнуться волной переселенцев или использовать силу для ее отражения. По словам Кеннеди, «богатым придется сражаться, а бедным придется умирать, иначе массовая миграция захлестнет нас всех»(44).

Во втором предсказании Кеннеди (с соавторами Робертом Чейзом и Эмили Хилл), кажется, меньше беспокоится по поводу мрачных перспектив массовой миграции. Он сосредоточивается на результатах распространения волн нестабильности, которые возникают в результате распада осевых государств, «воплощающих» в себе конкретные регионы. Осевое государство – большая, расположенная в центре данного региона страна; если она становится жертвой внутренних беспорядков, то образуется «горячая точка», которая не только определяет судьбу региона, но и влияет на международную стабильность»(45). Потенциальные причины внутренних беспорядков известны – перенаселенность, миграция, загрязнение окружающей среды, эпидемии и преступность. Осевыми странами можно назвать Мексику, Бразилию, Алжир, Египет, Южную Африку, Турцию, Индию, Пакистан и Индонезию. Соединенные Штаты и другие индустриальные нации не могут позволить себе пассивно наблюдать за тем, как одна или несколько таких стран начинают распадаться; стратегические последствия распада могут оказаться слишком печальными. Поэтому, граница Север—Юг станет в будущем геополитической разграничительной линией.

Грядущая анархия, по мнению Каплана, наступит подобным же образом – в результате массовой миграции и нестабильности, порожденной гибнущими государствами. Каплан указывает на нарастающую преступность и нехватку природных ресурсов (дефицит воды будет ощущаться особенно остро) как на главных виновников грядущего кризиса. Он говорит: «Криминальная анархия маячит на горизонте… Состояние окружающей среды является проблемой национальной безопасности начала XXI века»(46). Прибавим к этому новое, опасное усиление религиозного и этнического экстремизма, учтем также, что страны Третьего мира не просто погружаются в хаос, но сильно раздражены этим обстоятельством, а потому стремятся к реваншу. Каплановское определение анархии – «позиционная анархия» – тем самым приобретает хантингтоновский, антизападный смысл.

Что касается политических прогнозов, Кеннеди утверждает, что если Соединенные Штаты и их партнеры будут действовать решительно, то смогут остановить процесс погружения Юга в хаос. Народы, которым повезло жить на Севере должны убедить своих руководителей «признать колоссальную взаимосвязанности всемирных проблем и использовать каждую составляющую нашей человеческой изобретательности, находчивости и энергии, чтобы замедлить процесс нарастания демографического и экологического давления или, если возможно, обратить его вспять»(47). Соединенным Штатам следует занять лидирующую позицию в трудном процессе объединения Севера с Югом. От лидера потребуется расширить экономическую помощь Югу, организовать исследования по поиску новых источников энергии и производства продуктов, решить проблемы планирования семьи и доступности медицинской помощи в странах Третьего мира, превратить ООН в более эффективный инструмент для предотвращения и прекращения международных конфликтов.

Каплан более скептически оценивает пользу экономической помощи: «Развитие системы экономической помощи редко меняет историю коренным образом. Думать о том, что помощь может фундаментально изменить жизнь в областях регионе ниже Сахары, значит соглашаться с тем, что эту помощь получит узкий круг интеллектуальной элиты этих стран»(48). Тем не менее, Каплан верит, что экономическая помощь может иметь место, а если ее не будет, «это поможет нам осознать себя, как нацию в контексте взаимосвязанного мира»(49). Он также утверждает, что Соединенным Штатам следует предпринимать больше усилий по развитию механизма раннего предупреждения кризисных ситуаций в Третьем мире; лучшее время для предотвращения всякого кризиса – до его начала. Однако в случае, если превентивные меры не помогут, Америке следует крайне осторожно подходить к прямому вмешательству в дела других государств. Только при чрезвычайных обстоятельствах, когда затронуты высшие интересы, а возможная цена военного вмешательства невысока, Соединенным Штатам следует на него решаться. «Мы должны быть настороже, – советует Каплан, – но. Держать себя в руках»(50).

Томас Фридман – американский пророк глобализации. Пользуясь своим положением колумниста международного отдела «New York Times», он внушал читателям газеты мысль о том, что электронная эра, наряду с расширением рынков, преобразует международную систему.

Как и Фукуяма, Фридман в основном рассуждает по поводу будущего и по поводу влияния глобализации на процветание, демократию и мир. «Символом «холодной войны» была стена, которая всех разделяла, – объясняет он в своей книге ««Лексус и оливковое дерево». – Символ глобализации – «всемирная паутина», которая всех объединяет». Глобализация определяет «внутреннюю политику и внешние отношения практически каждой страны», заставляя государства играть по одинаковым правилам, если они хотят процветания. Страны, которые открыли свои рынки и проводят четкую политику, будут процветать, в то время как остальные будут все больше отставать от мировой экономики.

Глобализация, согласно Фридману, – «неумолимая интеграция рынков, национальных государств и технологий в такой степени, какой мы до сих пор не знали»(51). Мировой рынок и электронные технологии, которые являются его инфраструктурой (метафора этого рынка и этих технологий – «лексус»), не единственные формируют международную систему; традиционные споры между людьми и государствами (метафорическое «оливковое дерево») еще имеют значение. Но когда все будет сказано и сделано, глобализация станет определяющей особенностью современной эры. По словам Фридмана, «глобализация – не просто сила, которая оказывает влияние на события в современном мире, но и, в известной степени, путеводная звезда и всемирная направляющая сила»(52).

Международные финансисты и транснациональные корпорации – «электронные пастухи», по выражению Фридмана, суть главные агенты, посредством которых мировой рынок товаров и капиталов преобразует государства и меняет характер их взаимодействий. Механизм работы прост. Государствам, стремящимся к процветанию, нужно привлекать международный капитал. Принимая решение об инвестировании в какую-либо конкретную страну, «электронный пастух» прежде всего беспокоится о том, «насколько эта страна компьютеризирована, какими операционными системами и программным обеспечением она пользуется, а также сможет ли правительство защитить частную собственность»(53). Если страна успешно проходит тест, «электронный пастух» одним нажатием клавиши предоставляет капитал, необходимый ей для развития. Если страна не проходит тест, это трактуется как сигнал об осторожности по отношению к данной стране. Например, в определенный момент Малайзия воспринимается как классическое место биржевых игр на развивающемся рынке. В другой же момент малайзийская валюта оказывается фактически в свободном падении – и инвесторы дружно направляются к выходу.