Консьерж

Глава 1. Хранитель тишины

Первый удар колокола Сретенского монастыря пробил ровно в шесть утра. Звук был густой, протяжный, словно сама Москва, просыпаясь, делала первый глубокий вдох. В Козицком переулке, укрытом от городского шума старыми липами и толстыми стенами дореволюционной постройки, этот звон был слышен особенно ясно. Он просачивался сквозь приоткрытую фрамугу окна в подвальном помещении, скользил по стенам, оклеенным выцветшими, но всё ещё благородными обоями цвета топлёного молока, и касался лица человека, сидевшего в глубоком кресле с высокой спинкой.

Семён Аркадьевич Гольдин, консьерж дома номер четырнадцать по Козицкому переулку, не спал. Он никогда не спал в этот час. Его день начинался не с будильника, а с первого, ещё робкого, предрассветного шороха города — с шарканья метлы дворника, с гула первой машины, с этого вот колокольного звона. Он сидел в своём кресле, обитом тёмно-зелёным, почти чёрным, бархатом, и слушал. Слушал, как просыпается его дом. Его мир.

Подвал, который он занимал, трудно было назвать каморкой. Это была анфилада из двух комнат с высокими сводчатыми потолками, напоминавшая скорее келью учёного отшельника, чем служебное помещение. Первая комната, куда попадал редкий посетитель, была его кабинетом и постом одновременно. Вдоль стены тянулся старинный, потемневший от времени дубовый стол, на котором в идеальном порядке лежали журналы учёта, стопка газет, перетянутых бечёвкой, старинный латунный колокольчик и тяжёлая, с нефритовым набалдашником, трость. На стене висел ряд мониторов, транслирующих картинку с камер наблюдения — наследие нового времени, к которому Семён Аркадьевич относился с холодным уважением, как к неизбежному, но несовершенному инструменту. Он предпочитал собственные глаза и уши.

Вторая комната была его личной. Там стоял узкий шкаф, наполненный книгами в кожаных переплётах с золотым тиснением, жёсткая кровать, застеленная серым армейским одеялом, и небольшой столик с шахматной доской. На доске была расставлена позиция из знаменитой партии Алехина — Капабланки. Позиция, в которой белые, казалось бы, обречены, но находят единственный, неожиданный ход, переворачивающий всё. Семён Аркадьевич часто смотрел на эту доску. Иногда ему казалось, что вся его жизнь — это бесконечная шахматная партия, где фигурами являются люди, а доской — вверенный ему дом.

Ему было семьдесят четыре года. Но возраст не согнул его спину и не затуманил взгляд. Он был высок, сухопар, с длинными, тонкими пальцами музыканта и лицом, которое трудно было назвать старым. Скорее — высеченным. Скулы, обтянутые пергаментной кожей, глубокие носогубные складки, седые, гладко зачёсанные назад волосы и глаза. Глаза были самым примечательным в его внешности. Небесно-голубые, прозрачные, они смотрели на мир с той отстранённой доброжелательностью, с какой хирург смотрит на пациента, точно зная, где скрыт источник боли.

Он встал. Колени хрустнули — единственная уступка возрасту. Он прошёл в кабинет, поправил и без того безупречный воротничок своей тёмно-серой ливреи с вышитым золотой нитью вензелем дома, и взял со стола тонкие кожаные перчатки. Натянул их на руки медленно, расправляя каждую складку. Этот ритуал был так же важен, как и утренний колокол. Он готовился к выходу в свет. К выходу в свой дом.

В шесть тридцать он уже стоял на тротуаре перед подъездом. Воздух был свеж, напоён ароматом мокрого после ночного дождя асфальта и первых, проклюнувшихся на клумбе, лилий. Дом номер четырнадцать возвышался над ним — массивное, шестиэтажное здание с эркерами, лепниной и кариатидами, поддерживающими балкон второго этажа. Это был не просто дом. Это был организм. Сложный, капризный, живущий по своим законам, и Семён Аркадьевич был его нервной системой.

Первым, как всегда, появился Константин Викторович Мягков, жилец с третьего этажа, председатель правления какого-то банка. Он вышел из тяжёлых дубовых дверей, стремительный, в дорогом костюме, пахнущий дорогим одеколоном и нетерпением. В руке у него был тонкий кожаный портфель, а в ухе — маленький беспроводной наушник, из которого, вероятно, уже лился поток цифр и команд.

— Доброе утро, Семён Аркадьевич, — бросил он, не останавливаясь и даже не взглянув на консьержа. Его взгляд был прикован к подъезжающему чёрному «Майбаху».

— Доброе утро, Константин Викторович, — произнёс Семён Аркадьевич, слегка наклонив голову.

Он знал о Мягкове всё. Знал, что вчера вечером банкир вернулся домой в одиннадцать сорок три. Знал, что до этого он был не на совещании, а в апартаментах на Пресненской набережной, где его ждала женщина, вдвое младше его жены. Знал, что сегодня утром у него на безымянном пальце левой руки нет обручального кольца. Знал, что его жена, Наталья Андреевна, этой ночью плакала, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить восьмилетнюю дочь. Он знал это не потому, что подслушивал или подглядывал. Он просто… видел. Видел по тому, как Мягков на секунду задержался у двери, прежде чем открыть её своим ключом. По тому, как чуть заметно поморщился, ступив на тротуар. По тому, как на его лацкане, рядом с дорогой булавкой, красовалась микроскопическая ниточка красного шёлка, не имеющая отношения к его серому костюму.

Консьерж не осуждал. Он лишь констатировал факт. И, как опытный механик, прикидывал, какой именно инструмент и когда следует применить, чтобы шестерёнка под названием «семья Мягковых» не вылетела из общего механизма, не разбила хрупкий баланс дома.

Следом из подъезда вышла Анна Сергеевна, дама семидесяти лет, вдова академика, живущая на шестом этаже. Она вела на поводке своего старого, ослепшего на один глаз мопса по кличке Гектор. Анна Сергеевна была одета в элегантный брючный костюм цвета слоновой кости, а её седые волосы были уложены в безупречную причёску.

— Семён Аркадьевич, голубчик, вы не видели мой пакет с «Ведомостями»? — спросила она, щурясь от утреннего солнца. — Этот растяпа почтальон опять, наверное, оставил его у входа.

— Доброе утро, Анна Сергеевна. Ваши газеты у меня. Почтальон, как всегда, перепутал квартиры сорок шесть и сорок восемь. Я забрал пакет к себе, дабы он не попал в чужие руки. Сейчас принесу.

— Ах, оставьте, не бегите! Я погуляю с Гектором и зайду за ними.

— Как вам будет угодно.

Консьерж снова посмотрел на мопса. Пёс был старый, тучный, с мутным левым глазом. Он тяжело дышал, высунув розовый язык. Семён Аркадьевич знал, что Гектор страдает артритом, и что прогулка для него — пытка. Знал и то, что Анна Сергеевна втайне от всех уже дважды возила его в ветеринарную клинику, но так и не решилась на усыпление, потому что это единственное живое существо, оставшееся у неё от мужа. И он знал, что нужно сделать, чтобы облегчить страдания и старушки, и пса. И он это сделает. Позже.

Он оглядел переулок. У мусорных баков, неловко прикрытых зелёным пластиковым щитом, копошился бомж по прозвищу Философ — вечный персонаж этих мест. Семён Аркадьевич знал и его. Знал, что Философ — бывший доцент МГУ, спившийся после смерти жены. Консьерж мог бы прогнать его, но не делал этого. Философ был безвреден и, в каком-то смысле, даже полезен. Его присутствие создавало контраст, напоминало жильцам о хрупкости их собственного благополучия.

В семь часов пятнадцать минут из дверей выскользнула Лиза Горелова, девушка двадцати четырёх лет, занимавшая вместе с матерью квартиру на втором этаже. Она была бледна, под глазами залегли тени. Семён Аркадьевич знал причину. Этой ночью Лиза не спала, готовясь к экзамену по гражданскому праву в МГУ. Знал, что она в ужасе, потому что не успела выучить и половины билетов. Знал, что она, возможно, провалится. И знал, что этого допустить нельзя.

Он посмотрел ей вслед. Девушка шла быстро, прижимая к груди потрёпанную сумку с конспектами. В её походке была обречённость.

— Лиза, — негромко окликнул он.

Она вздрогнула, обернулась.

— Доброе утро, Семён Аркадьевич.

— Доброе. Возьмите вот это, — он протянул ей маленький бумажный кулёк. — Мятные леденцы. От волнения хорошо помогают. И помните, что знание — это не только заученные параграфы. Это ещё и умение сохранить ясность ума в решающий момент.

Она слабо улыбнулась, взяла кулёк, пробормотала слова благодарности и пошла дальше. Консьерж проводил её взглядом. Он знал, что леденцы не помогут. Поможет то, что он сделает через два часа, когда придёт время. Он вернулся в свой подвал, к мониторам. На одном из них было видно, как у подъезда остановилась серая «Ауди». Из неё вышел мужчина лет сорока пяти в джинсах и лёгкой куртке. Он не был жильцом. Семён Аркадьевич прищурился. Мужчина огляделся, достал телефон, сделал несколько снимков дома. Затем подошёл к двери и стал изучать список жильцов, висевший на стене. Его губы шевелились, словно он запоминал фамилии. Консьерж нажал кнопку на пульте, и камера над дверью приблизила лицо незнакомца. Ничего примечательного. Обычное, волевое лицо. Но во взгляде было что-то, что заставило Семёна Аркадьевича на мгновение задержать дыхание. Он записал номер машины в специальный, потёртый от времени блокнот.

Остальной день прошёл в привычных заботах. Он принял и рассортировал почту, поговорил с сантехником, устранявшим засор в квартире на пятом этаже, проверил показания счётчиков, выдал ключи от технического этажа мастеру, приехавшему настраивать оборудование, полил фикус в холле. Всё это было внешней, видимой частью его работы. Внутренняя, невидимая, шла своим чередом.

В десять часов двадцать семь минут он снял трубку внутреннего телефона и набрал номер. Это был обычный городской номер, не мобильный.

— Алло, — ответил женский голос.

— Добрый день, это из благотворительного фонда «Меценат», — произнёс Семён Аркадьевич глуховатым, лишённым интонаций голосом. — Мы проводим акцию для вдов выдающихся деятелей науки. Анна Сергеевна, позвольте поинтересоваться, как давно вы были в Мариинском театре?

— Простите, кто это? — в голосе вдовы звучало недоумение.

— Фонд «Меценат». Нам стало известно, что ваш покойный супруг был завсегдатаем ложи Мариинского. В знак уважения к его памяти мы хотели бы пригласить вас на открытие нового сезона. На ваше имя уже заказан билет в ложу, а также бронь в хорошем отеле на две ночи.

— Это какая-то шутка? — голос Анны Сергеевны дрогнул.

— Нисколько. Курьер прибудет завтра в десять утра. Прошу вас, не отказывайтесь. Вашему Гектору будет полезно провести пару дней в пансионе для животных. Это будет для него, своего рода, санаторий.

Он положил трубку. Первая шестерёнка была смазана. Анна Сергеевна уедет на два дня. Гектор отправится в пансион. Там, под присмотром ветеринара, его усыпят безболезненно и с соблюдением всех формальностей. К тому моменту, как Анна Сергеевна вернётся, она уже будет готова к этой новости. Она поплачет, но смирится. Смерть пса вдали от дома, в руках профессионалов, — это не так травматично, как смерть на руках у хозяйки, когда видишь его мучения. А две ночи в Мариинке отвлекут её. Она вернётся усталой, но наполненной впечатлениями. Впечатления — вот лучшее лекарство от горя.

В двенадцать часов дня он вышел на улицу. Ему нужно было в аптеку. В доме напротив, на первом этаже, располагалась маленькая частная аптека, где работала провизор Зоя Павловна, женщина пятидесяти лет, знавшая всех жильцов в лицо и историю их болезней лучше любого терапевта. Семён Аркадьевич вошёл, позвякав колокольчиком на двери.

— Семён Аркадьевич! — всплеснула руками Зоя Павловна. — Что-то вы к нам зачастили. Опять головные боли?

— Нет, голубушка. Мне нужен бетадин, йод и пара стерильных бинтов.

— Что-то случилось? — испугалась провизор.

— Небольшая ранка. Упал в подвале, — Семён Аркадьевич изобразил смущённую улыбку. — Старость не радость.

Он расплатился, взял пакет и вышел. Никакой ранки у него, конечно, не было. Бетадин и бинты понадобятся ему через три часа, когда он будет в гараже.

Вернувшись в дом, он столкнулся в холле с Лизой Гореловой. Девушка возвращалась с экзамена. В её глазах стояли слёзы.

— Ну что вы, Лиза? — мягко спросил он, хотя всё уже знал. Он видел по её лицу.

— Провалила, — прошептала она. — Они сказали, что я не явилась. Что меня нет в списках. Но я была! Я сдавала!

— Как же так, — покачал головой Семён Аркадьевич, и в его голосе было столько искреннего сочувствия, что Лиза, не выдержав, разрыдалась.

— Я готовилась ночами! Я не могла не прийти! Они перепутали что-то! Я подам апелляцию!

— Конечно, подадите. Пойдёмте ко мне, выпьете чаю с ромашкой, успокоитесь.

Он провёл её в свой кабинет, усадил в кресло, налил чаю. Лиза, всхлипывая, рассказывала об экзамене. Консьерж слушал молча, кивая. Он знал, что произошло на самом деле. В девять часов пятьдесят семь минут утра, когда Лиза уже сидела в аудитории и тянула билет, он, сидя в своём подвале, отправил электронное письмо с заранее подготовленного адреса на сервер университета. Письмо содержало вредоносную программу, которая удалила из списков экзаменуемых всех студентов, чьи фамилии начинались с букв «Го» до «Гр». Всего тринадцать человек. Через сорок минут он отправил второе письмо, на этот раз на личный ящик декана, с анонимного адреса, зарегистрированного на сервере в Панаме. В письме была ссылка на поддельную новость о масштабном сбое в системе. Декан, разумеется, отреагировал. К вечеру всем тринадцати студентам будет назначена пересдача на следующей неделе. Лиза получит шанс. Она сдаст. Она была способной девочкой. Ей просто нужен был ещё один шанс.

— Вот увидите, всё образуется, — сказал Семён Аркадьевич, протягивая ей бумажный платок. — Мир иногда ломается, но это не значит, что его нельзя починить.

Лиза ушла через полчаса, всё ещё подавленная, но уже не обречённая. Консьерж проводил её до лифта, пожелал доброго дня и вернулся к себе. Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле шкафа. Лицо было спокойно. Но внутри, где-то глубоко, шевельнулась знакомая, холодная змейка. Удовлетворение. Сегодня он снова был хирургом. Операция прошла успешно.

Остаток дня тянулся, как патока. Он пообедал ломтиком чёрного хлеба с сёмгой и стаканом крепкого чая. Принял отчёт у электрика. Поговорил с курьером, доставившим заказанные Анной Сергеевной книги. В шесть часов вечера в подъезд вошла Наталья Андреевна, жена банкира Мягкова. Она была в элегантном платье цвета бутылочного стекла, с дорогими украшениями, но в её глазах Семён Аркадьевич прочитал пустоту. Он знал, что она знает. Или догадывается.

— Добрый вечер, Наталья Андреевна, — поздоровался он, на секунду задержав её у входа.

— Добрый.

— У вас усталый вид. Знаете, я заварил сегодня особый чай. С женьшенем и мятой. Говорят, он возвращает жизненные силы. Не желаете ли? Всего минута.

Она остановилась, посмотрела на него удивлённо.

— Вы, Семён Аркадьевич, всегда знаете, когда человеку нужна передышка. Спасибо, но я спешу. У Милочки репетитор.

— Тогда позвольте дать вам с собой, — он скрылся в подвале и через минуту вернулся с небольшим бумажным пакетом. — Просто заварите щепотку. Вкус, быть может, покажется странным, но он прочищает мысли.

Она улыбнулась краем губ, взяла пакет и уехала на лифте. Семён Аркадьевич проводил её взглядом. Чай был не просто чаем. В смесь были добавлены сушёные травы, обладающие лёгким антидепрессивным эффектом. Ничего запрещённого. Просто зверобой, пустырник и немного мелиссы. Он даст ей немного сил. А вечером он отправит ей на электронную почту письмо от анонимного доброжелателя с вложением — двумя билетами в Театр имени Вахтангова на спектакль «Евгений Онегин» на следующие выходные. И припиской: «Вы заслуживаете выйти в свет. Ваша подруга». Наталья Андреевна пойдёт одна. Или с подругой. А на спектакле её будет ждать случайная встреча — известный в узких кругах художник, который, по мнению Семёна Аркадьевича, идеально подойдёт ей по темпераменту. Он не заставит её разводиться. Но он напомнит ей, что она всё ещё женщина.

Он снова посмотрел на мониторы. У подъезда стоял тот самый человек из серой «Ауди». Он разговаривал с Философом. Бомж, взволнованно жестикулируя, что-то объяснял ему. Незнакомец слушал, наклонив голову. Семён Аркадьевич нахмурился. Он не любил неизвестность.

В восемь часов вечера он вышел на улицу. Смеркалось. Воздух был тёплым, липким. Он обошёл дом по периметру, проверяя, как горит подсветка фасада. Затем направился к воротам, за которыми начинался внутренний двор с парковкой для жильцов. Его шаг был медленным, тяжёлым. Он дошёл до кованой калитки и остановился. В тени старого дуба, что рос в самом центре двора, кто-то стоял. Высокий силуэт. Человек курил, и огонёк сигареты на секунду осветил его лицо. Семён Аркадьевич успел разглядеть волевой подбородок, широкие скулы, глубоко посаженные глаза.

— Добрый вечер, — произнёс незнакомец, делая шаг вперёд. Голос у него был хриплый, словно простуженный.

— Добрый, — ответил Семён Аркадьевич, не меняя тона.

— Красивый дом, — продолжил мужчина, кивнув на здание. — Самый лучший в переулке. Говорят, у вас здесь тишь да гладь. Все довольны. Все счастливы.

— Дому повезло с жильцами.

— Или жильцам повезло с домом, — ухмыльнулся незнакомец. Он сделал ещё шаг. Теперь их разделяло всего несколько метров. Консьерж уловил запах табака и ещё чего-то, едва уловимого, сладковатого. Так пахнет старая, долго хранившаяся одежда.

— Я ищу одного человека, — сказал незнакомец, глядя прямо в глаза Семёну Аркадьевичу. — Пожилой мужчина. Говорят, он знает здесь всё обо всех. Настоящий, так сказать, консьерж-легенда.

— Вы, вероятно, ошиблись адресом. У нас обычный дом, обычный консьерж. Я — обычный старик.

— Старик, — незнакомец усмехнулся, но улыбка вышла кривой, неживой. — Обычный старик не просиживает ночами за мониторами, выслеживая чужие тайны. Обычный старик не пишет анонимки и не влезает в чужую жизнь, мня себя Господом Богом.

Семён Аркадьевич не шелохнулся. Только пальцы в перчатках чуть сильнее сжали набалдашник трости. Набалдашник был тяжёлым, отлитым из нефрита. Хороший инструмент.

— Кто вы? — спросил он ровно.

— Меня зовут Платон. Платон Верховцев. Я въезжаю в квартиру тридцать восемь на четвёртом этаже. Прямо над вами, если считать ваш подвал. Решил познакомиться с будущим, так сказать, соседом.

— Квартира тридцать восемь пустует уже два года.

— Теперь не пустует. Я купил её. Сегодня подписал документы. Завтра привезу вещи. Так что, привыкайте к новому лицу, Семён Аркадьевич. — Он сделал ударение на имени, словно пробуя его на вкус. — Кстати, о лице. У вас очень запоминающееся лицо. Я его ни с чем не перепутаю. Даже спустя тридцать лет.

В воздухе повисла пауза. Тишина была такой плотной, что Семён Аркадьевич услышал, как бьётся его собственное сердце. Ровно, размеренно. Как часы.

— Тридцать лет, — повторил он, растягивая слова. — Долгий срок.

— Достаточный, чтобы похоронить отца и навсегда запомнить лицо его убийцы.

Последнее слово упало, как нож. Консьерж не отвёл взгляда. В его глазах, цвета зимнего неба, не было ни страха, ни удивления. Только холодное, бесстрастное внимание. Так смотрит опытный следователь на подозреваемого, который только что сам выдал себя.

— Какое смелое заявление, молодой человек, — произнёс он, чуть наклонив голову. — Надеюсь, у вас есть доказательства.

— Доказательства появятся.

— Угрозы в адрес пожилого человека? Не лучший способ начинать соседство.

— Это не угроза, — Платон покачал головой. — Это обещание. Я затем и приехал сюда. Чтобы восстановить справедливость. Вы умный, Семён Аркадьевич. Вы должны понимать, что от прошлого не спрятаться, какими бы высокими стенами и хитрыми схемами вы его ни окружили.

Он бросил окурок на землю, растёр его носком ботинка и, не оборачиваясь, направился к подъезду. Семён Аркадьевич остался стоять во дворе. Он слышал, как открылась и закрылась тяжёлая дверь. Слышал, как утихли шаги в холле. Он посмотрел на небо. Над Москвой, разбавленное светом фонарей, оно было мутным, словно затянутая паутиной тёмная вода.

Он медленно вернулся в подвал. Сел в своё кресло. Снял перчатки, отложил трость. Его лицо было по-прежнему бесстрастно. Только в углу рта, почти незаметно, залегла глубокая складка. Он смотрел на мониторы. Камера над входом показывала пустой переулок. Философа уже не было. Мир за стенами дома жил своей жизнью.

Платон Верховцев. Квартира номер тридцать восемь. Сын убитого.

Семён Аркадьевич закрыл глаза. Он вспомнил. Вспомнил тот день. Тридцать лет назад. Другой город, другая жизнь, другое имя. Вспомнил чёрную воду канала, хриплый крик и тяжёлое, как мешок с песком, тело, уходящее на дно. Вспомнил чувство липкого, невыносимого облегчения. Он не жалел. Тогда он просто закрыл одну дверь, чтобы открыть другую. Чтобы стать тем, кем он стал. Хранителем.

Он открыл глаза и посмотрел на шахматную доску. Позиция Алехина — Капабланки. Белые на грани поражения. Но у них есть один ход. Всего один, неожиданный, разрушающий всё. Ход, который противник не может предвидеть.

Он встал, прошёл в спальню и открыл шкаф. Из тайника, за книгами, он достал стальную коробку. Внутри, на бархатной подкладке, лежал маленький, плоский, запечатанный в пластик предмет. Металлический. Острый.

Он не доставал его. Просто смотрел.

Перед ним стоял выбор. И он ещё не знал, какой ход сделает.

Но он знал точно: его идеальной экосистеме, его дому, его миру, который он строил и защищал тридцать лет, объявлена война. И он, Семён Аркадьевич Гольдин, консьерж и хранитель, должен решить, что для него важнее: правда, способная разрушить хрупкое счастье всех, кто ему доверяет, или ещё одна запертая дверь. Навсегда.

Колокол Сретенского монастыря пробил девять вечера. Звук был долгим и печальным. Семён Аркадьевич постоял с минуту, прислушиваясь. Затем закрыл стальную коробку, убрал её в тайник и вышел в кабинет. Нужно было проверить, как горит подсветка фасада. Ведь именно он, а не кто-то другой, отвечал за то, чтобы в этом доме всегда было светло.

На этой странице вы можете читать онлайн книгу - "Консьерж" - это первая глава большого романа. Полную версию книги вы можете прочитать онлайн, перейдя по ссылке в описании. Приятного чтения.

Глава 2. Квартира тридцать восемь

Сон не пришёл. Семён Аркадьевич лежал на своей узкой кровати, застеленной серым армейским одеялом, и смотрел в потолок. Потолок был сводчатым, с трещиной, тянувшейся от угла к центру, словно тонкая чёрная молния, застывшая в камне. Он знал эту трещину наизусть. Каждую ночь, перед тем как закрыть глаза, он мысленно проводил по ней пальцем. Это был его ритуал, его способ отключить сознание. Но сегодня трещина не помогала.

Перед его внутренним взором стояло лицо Платона Верховцева. Хриплый голос, слова, падающие, как удары топора. «У вас очень запоминающееся лицо. Я его ни с чем не перепутаю. Даже спустя тридцать лет».

Тридцать лет. Семён Аркадьевич медленно, глубоко вдохнул. Он редко позволял себе возвращаться в прошлое. Оно было похоже на запертую комнату, заставленную тяжёлой, пыльной мебелью. Открывать эту дверь значило вдыхать пыль, задыхаться ею. Но сегодня дверь сама приоткрылась. И оттуда пахнуло холодом.

Он повернулся на бок. За окном, узким, почти под самым потолком, было темно. Только слабый свет фонаря просачивался сквозь решётку, отбрасывая на стену крест. Он лежал и вспоминал. Не человека, не имя, не лицо. Он вспоминал ощущение. Ледяная вода. Судорога, скрутившая пальцы. И тёмная, вязкая тишина, наступившая после.

Он не убивал хладнокровно. Это был порыв. Или, вернее, взрыв. Многолетнее напряжение, страх, унижение — всё слилось в одну секунду, в один удар. Подробности стёрлись, но суть осталась. Он выжил. Другой — нет. И с тех пор Семён Аркадьевич сделал выбор. Он не бежал от содеянного, а использовал его как фундамент. Он решил, что раз уж стал причиной одной смерти, то обязан подарить жизнь многим. Обязан стать тем, кто исправляет, а не ломает. Он стал консьержем не потому, что любил порядок. Он стал им, чтобы искупить. Своим собственным, никому не ведомым способом.

И вот теперь прошлое явилось. Стояло во дворе его дома, курило, ухмылялось и обещало разрушить всё. Сын. Как он выжил? Кто его воспитал? Что он знает наверняка, а о чём лишь догадывается? Эти вопросы, точно крысы, шуршали в темноте, не давая уснуть.

Семён Аркадьевич сел на кровати. Часы на стене показывали три часа семнадцать минут. Он встал, надел тапки, накинул халат поверх ночной рубашки и прошёл в кабинет. Там, в темноте, горели мониторы. Они всегда горели. Двадцать четыре часа в сутки. Консьерж не доверял слепым зонам.

Он сел за стол и уставился на экраны. На одном из них была видна лестничная клетка четвёртого этажа. Пусто. На другом — холл первого этажа. Тишина. На третьем — парковка. Пусто. Он взял журнал учёта, открыл его. Список жильцов. Фамилии, номера квартир, годы рождения. Квартира тридцать восемь — пусто. Но завтра, вернее, уже сегодня, она перестанет быть пустой. Нужно было внести изменения. Он взял перьевую ручку, макнул в чернильницу и аккуратным, почти каллиграфическим почерком вывел: «Верховцев Платон Петрович». Без года рождения. Без телефона. Просто имя. Оно казалось чужеродным, как пятно на чистом листе.