Психология стаи: механизмы, границы, трансформация. Сборник статей и дискуссий

Но когда в процессе развития, воспитания или терапии он обретает способность быть собой, чувствовать себя ценным и значимым независимо от внешнего подтверждения, он получает возможность выбирать — с кем быть, кого слушать, как жить, куда двигаться. И именно в этом, а не в подавлении симптомов, заключается главная и важнейшая задача любой психологической, педагогической и социальной работы с деструктивными группами: не просто изменить внешние правила игры, наказать лидера или изолировать агрессора, а дать каждому участнику группы подлинный, глубокий и устойчивый опыт того, что он ценен сам по себе, без подчинения, без страха, без унижения, просто в силу факта своего существования.

Понимание этих сложных, многомерных и часто неочевидных механизмов — того, как страх превращается в инструмент управления, как хронический дефицит любви и принятия превращается в бессознательный поиск ее болезненных суррогатов, как слепое подражание харизматическому лидеру подменяет собой собственную, с таким трудом выстраиваемую идентичность, — является абсолютно необходимым и принципиально важным условием для любой эффективной практической работы с деструктивными группами.

Без этого глубокого понимания любые меры — будь то воспитательные, карательные, терапевтические или социальные — неизбежно останутся поверхностными, симптоматическими и, следовательно, неэффективными в долгосрочной перспективе, поскольку они будут бороться с внешними проявлениями, а не с глубинными внутренними причинами, которые порождают и воспроизводят эти проявления. Именно поэтому мы начинаем этот разговор с тщательного и детального анализа того, что на самом деле удерживает людей в стае, что делает их такими устойчивыми к внешнему воздействию и таким парадоксальным образом привязанными к тем, кто причиняет им боль.

Однако было бы серьезной ошибкой полагать, что трансформация деструктивной группы — это линейный, однонаправленный и безвозвратный процесс, который, однажды начавшись, уже не может остановиться или повернуть вспять. Как показывает и клиническая практика, и эмпирические исследования групповой динамики, процесс изменения всегда сопровождается колебаниями, рецидивами, возвратами к старым паттернам поведения, особенно в моменты стресса, кризиса или внешней угрозы.

Более того, группа, формально и даже искренне отказавшаяся от открытого физического насилия, может при этом сохранять внутреннюю, невидимую структуру подавления, страха и жесткой иерархии, просто маскируя ее под новые, внешне «просоциальные» нормы и ценности. Это сложное и опасное явление получило в социальной психологии название псевдотрансформации, и его коварство заключается в том, что оно создает убедительную иллюзорную картину глубоких изменений, за которой, при более внимательном рассмотрении, скрывается прежняя жестокость, просто принявшая более изощренные и менее очевидные для внешнего наблюдателя формы.

Механизм псевдотрансформации, как правило, работает через тонкое и трудноуловимое перераспределение агрессии — ее перенаправление с одних объектов на другие, при сохранении самой агрессивной структуры личности и группы. Агрессия может быть переадресована на внешнего врага (другую группу, государство, этническое меньшинство, идеологического противника), что даже приветствуется как проявление патриотизма и верности новым ценностям. Она может быть направлена на «козла отпущения» внутри самой группы — на того, кто недостаточно активно разделяет общую эйфорию от якобы произошедших изменений, кто сохраняет скепсис или просто не способен к эмоциональной синхронизации.

Или же она может быть обращена на тех, кто нарушает новые, внешне гуманные правила, причем наказание за нарушения может быть даже более жестоким и систематическим, чем старые наказания за нарушения старых правил. Как убедительно показал Рене Гирвиц в своих исследованиях феномена жертвоприношения и «козла отпущения», группа, утратившая возможность переадресовать свою агрессию вовне, почти неизбежно находит внутреннюю мишень, причем насилие над этой мишенью совершенно искренне не воспринимается членами группы как насилие, благодаря мощным бессознательным механизмам рационализации, морального отстранения и проекции17.

Именно поэтому диагностика подлинности трансформации становится одной из самых сложных и одновременно одной из самых важных задач в практической работе с деструктивными группами любого типа и масштаба. Как справедливо и точно отмечает Е. И. Головаха в своем исследовании социальной психологии групп, «внешне факт смены основной групповой деятельности или даже декларируемых ценностей создает убедительную, но часто обманчивую иллюзию принципиального психологического перерождения группы», однако при этом «… антигуманная, подавляющая и иерархическая сущность межличностных отношений в группе может оставаться неизменной, просто облекаясь в новые, более привлекательные формы»18 [С. 123]. Кардинальная, глубокая и устойчивая перестройка группы, по мнению Головахи, достижима лишь с опорой на многоплановую, разнообразную и вовлекающую совместную деятельность, которая позволяет постепенно разрушить устойчивое внутригрупповое неравенство и предоставляет реальную возможность практически каждому члену группы реализовать себя, проявить свою уникальность и получить признание без необходимости подавлять других.

Ключевым условием подлинной, а не иллюзорной трансформации деструктивной группы, по глубокому убеждению Дональда Винникотта, является способность внешнего агента — будь то психолог, педагог, социальный работник или просто мудрый и неравнодушный человек — создать для группы особое психологическое пространство, которое Винникотт называл «контейнером» для агрессивных импульсов19.

Задача этого «контейнера» — выдержать мощный и разрушительный напор агрессии группы, не разрушиться под этим напором, не ответить агрессией на агрессию, не впасть в страх или панику, сохранить внутреннюю устойчивость и эмпатическое присутствие, и при этом последовательно и терпеливо предлагать группе альтернативные, не разрушительные способы выражения и удовлетворения тех же самых глубинных потребностей, которые она привыкла удовлетворять через насилие. Этот опыт «выдерживания» является фундаментальным, потому что он впервые позволяет членам группы пережить безопасное выражение агрессии, когда их гнев не уничтожил мир, не привел к ответной расправе, не разрушил отношения, а был принят и переработан в нечто иное.

Эмоциональная синхронизация, возникающая в момент общего сильного переживания — будь то неожиданный и заразительный совместный смех, который мгновенно снимает напряжение и разрушает иерархические барьеры, или общее переживание горя, которое на время уравнивает всех членов группы, или катарсис как мощная разрядка долго подавляемого напряжения, — становится тем удивительным и эффективным механизмом, который позволяет группе совершить качественный скачок от страха к доверию, от подчинения к сотрудничеству, от изоляции к подлинной близости.

Как показал Лев Выготский в своем анализе природы эстетического переживания, катарсис — это не просто механическая разрядка накопившегося напряжения, а «… сложное, диалектическое превращение одних чувств в другие, их разрешение в противоположных эмоциях, в результате чего происходит глубокая внутренняя перестройка личности»20 [С. 252]. В контексте групповой динамики это означает, что общее эмоциональное переживание, пережитое всеми членами группы одновременно и синхронно, фундаментальным образом меняет структуру эмоциональных связей между ними, разрушая старые иерархические паттерны и создавая основу для принципиально новой, более горизонтальной и эгалитарной идентичности.

Однако крайне важно понимать, что сам по себе катарсис, каким бы мощным и глубоким он ни был, не производит автоматически новых устойчивых норм и новой просоциальной идентичности. Результатом он становится только тогда, когда этот мощный эмоциональный опыт осознается, вербализуется и закрепляется в сознании группы как фундаментальное основание для сознательного пересмотра старых правил и выработки новых, более гуманных и эффективных.

Этот сложный и многоступенчатый процесс включает в себя как минимум три взаимосвязанных компонента: во-первых, ритуализацию — группа начинает добровольно и регулярно воспроизводить те ситуации, которые вызвали эмоциональный подъем и катарсис, превращая их в устойчивую групповую традицию; во-вторых, вербализацию — в группе появляется новый язык для описания нового опыта, возникают новые слова и метафоры, позволяющие обсуждать и передавать новые нормы; и в-третьих, санкционирование — группа начинает самостоятельно и без внешнего принуждения наказывать нарушителей новых норм, причем это наказание может быть даже более жестким, чем раньше, но оно направлено против насилия, а не за него.

Ключевой и самый сложный вопрос на этой заключительной стадии трансформации — это вопрос об устойчивости достигнутых изменений. Будет ли новая идентичность держаться и воспроизводиться после того, как исчезнет или ослабит свое влияние внешний источник изменений (человек, идея или событие, которое запустило процесс)? Или группа, лишившись внешней поддержки, неизбежно вернется к исходному, более привычному и комфортному для нее деструктивному состоянию при первой же серьезной внешней угрозе или внутреннем кризисе? Как показывает обширная практика работы с группами, устойчивость новой идентичности напрямую зависит от того, насколько глубоко и органично произошла интернализация новых норм — насколько они стали «своими», внутренне принятыми и значимыми для каждого члена группы, а не просто внешним требованием, которое соблюдается под страхом наказания или в надежде на поощрение.

Глубокая, устойчивая и подлинная трансформация деструктивной группы становится возможной только тогда, когда члены группы перестают быть пассивными подражателями своего лидера или внешнего образца и начинают активно и самостоятельно вырабатывать свои собственные нормы, правила и ценности. Этот сложный и болезненный переход от гетерономной идентичности (то есть идентичности, полностью задаваемой извне, авторитетным образцом) к автономной идентичности (порождаемой внутренними, спонтанными процессами самой группы без постоянной опоры на внешний авторитет) является, пожалуй, самым сложным, критическим и судьбоносным этапом всего процесса трансформации. Как убедительно показывает теория социальной идентичности, разработанная Генри Тайфелом и Джоном Тернером, группа определяет и осознает себя прежде всего через сравнение с другими группами, через противопоставление «мы» и «они», и именно это сравнение является основным источником групповой самооценки и групповой идентичности21.

Переход группы к подлинной автономии требует, чтобы она пережила глубокий и мучительный кризис подражания — тот критический момент, когда старый образец для подражания (харизматический лидер, идеализированный герой, внешний авторитет) перестает быть достаточным и удовлетворительным для ответа на фундаментальный групповой вопрос «кто мы на самом деле, когда нас никто не контролирует и не направляет?». В этот переломный момент, который можно сравнить с подростковым кризисом идентичности на уровне целой группы, группа оказывается перед судьбоносным выбором: либо снова искать нового внешнего образца, нового «спасителя», нового вождя, что фактически означает воспроизведение старой гетерономной модели с новым лицом, либо сделать невероятное усилие и попытаться выработать свои собственные, автономные нормы и ценности. Именно этот выбор, сделанный группой в момент кризиса, определяет, произойдет ли подлинная трансформация или всего лишь очередная смена декораций.

Ключевым механизмом, который запускает и делает возможным переход группы к автономии, выступает совместное, добровольное и внутренне мотивированное действие, которое не было санкционировано или предписано сверху, от лидера или внешнего авторитета. Если группа совершает какое-либо значимое действие, которое не было приказано, не было подражанием образцу и не было частью привычного ритуала, и если при этом это действие приводит к положительному, общезначимому результату — успеху, удовольствию, катарсису, — члены группы впервые в своей истории получают уникальный и бесценный опыт автономии, который можно сформулировать простыми словами: «Мы сделали это совершенно сами, без чьих-либо указаний и разрешений, и это сработало». Эмоциональная синхронизация, возникающая в момент успешного совместного действия, работает здесь как мощный закрепляющий механизм, связывая в сознании группы позитивные эмоции не с подражанием лидеру, а с собственной инициативой и коллективным творчеством.

Для успешного запуска этого механизма крайне важно, чтобы совместное действие было инициировано снизу, представителями низших слоев групповой иерархии или маргинальными членами, а не было спущено сверху в качестве хитроумного теста или провокации со стороны лидера. Как обоснованно отмечает Е. И. Головаха в своем исследовании групповой динамики, именно низкостатусные члены группы, которым меньше всего терять в существующей жесткой иерархии и которые уже привыкли к маргинальному положению, оказываются наиболее психологически готовыми к восприятию нового, к риску и к эксперименту, и именно они чаще всего становятся первыми, неосознанными проводниками альтернативных, автономных норм в группе22. Это парадоксальное, но многократно подтвержденное наблюдение имеет важнейшее практическое значение для психологов и социальных работников: работая с деструктивной группой, следует обращать особое внимание на ее маргинальных членов, создавать для них безопасное пространство для инициативы и поддерживать любые, даже самые робкие проявления автономного поведения.

Однако, признавая возможность трансформации, нельзя закрывать глаза на то, что существуют определенные группы и определенные условия, при которых этот процесс становится практически невозможным, по крайней мере, в обозримой перспективе и при имеющихся в распоряжении ресурсах.

Первый и главный блокирующий фактор — это глубокая, хроническая и разрушительная травма большинства членов группы. Если способность к эмпатии, к эмоциональному резонансу, к базовому доверию к другим людям разрушена настолько, что человек не может эмоционально синхронизироваться с другими (у него отсутствует реакция на чужую боль, она заменена агрессией или ледяным безразличием), то механизм эмоционального заражения и катарсиса просто не запускается.

Второй фактор — это высокая, экзистенциальная внешняя угроза: если группа сплочена против реального, смертельно опасного врага (другая банда, государство, этнический противник), то любое новое, незнакомое воспринимается как потенциальная угроза выживанию, и альтернативный центр будет уничтожен моментально, независимо от его характеристик.

Третий блокирующий фактор, который часто недооценивается психологами, — это прямая экономическая выгода, которую группа получает от насилия и агрессии. Если грабеж, рэкет, наркоторговля с устранением конкурентов, эксплуатация или другие формы криминального дохода являются основным или единственным источником существования группы, то отказ от насилия автоматически означает для нее экономическое самоубийство, голод и смерть.

В такой ситуации рациональный экономический расчет перевешивает любые эмоциональные порывы и призывы к гуманизму, и трансформация становится невозможной без кардинального изменения внешних социально-экономических условий. В подобных случаях возможна лишь «псевдотрансформация» — имитация изменения, при которой группа сохраняет свою структуру и практики, но учится более искусно их скрывать от внешнего наблюдения. Такая псевдотрансформация, как правило, обнаруживает себя при первом же серьезном кризисе: старые, привычные паттерны агрессии и насилия возвращаются с новой, удвоенной силой, поскольку подавление только усилило их энергию.

В отличие от этой печальной картины, подлинная трансформация характеризуется тремя отличительными признаками, которые могут служить надежными диагностическими критериями для практикующих психологов.

Во-первых, в подлинно трансформированной группе нарушение новых просоциальных норм вызывает у большинства членов чувство искреннего сожаления, стыда и желания исправить содеянное (репарации), а не немедленную агрессивную реакцию, направленную на нарушителя.

Во-вторых, подлинная трансформация сопровождается заметным снижением враждебности не только к «своим», но и к «чужим» — у членов группы появляется способность к эмпатии по отношению к бывшим врагам или хотя бы к нейтральным аутсайдерам.

В-третьих, и это самый надежный критерий, в стрессовой, кризисной ситуации подлинно трансформированная группа пытается решить проблему через кооперацию, поиск компромисса и взаимную поддержку, а не через возврат к привычному насилию и подавлению слабых.

Эти три критерия позволяют относительно надежно отличить глубокое, устойчивое изменение от его поверхностной имитации.

Особого и пристального внимания заслуживает судьба группы в тот критический момент, когда внешний источник изменений — тот самый «альтернативный центр», который запустил процесс трансформации, — по каким-либо причинам исчезает, уходит или ослабляет свое влияние. Если новые нормы и ценности были по-настоящему интернализированы, глубоко прожиты и стали частью групповой идентичности, группа сохраняет их и без внешнего контроля, продолжая воспроизводить их в своей повседневной жизни. Если же изменения держались исключительно на страхе перед новым лидером, на его харизме или на внешней поддержке, то откат к исходному, привычному и комфортному деструктивному состоянию становится практически неизбежным, и происходит он, как правило, очень быстро, в течение нескольких недель или даже дней. Именно поэтому конечной и главной целью любой подлинной трансформации является не создание новой зависимости от нового, «хорошего» лидера, а формирование автономной, самоподдерживающейся способности группы к саморегуляции, саморефлексии и самостоятельной выработке норм.

Обобщая многолетний практический опыт психологов, педагогов и социальных работников, можно выделить несколько наиболее эффективных стратегий работы с деструктивными группами, которые, будучи примененными в комплексе, дают наилучшие результаты.

Во-первых, это создание безопасного и структурированного пространства, в котором члены группы могут выражать свою агрессию и свои страхи без страха ответного насилия.

Во-вторых, это последовательное и терпеливое предложение альтернативных, привлекательных способов удовлетворения базовых потребностей — через творчество, через спорт, через совместную значимую деятельность, через признание и уважение.

В-третьих, это постепенная, дозированная и поддерживаемая передача ответственности от внешнего агента самой группе, создание условий для автономных инициатив.

И в-четвертых, это постоянная, внимательная и честная диагностика признаков псевдотрансформации, готовность признать неудачу и скорректировать стратегию, а не цепляться за иллюзию успеха.

Подводя итог сказанному выше можно заключить, что глубокое, системное и многомерное понимание сложных психологических механизмов, которые удерживают людей в деструктивных группах, и тех условий, которые делают возможной трансформацию этих групп в здоровые сообщества, является не просто академической, теоретической задачей, интересной только узкому кругу специалистов. Это насущная, неотложная и жизненно важная потребность всего современного общества, которое все больше сталкивается с ростом группового насилия, радикализации, экстремизма и социальной дезинтеграции.

За каждым членом деструктивной группы, за каждым агрессором и каждой жертвой стоит конкретный живой человек с его уникальной историей, с его глубокой травмой, с его неудовлетворенной и искаженной потребностью в любви, принятии, признании и безопасности. И задача психологов, педагогов, социальных работников и всего общества в целом — не просто изолировать, наказать или отвергнуть этих людей, а попытаться понять глубинные причины их страданий и помочь им найти иной, более здоровый и достойный путь к удовлетворению своих фундаментальных человеческих потребностей.

Именно этому сложному, многогранному и крайне важному разговору о том, как стая, рожденная из боли и отчаяния, может трансформироваться в сообщество, основанное на уважении, доверии и сотрудничестве, и посвящены последующие разделы данного сборника.

Феномен «стаи» как предмет исследования

Введение

Прежде чем перейти к анализу конкретных механизмов трансформации деструктивных групп, мы должны договориться о том, что именно мы изучаем и в каких понятиях будем вести наш разговор. Феномен «стаи» — это не просто метафора, заимствованная из этологии, и не просто публицистический ярлык для обозначения «плохой компании». Это сложное, многомерное и крайне точно схватывающее суть явления понятие, которое позволяет нам увидеть глубинное сходство между, казалось бы, совершенно разными типами человеческих сообществ: от уличной банды до токсичного рабочего коллектива, от подростковой группировки до радикальной секты.

Когда мы используем слово «стая», мы указываем на определенный тип групповой организации, характеризующийся жесткой иерархией, поддержанием порядка через страх и насилие, подавлением индивидуальности ради сохранения целостности группы и, что самое важное, особым типом идентичности, которая не вырабатывается изнутри, а задается извне — через подражание лидеру или внешнему образцу.

Понимание «стаи» как особого психологического феномена требует от нас выйти за рамки обыденных представлений о групповом насилии как о чем-то маргинальном и периферийном. Мы должны признать, что «стайные» механизмы — это не отклонение от нормы, а скорее одна из фундаментальных форм человеческой организации, которая актуализируется в условиях дефицита безопасности, нестабильности и неопределенности.

Как показал Курт Левин в своих классических исследованиях групповой динамики, структура группы и характер внутригрупповых отношений определяются не столько личностными качествами ее членов, сколько теми силами, которые действуют в «поле» группы, — и в условиях внешней угрозы или внутреннего хаоса эти силы почти неизбежно формируют иерархическую, авторитарную структуру23. Именно поэтому мы находим «стайные» структуры в самых разных социальных контекстах: они возникают там, где люди чувствуют себя уязвимыми и ищут защиты в сильной, структурированной группе, даже если эта группа сама по себе является источником страха и насилия.

Ключевое отличие «стаи» от других типов групп, в частности от «сообщества», заключается в том, как в этих группах удовлетворяются базовые психологические потребности их членов. В «стае» потребность в безопасности удовлетворяется парадоксальным образом — через подчинение и готовность терпеть насилие, а потребность в принадлежности — через растворение в группе и отказ от собственной автономии.

Как отмечал Эрих Фромм в своей работе «Бегство от свободы», человек готов пожертвовать своей свободой и даже своим достоинством ради того, чтобы перестать чувствовать себя одиноким и покинутым24. В отличие от этого, «сообщество» — это такой тип групповой организации, в котором потребности членов удовлетворяются без подавления их индивидуальности, через сотрудничество и взаимное уважение, а безопасность обеспечивается не страхом перед лидером, а доверием и надежностью отношений между всеми членами группы. Переход от «стаи» к «сообществу» — это, по сути, переход от одного способа удовлетворения базовых потребностей к другому, более зрелому и менее затратному для психики.

Важнейшим понятием, которое нам потребуется для анализа этого перехода, является «гетерономная идентичность» — термин, который мы заимствуем из философии и психологии развития для описания такого типа групповой самости, который полностью определяется извне. В гетерономной группе члены не имеют собственного внутреннего представления о том, кто они есть и что для них ценно: их идентичность задается лидером, внешним образцом или идеологией, которую группа принимает без критического осмысления. Этот тип идентичности характерен для «стаи» на начальных этапах ее существования: члены группы подражают лидеру, копируют его поведение и ценности, и именно в этом подражании, а не в совместной выработке норм, заключается основа их групповой сплоченности.