Свёкор. Контракт с катастрофой

На пятый день Алла Павловна сказала:

— Ты ей-богу странная. Мой сын таких обычно не выбирает. У него были модели, актрисы, одна балерина… Все — холодные, как рыбы. А ты тёплая. И падаешь постоянно. Может, в этом секрет?

— Секрет в том, что я его должница, — ляпнула Ася и тут же прикусила язык.

Но Алла Павловна лишь усмехнулась. Она вообще много чего знала и не спешила этим делиться.

Вечер пятницы изменил всё.

Герман приехал без предупреждения, в половине седьмого. Чёрный автомобиль втянулся в ворота, и Ася, стоявшая у окна с чашкой чая, поперхнулась. Она не видела его неделю и надеялась, что эта неделя продлится ещё хотя бы лет пять.

— О, сын приехал, — сообщила Алла Павловна из гостиной. — Иди встречай.

— Может, я лучше тут? — отозвалась Ася. — У меня чай недопитый.

— Иди.

Ася спустилась в холл. Шторм уже стоял там — в чёрном пальто, с дорожной сумкой в руке. Неделя в офисе не смягчила его черт. Он выглядел так, словно только что отклонил чью-то мольбу о пощаде.

— Добрый вечер, — произнёс он, окидывая её взглядом. Ася была в домашнем платье — простом, светлом, до колена. Никакой жилетки. Никаких орхидей. Почти неузнаваема.

— Добрый вечер, — отозвалась она.

— Как мать?

— В порядке. Играет в бридж. Вчера выиграла у меня триста рублей. Я подозреваю, что она шулер.

Шторм едва заметно дёрнул бровью. Это означало то ли удивление, то ли инсульт — Ася пока не научилась различать.

Ужин прошёл в обстановке почти мирной. Алла Павловна развлекала сына историями о том, как они с Асей пересаживали розы и как Ася упала в клумбу, перепутав тяпку с граблями. Шторм слушал молча, изредка переводя взгляд на Асю. Его глаза, серые, как февральский лёд, ничего не выражали.

После ужина Алла Павловна удалилась в свою спальню, заявив, что стара для долгих посиделок. Ася и Шторм остались вдвоём в гостиной.

Камин догорал. За окнами шумели сосны.

— Твоя работа — развлекать мать, — произнёс Шторм, не глядя на неё. — Но я не припомню, чтобы в контракте значился полив сада из пожарного шланга.

Ася замерла.

— Она сама предложила. У нас был засушливый день.

— Вы залили антикварную беседку.

— Мы её спасали! Розы хотели пить!

— Беседка девятнадцатого века не предназначена для водных процедур. Завтра приедет реставратор. Угадай, кто оплатит его работу?

Ася вздохнула и села в кресло. На этот раз аккуратно, без происшествий.

— Послушайте, Герман Викторович. Я стараюсь. Правда. Но ваша мать — она скучает. Не по бриджу, не по розам. По вам. Она хочет, чтобы вы приезжали чаще. А вы привозите ей суррогат в виде меня. Может, проблема не в моей неуклюжести, а в том, что вы — ледяная глыба?

Шторм повернулся. Медленно.

— Что ты сказала?

— Ледяная. Глыба. — Ася сама удивилась своей смелости. — Вы контролируете всё. Бизнес, счета, макеты, людей. Но вы не контролируете только одно — собственное сердце. Потому что его нет.

— Цветкова, ты переходишь черту.

— Я уже перешла все черты! Я разбила ваш макет, я уронила ваши устрицы, я живу в вашем доме и делаю то, что вы сказали. Но вы даже «спасибо» не произнесли. Вам сложно быть человеком?

Он встал. Она тоже встала. Они стояли друг напротив друга в полумраке гостиной. Он — на полторы головы выше. Она — с пылающими щеками и дрожащими пальцами.

— Ты ничего не понимаешь, — произнёс он тихо.

— Так объясните.

— Не умею.

Ася шумно выдохнула.

— Хотите, покажу как? — неожиданно для самой себя спросила она.

И, не дожидаясь ответа, шагнула к нему.

Первый её жест вышел смазанным. Она потянулась к его галстуку — хотела просто ослабить узел, чтобы ему «стало легче дышать». Но пальцы соскользнули, и она дёрнула сильнее, чем планировала. Шёлк с тихим шорохом затянулся в тугой комок, и Шторм издал сдавленный звук.

— Простите! — Ася принялась распутывать узел. Её пальцы — тонкие, с обломанными ногтями, пахнущие землёй после сада — скользили по его шее, задевая кадык, касаясь тёплой кожи над воротником. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё — металлическим, сухим, как разогретый на солнце камень.

Шторм стоял неподвижно. Его дыхание стало глубже. Грудь под рубашкой поднималась и опускалась размеренно, но в этом ритме появилась едва заметная заминка — как сбой в отлаженном механизме.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Расслабляю вас. — Ася наконец справилась с галстуком и вытянула его из-под воротника. Затем, осмелев, взялась за верхнюю пуговицу рубашки. — Вот. Так лучше.

Пуговица поддалась с тихим щелчком. Открылась ложбинка между ключицами — сухая, резко очерченная. Ася скользнула подушечками пальцев по краю воротника, и её указательный палец случайно задел выступающую косточку запястьем вниз. Кожа у него была горячей и гладкой.

— Смелее, — произнёс Шторм. Это не было приглашением. Это был вызов.

— Я и не боюсь, — соврала Ася.

Она взялась за вторую пуговицу. Потом за третью. Её движения были неловкими, но именно эта неловкость создавала странное напряжение — словно каждое прикосновение было случайным и оттого ещё более острым. Когда четвёртая пуговица поддалась, её ноготь черкнул по его груди — лёгкая белая полоска на загорелой коже. Шторм перехватил её запястье.

— Ты играешь, — сказал он. Голос стал ниже. — Но я не люблю игры.

— А я не люблю, когда на меня смотрят как на пятно, — ответила Ася и высвободила руку.

Дальнейшее произошло быстрее, чем она успела осознать.

Он подался вперёд — не резко, но неумолимо, как надвигающийся прилив. Его ладонь легла на её поясницу — широкая, сухая, с длинными пальцами, которые сразу нашли изгиб позвоночника и прижали её к себе. Сквозь тонкую ткань платья Ася почувствовала жар его тела — плотный, почти обжигающий. Её ладони упёрлись в его грудь, туда, где рубашка уже распахнулась и обнажила рельеф мышц. Под пальцами у неё оказалась горячая, гладкая кожа, под которой угадывалась твёрдая мускулатура.

— Ты сама напросилась, — выдохнул он ей в висок.

Его рот накрыл её рот. Поцелуй был жёстким, без предисловий. Его губы — сухие, твёрдые — вдавились в её мягкие, приоткрытые от неожиданности. Язык скользнул внутрь сразу, без спроса, и Ася издала звук — то ли протест, то ли согласие, — утонувший в его гортани. От него пахло чёрным чаем и чем-то терпким. Усы кольнули верхнюю губу — короткая вспышка дискомфорта, сменившись новой волной жара.

Его руки тем временем спустились ниже. Ладони гладили её бёдра — сначала поверх платья, затем нырнули под подол. Пальцы — сильные, с коротко остриженными ногтями — прошлись по задней поверхности бёдер, сжали ягодицы через тонкое кружево. Ася охнула и подалась вперёд, вжимаясь животом в его пах. Там, под тканью брюк, уже обозначилась твёрдая, настойчивая выпуклость.

— Диван, — скомандовал он.

— Что?

— Сядь на диван. Пока ты не упала.

Они двинулись к дивану единым, спотыкающимся организмом. Асина пятка зацепилась за край ковра — она начала заваливаться назад, утягивая его за собой. Шторм попытался удержать равновесие, но инерция была сильнее. Они рухнули на диван с такой силой, что старые пружины взвизгнули. Подушка слетела на пол. Локоть Аси попал во что-то холодное и липкое — вазочку с вареньем, забытую на журнальном столике. Варенье потекло по обивке.

— Чёрт, — выдохнула Ася.

— Плевать.

Он навис над ней. Рубашка свисала с плеч двумя белыми крыльями. В свете камина его торс казался вырезанным из тёмного дерева — широкие плечи, рельефная грудь, мышцы живота, расчерченные на квадраты. Ася провела ладонью по его животу — кожа здесь была гладкой, горячей, и каждый мускул под ней отзывался короткой судорогой.

Его пальцы взялись за бретельку её платья. Одно движение — и ткань соскользнула с плеча, обнажив ключицу и верх груди. Ася замерла. У неё была красивая грудь — не слишком большая, с бледно-розовыми сосками, которые сейчас напряглись от прохлады и волнения. Шторм накрыл левую грудь ладонью — не грубо, но властно, ощупывая, взвешивая. Большой палец обвёл сосок, и тот мгновенно затвердел.

— Дыши, — приказал он.

— Я дышу.

— Нет. Ты замерла.

Его пальцы спустились ниже — по рёбрам, которые проступали под кожей, когда она вдыхала, по животу, мягкому и чуть вздрагивающему. Затем он задрал подол её платья до талии. Кружево трусиков промокло насквозь — это было заметно даже в полумраке. Ася зажмурилась. Стыд и возбуждение смешались в один пульсирующий комок где-то внизу живота.

Он не спрашивал разрешения. Его пальцы отодвинули край кружева и скользнули внутрь — сначала один, затем два. Влажные складки раскрылись под его прикосновением, и Ася издала стон, больше похожий на всхлип. Его пальцы двигались внутри неё — медленно, изучающе, находя тот самый ритм, от которого её бёдра начали подрагивать.

— Смотри на меня, — велел он.

Она открыла глаза. Его лицо было совсем близко — жёсткая линия челюсти, приоткрытые губы, серые глаза, в которых лёд наконец треснул. Он смотрел на неё так, будто впервые увидел.

— Расставь ноги шире.

Она подчинилась. Колени разошлись в стороны, платье задралось ещё выше. Он стянул с неё трусики одним движением — кружево лопнуло по шву, — и бросил их на пол. Затем расстегнул брюки. Ася услышала звук молнии — резкий, металлический, — и задержала дыхание.

Он вошёл в неё без предупреждения. Одним глубоким, сильным движением.

Ася вскрикнула и вцепилась пальцами в его плечи. Внутри всё сжалось вокруг его плоти — твёрдой, горячей, заполнившей её до предела. На несколько секунд он замер, давая ей привыкнуть, и в эти секунды она чувствовала каждый толчок пульса внутри себя.

Затем он начал двигаться. Толчки были размеренными, глубокими, без суеты. Его бёдра вжимались в её бёдра с влажным шлепающим звуком. Диван скрипел в такт. Где-то тикали напольные часы. Ася обхватила его ногами за поясницу, и угол проникновения изменился — теперь каждое движение задевало ту самую точку внутри, от которой искры летели перед глазами.

— Быстрее, — прошептала она.

Он подчинился. Темп нарастал. Его дыхание стало рваным, на лбу выступила испарина. Одна его рука держала её за бедро, вторая легла на горло — не сжимая, но ощутимо, фиксируя, лишая возможности отвернуться. Ася чувствовала, как внутри неё нарастает горячая, тугая волна. Она закусила губу, чтобы не закричать, но он сказал:

— Не сдерживайся.

И она не сдержалась. Оргазм накрыл её с головой — внезапный, судорожный, с громким стоном, утонувшим в его плече. Внутренние мышцы сжались вокруг него, и он, сделав ещё три резких движения, кончил следом — с низким горловым рыком, уткнувшись лбом в её ключицу.

Несколько минут они лежали неподвижно. Диван больше не скрипел. Часы всё тикали. Потом он приподнялся, опираясь на локти, и посмотрел на неё.

— Ты в варенье, — сообщил он.

Ася перевела взгляд на свой локоть. Затем на диван. Затем на его грудь, куда тоже переползла липкая лужица.

— Вы тоже.

Шторм опустил взгляд. На его рёбрах красовалось малиновое пятно.

Они встретились глазами. И Ася, не удержавшись, хихикнула. Затем ещё раз. Затем уже откровенно засмеялась, уткнувшись носом в подушку, которая всё ещё пахла его одеколоном.

Он не смеялся. Но уголок его рта дрогнул. Чуть заметно. На какие-то полмиллиметра.

— Я выиграла, — прошептала Ася.

— Что?

— Ты улыбнулся.

Шторм сел и начал застёгивать брюки.

— Это нервное.

— Нервное — это когда глаз дёргается. А это была улыбка. Я видела.

Он ничего не ответил. Подобрал с пола разорванные трусики, повертел в пальцах и положил на подлокотник.

— Завтра приедет реставратор. Беседка. Не забудь.

— Обязательно упаду в неё, — пообещала Ася.

Шторм встал и направился к лестнице. У самой двери он обернулся.

— Сладких снов, Цветкова.

Ася замялась. Хотела сказать «вы», но язык не повернулся после того, что было.

— И тебе, — ответила она.

Он задержал взгляд на секунду дольше обычного.

— Спокойной ночи, Ася.

И вышел.

Ася осталась сидеть на диване — растрёпанная, липкая от варенья, без трусиков, с всё ещё горящими щеками и тихим эхом его голоса где-то в груди.

Она сама не заметила, как начала улыбаться.