У сапёров новый приказ...

Бекмухамедов поднял голову от портянки, прислушался. Костя, сидевший у входа, обернулся.

— Ротный. Возвращается,— сказал кто-то из них шёпотом.

Патрин отложил сухарь. Вытер ладони о колени. Иван на нарах притушил самокрутку, сел. Трое ребят, сидевших у стены, тоже открыли глаза и приготовились.

Дверь блиндажа отворилась, и в облаке холодного, сырого воздуха появился старший лейтенант Сергей Гущев. Молодой. Лет двадцати трёх, не больше. Сухощавый, подтянутый, в ладно пригнанной шинели. Лицо у него было чистое, без следов гари и грязи, которые въедаются в кожу после недель на передовой. Только вокруг глаз залегли тёмные круги — от недосыпа, от напряжения, от постоянного груза ответственности, который он нёс всего второй месяц. В роту он прибыл недавно, после ускоренного курса военно-инженерного училища. Воевать толком не умел, но учился быстро. Смекалку имел природную, хватку — тоже. И главное, что сразу отметили в роте, — он не лез в бутылку, не пытался казаться бывалым. Спрашивал старших, слушал, запоминал. А когда принимал решение, оно оказывалось точным, выверенным, без мальчишеской лихости, но и без излишней осторожности.

Гущев стряхнул с шинели влагу и оглядел блиндаж.

— Здравия желаю, товарищи, — сказал он негромко.

Все, кто был внутри, разом подобрались. Миша Патрин и Ваня Кольцов поднялись. Не спеша, спокойно. Они понимали, что им сейчас скажут, какую задачу нужно будет выполнить.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, — ответил за всех Бекмухамедов.

Гущев прошёл к столу, расстегнул планшет. Достал сложенную вчетверо карту, разложил её, придавил камнями по углам. Карта была старая, потёртая на сгибах, с пометками, сделанными разными руками — карандашом, чернилами, а где-то просто процарапанными ногтем.

— Как день прошёл, товарищи? — спросил Гущев, не поднимая головы от карты.

— Товарищ старший лейтенант, — Бекмухамедов поднялся, одёрнул гимнастёрку. — За истекший день 10-я рота понесла потери: один боец безвозвратный, другой санитарный.

Гущев поднял голову.

— Докладывай, старшина.

— Погиб красноармеец Ковальчук. Подорвался утром на дороге, при разминировании участка Д-18, что вдоль лощины. Мина натяжного действия. Смерть мгновенная. Похоронен у обочины, колышек с фамилией поставлен.

Он помолчал, сдул ус с губы.

— Тяжело ранен ефрейтор Сидоренко. Осколочное ранение брюшной полости, тяжёлое. Отправлен в медсанбат в четырнадцать сорок, — он чуть запнулся, сделав грузный вздох. — Сопровождающим отправили рядового Кима. Обратно ещё не вернулся, остался при медсанбате.

Гущев медленно кивнул, словно записывая это в память — не в блокнот, а глубже, туда, где хранятся имена и лица.

— Понял, — коротко ответил он. — Спасибо. Садитесь, старшина. Значится так, бойцы, — он поднял голову и обвёл взглядом всех, кто был в блиндаже. — Слушай боевое задание.

Тишина стала другой. Плотнее, что ли. Даже дождь, который только что барабанил по крыше, словно затих, тоже прислушиваясь.

Михаил стоял у стены, чуть расставив ноги, руки за спиной. Он смотрел на карту, но не пытался разглядеть детали — он знал, что сейчас командир скажет всё сам.

— Завтра утром наши начинают наступление на этом участке, — продолжил Гущев. — С рассветом пойдут танки 63-й отдельной танковой бригады и пехота. Но для этого им нужен проход. На участке, который мы вчера просматривали. Том самом, у высоты с отметкой двести десять.

Он ткнул пальцем в карту.

— К максимум пяти утра проход должен быть готов. Ширина — от восьми до десяти метров. По нему пойдут Т-34 и бойцы 383-й стрелковой. Работаем как обычно. Задачу поручаю первому взводу. Старший группы — сержант Кольцов. С ним Патрин, Трунин и ефрейтор Лебедев. Начинаем в два ноль-ноль.

Костя, сидевший у входа, сглотнул. Пальцы у него дрогнули, но он быстро спрятал руки за спину.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? — подал голос Ваня Кольцов.

Гущев молча поднял на него взгляд.

— А сколько там мин? Разведка дала что-нибудь?

— По данным разведки, участок насыщен противопехотными. В основном ПМД-6, есть несколько растяжек. Точное количество неизвестно. Но плотность высокая. Работать придётся аккуратно.

Гущев ещё раз обвёл всех взглядом.

— Вопросы есть, товарищи?

Тишина. Только где-то далеко, за высотой, глухо ухнула артиллерия.

— Вопросов нет, — ответил Миша за всех.

— Тогда готовьтесь. — Гущев сложил карту, убрал её в планшет. — Отдыхайте пока. В час тридцать — подъём. Выход на позиции в час сорок пять. Всё. Отдыхайте.

Он застегнул планшет, поправил ремень и вышел, так же тихо, как и вошёл. Дверь за ним закрылась, и в блиндаже снова стало слышно, как капает с потолка и как шумит за стеной дождь.

Патрин вернулся на своё место и сел. Взял щуп, лежавший у стены. Провёл ладонью по металлу — привычный, гладкий, тёплый от его рук. Он не думал о том, что будет завтра. Он думал о том, что нужно сделать сейчас: проверить снаряжение, отдохнуть, набраться сил. Всё остальное — потом.

Чуть позже к нему подошёл Ваня Кольцов и сел рядом. Достал кисет, протянул Патрину. Тот взял щепотку табака, свернул самокрутку. Они закурили молча, глядя на огонёк лампы.

— Миша, а, Миш? Ты как думаешь, справимся до рассвета? — спросил его друг.

Патрин выпустил дым, посмотрел, как он рассеивается в полумраке.

— Ещё бы, — сказал он. — Куда мы денемся. Всегда ведь справлялись.

Он не добавил ничего больше. Да и не нужно было.

После ухода командира в блиндаже ещё некоторое время стояла та особенная тишина, которая бывает, когда люди остаются одни после того, как им сказали что-то важное. Каждый переваривал услышанное по-своему. Бекмухамедов снова взялся за портянку, но руки двигались медленнее, чем прежде, и он то и дело останавливался, глядя в одну точку.

Костя Трунин смотрел на Патрина и Ивана, на их спокойные лица, на то, как неторопливо они курят, будто завтра обычный день, будто не было приказа, будто не идти им через несколько часов на минное поле. Косте было девятнадцать лет. Он попал в роту месяц назад, после госпиталя, где лежал с контузией после первого же боя, и до сих пор не привык ни к блиндажам, ни к ночным вылазкам, ни к тому, что смерть ходит рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Михаил, — позвал он тихо. — Миша!

Патрин обернулся.

— Чего тебе?

— Можно спросить?

— Валяй.

Костя помолчал, собираясь с духом:

— Вот ты как-то говорил, сержант тебя учил. Ну, нашему делу. Когда ты первый раз мину снимал. А как он учил? Что говорил?

Патрин затянулся, выпустил дым. Посмотрел на Костю внимательно, без насмешки, но и без снисхождения.

— Он говорил вот что: не думай о том, что будет, если рванёт, — ответил Патрин. — Думай о том, что делаешь сейчас и как ты это делаешь. Вот ты видишь мину. Ты знаешь, что это за мина. Ты знаешь, как она устроена. Ты знаешь, куда нажимать, куда не нажимать. Ты просто делаешь. Шаг за шагом. И всё.

— А если не знаешь? — спросил Костя. — Если мина незнакомая?

— Тогда не лезь. Зовёшь того, кто знает. Или обходишь. Главное — не играть в героя. Такие здесь, на войне, долго не живут.

Костя кивнул. Помолчал. Потом спросил ещё:

— А страшно было? Ну, в первый раз?

Михаил не ответил сразу. Переглянулся с Ваней, посмотрел на огонёк лампы, на то, как он дрожит от далёких разрывов. И только потом произнёс.

— Страшно. И сейчас страшно. Просто со временем понимаешь, что страх — это не то, что тебя останавливает. Это просто фон. Как дождь. Как холод. Ты его замечаешь, но он не мешает тебе делать своё дело.

Костя слушал, и в его глазах было что-то похожее на благодарность. Или на облегчение. Может, он искал не ответа, а просто поддержки. Может, ему нужно было услышать, что бояться — это нормально. Что не он один такой.

Иван докурил, потушил окурок о подошву, спрятал в карман. Поднялся, хлопнул Костю по плечу.

— Ты, боец, главное, не дрейф. И Мишу слушай, — сказал он. — Он плохому тебя не научит. Так-то. Всё, ребята, я спать.

Он отошёл к нарам, лёг и укрылся шинелью. Вскоре его дыхание стало ровным и глубоким.

— Ты вот что, — сказал Михаил негромко. — Тоже ложись. Через четыре часа вставать. И я лягу. А то не поспим толком.

— Не могу, — признался Костя. — Не спится.

— А ты не думай. Просто закрой глаза и лежи. Не спится — лежи. Тело отдохнёт, и то хорошо.

Костя кивнул. Поднялся, перебрался к стене, сел, привалился плечом к бревну. Закрыл глаза. Миша смотрел на него несколько секунд, потом отвёл взгляд.

Он снова подумал о доме. Чита. Мать. Сестра. Дом на окраине, с резными наличниками, палисадник с георгинами. Он вспомнил, как в детстве, летом, бегал по пыльным улицам с мальчишками, как ловил рыбу на реке, как мать звала его домой, когда темнело. Вспомнил, как уходил на фронт. Мать не плакала. Только держала за руку, крепко, так, что пальцы немели. Он обнял её и сестру, поцеловал в макушку, сказал что-то бодрое. Что именно — уже не помнил. Помнил только, как они с матерью стояли у калитки, и смотрели ему вслед. Три года прошло. Три года. А он всё ещё здесь. Но, главное, жив.

Он не любил вспоминать. Не потому, что было больно. А потому, что воспоминания расслабляли. А расслабляться было нельзя. Впереди минное поле. За ним — враг. И смерть караулит на каждом задании. На войне она всегда возле них. Стоит только забыть о ней на секунду, и она тут как тут. Михаил знал это. Знал по собственному опыту.

Он посмотрел на часы. Старые, трофейные, с потёртым ремешком. Они показывали половину одиннадцатого. До подъёма ещё три часа. Можно было поспать, но сон не шёл. Слишком много мыслей. Слишком много напряжения. Перед каждым выходом было так: тело устало, глаза слипаются, но мозг работает, прокручивает варианты, вспоминает типы мин, схемы установки, способы обезвреживания. Это не страх. Это профессиональное. Как у врача перед операцией или у лётчика перед вылетом. Ты знаешь, что можешь ошибиться, и знаешь, что ошибка будет стоить жизни. Твоей или чужой. И ты не можешь позволить себе расслабиться.

В блиндаже стало совсем тихо. Бекмухамедов закончил с портянкой, свернул её, убрал в вещмешок и прилёг на нарах, укрывшись шинелью. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Костя задремал у стены, привалившись плечом к бревну, и во сне его лицо разгладилось, стало по-мальчишески беззащитным. Иван спал на нарах, подложив под голову вещмешок, и во сне тихо посапывал. Те трое, что сидели у дальней стены, тоже спали — привычно, без перехода, как спят люди, знающие, что разбудить могут в любую минуту.

Ровно в час тридцать дверь блиндажа отворилась. Вошёл дежурный по роте, молодой сержант из второго взвода, с фонариком в руке. Луч скользнул по стенам, по лицам спящих, остановился на Бекмухамедове.

— Эй, старшина! Старшина! Подъём! — настойчиво, но негромко звал дежурный. — Час тридцать. Как приказано.

Бекмухамедов открыл глаза, сел. Кивнул. Поднялся, кряхтя, поправил ремень. Подошёл к нарам, где спал сержант Кольцов, тронул его за плечо.

— Иван, подъём! Пора!

Кольцов открыл глаза сразу, как будто и не спал. Сел, протёр лицо ладонью.

— Да, да, встаю, спасибо, — сонно ответил он.

Он поднялся, одёрнул гимнастёрку, оглядел блиндаж. Миша уже не спал. Услышал шаги, шорох и голоса сквозь дремоту, поднялся сам. Размял плечи, шею, которая затекла от долгого сидения в одной позе. Взял щуп, лежавший у стены. Встряхнул его, проверяя.

Кольцов подошёл к Косте Трунину, спавшему у противоположной стены. Тронул за плечо.

— Эй! Товарищ солдат! Трунин. Подъём!

Костя вскочил рывком, испуганно огляделся, потом вспомнил, где он, и выдохнул. Сержант уже подходил к ефрейтору Лебедеву — тот спал у дальней стены, укрывшись шинелью с головой.

— Ефрейтор! Лебедев. Вставай!

Лебедев откинул шинель, сел. Молча. Без слов. Он был немолод, лет тридцати пяти, и подъёмы в любое время суток давно стали для него привычкой.

Бекмухамедов тем временем проверял снаряжение. Прошёл вдоль винтовок, осмотрел щупы, ножницы, верёвку, колышки. Всё было на месте.

Михаил накинул шинель, застегнул ворот, натянул шлем. Проверил, на месте ли ножницы, гранаты, запасной магазин. Всё было на месте. Он подошёл к выходу, постоял секунду, прислушиваясь.

Снаружи было тихо. Только мелкая морось шумела по крыше блиндажа. Где-то далеко, за высотой, коротко простучала пулемётная очередь. Потом ещё одна. И снова тишина.

Кольцов вышел на центр блиндажа. Остановился, оглядел своих. Патрин, Трунин, Лебедев — все на месте, все готовы.

— Группа! Стройся! — негромко скомандовал он.

Четверо встали в ряд. Кольцов прошёл вдоль строя. Медленно, внимательно. Проверил, у всех ли щупы, у всех ли ножницы, у всех ли гранаты на месте. Задержался перед Труниным, поправил ему воротник шинели.

Затем сержант вернулся к голове строя. Посмотрел на Патрина. Тот ответил ему спокойным, ровным взглядом.

— Слушай мою команду, — сказал Кольцов. — Выходим по одному, перебежками до линии Е-6. Дистанция пять метров. Без команды не выдвигаться, не курить, не разговаривать. Работаем тихо. Я иду первым, рядовой Патрин замыкающим. Всё ясно?

— Так точно! — вразнобой ответили бойцы.

— Тогда вперёд. Удачи, ребята.

Кольцов помолчал секунду. Потом повернулся к темноте. Она была чёрная, сырая, плотная, и в ней тонули и лощина, и высота, и всё, что было за ней. Он вдохнул холодный воздух, выдохнул. И шагнул вперёд.

За ним, один за другим, молча, без слов, выходили остальные. Четверо советских солдат против целого минного поля.