ИЗ УДЕЛА БОЖИЕЙ МАТЕРИ. (Ностальгические воспоминания)

Во время своего пребывания в Кавсокаливе я приходил к нему два или три раза – только для того, чтобы насладиться общением с ним. Единственным занятием старца было его искусство и молитва. Остальные нужды по келии брал на себя его послушник, отец Епифаний.

Я также имел честь познакомиться с почтенным отцом Антонием из каливы Преподобных Отцов. Святоотеческий, подвижнический образ, выделявшийся среди прочих кавсокаливитов. Задумчивый и строгий. Общение с ним переносило тебя в Египет и Фиваиду, в те времена, когда монашество находилось в своем расцвете. Он хорошо разбирался в духовных проблемах монашества. У него был обаятельный послушник, иеромонах Анфим.

Кавсокаливские отцы, соревнуясь в гостеприимности, не могли решить, кто первый возьмет меня к себе в каливу, кто предложит мне пусть даже чашечку кофе. «Страннолюбия не забывайте» [21]. Если эта христианская традиция, это с детства прививаемое теплое отношение к гостю является характерной чертой греков, то в монахах-святогорцах она находит себе особое выражение.

Тем временем я уже достаточно пожил в Кавсокаливе, и пришло время посетить монашеский центр Святой Горы – Великую Лавру. Мой друг монах показал мне путь, по которому следует идти. Он сказал мне, что я буду проходить мимо замечательной святыни – пещеры святого Нила Мироточивого [22].

Один только вид келии преподобного Нила наводит страх. Тот, кто захочет поклониться его останкам, должен быть очень осторожным. Я слышал, что некоторое время святой источал из гроба миро, которое стекало в море. Там, где бежало миро, отчетливо были видны следы от него. Сюда, под скалу, на небольших парусниках приплывало множество больных и получали исцеление. Этим воспользовались пираты. Часто, когда здесь собиралось много народа, чтобы получить исцеление, они захватывали их в плен и продавали на восточных рынках рабов. Как гласит афонское предание, чтобы положить конец этому злу, святой Акакий, пещера которого находилась почти напротив этого места, попросил святого Нила, чтобы он остановил мироточение и чудесные исцеления. И с тех пор миро иссякло.

Мокрый от пота, боясь не сорваться с крутой и обрывистой скалы, я преклонил колени и помолился у гроба Преподобного. Затем я поднялся в каливу, где удостоился поклониться мощам (челюсти) Преподобного, а также одной фелони из тех, в которые он облачался, когда приносил бескровную Жертву. В то время там подвизалась братия во главе со старцем Нилом с Митилины [23]. Когда я поднялся в каливу, отец Нил срывал смоквы со смоковницы. Он предложил мне их вместе с кофе и прохладной водой. У меня не было больше времени оставаться здесь. Я попрощался со старцем и продолжил свой путь к Лавре.

Я слышал, что где-то между Лаврой и Кавсокаливой, на месте, где стоит знак, подвизался первый великий аскет Святой Горы, преподобный Петр Афонский [24]. Проходя мимо этого места, я осенил себя крестным знамением. В его житии я читал об обетованиях, данных ему Божией Матерью относительно Святой Горы.

Через некоторое время вдали показался какой-то большой монастырь. Из слышанных рассказов я понял, что это румынский скит Иоанна Предтечи. Подумал, что нужно воспользоваться представившейся возможностью и поклониться святому Предтече, а заодно повидать братьев – румынских монахов.

Пройдя через ворота, я направился к храму. Он, как и всякий кафоликон на Святой Горе, был тщательно ухожен. Однако остальные строения были не в очень хорошем состоянии.

Один из братьев провел меня в архондарик – большой зал со множеством фотографий патриархов и царей, настоятелей монастыря и т. п. В одном углу сидел монах, который сразу же привлек мое внимание. Его скромный и смиренный вид выдавал в нем исключительно послушливый характер. Его сума, чистая ряса, монашеская обувь на толстой подошве, белые шерстяные носки, шерстяная скуфейка – все свидетельствовало об этом. Я почувствовал в себе непреодолимое желание познакомиться с ним, предощущая, что этот монах имеет большое благочестие и с ним можно поделиться своими мыслями о монашестве.

Мне не удалось побороть своего любопытства, и я спросил у него, из какого он монастыря. Смиренным и спокойным голосом он ответил:

– Я из монастыря Дионисия.

Услышав об известной киновии, я встрепенулся. Мне хотелось узнать о ней как можно больше. Наверное, просвещенный от Бога – ибо хорошие монахи всегда имеют Божественное просвещение, – он понял мое желание и на все мои вопросы отвечал с большим знанием дела. На протяжении почти всей ночи мы без устали говорили о жизни обители и о духовном пути истинного монаха. Спустя много времени, он признался мне, что и сам тогда почувствовал внутреннее влечение поговорить со мной и узнать, есть ли у меня интерес к монашеству.

Его лицо сияло, как у ангела. Меня впечатлили тон его голоса и точные ответы на мои бесконечные вопросы. Я спрашивал себя: «Может, это именно тот монах, за которым я должен беспрекословно следовать?» Однако потом опять заколебался. «Посмотрю еще, – сказал я себе, – а потом решу». Во всяком случае, эта наша беседа была для меня важной вехой. Она была чудесным введением в монашескую жизнь.

Когда утром зазвонили в колокола к утрени, мы все еще не спали. Умывшись, мы пошли на утреню. Румынское пение очень похоже на наше. Мы отметили особое благочестие одного молодого священника, который служил в тот день. После Божественной Литургии, исполненный радости и воодушевления, я попрощался с отцом Лазарем – так звали монаха-дионисиата – с обещанием, посетить монастырь.

Через полчаса я достиг Великой Лавры. Передо мной было огромное строение, напоминавшее средневековую крепость. Бойницы, высоченные башни, крепости, церкви и часовни, огромный мощеный двор. Надо всем царственно возвышался кафоликон. Его построил сам святой Афанасий [25]. Два огромных кипариса стояли перед ним вековечными стражами. Предание гласит, что самый большой из них посадил сам святой, тогда как другой – один из его учеников.

Везде ухоженность. Везде благородство. Все лаврские монахи – от привратника, архондаричного и пономаря до игумена, – казалось, жили с гордостью за свое духовное происхождение. Они были детьми святого Афанасия и, в некотором смысле, братьями императора Никифора Фоки [26]. Пока я бродил по обители, мне казалось, что сейчас откуда-то внезапно появится ее великий отец и основатель святой Афанасий.

Среди прочего, что произвело на меня большое впечатление, был также один обычай, совершенно нехарактерный для мирской жизни. Монастырский садовник во дворе раскладывал овощи и фрукты в кучки по видам, а отцы приходили и брали себе то, что каждому было нужно. Наибольшую живописность и особый тон этому обычаю придавали пустынники.

Они сходились сюда из окружающих калив, наполняли свои подвижнические котомки овощами, которые были их пропитанием на несколько дней, и уходили к себе. Как меня взволновала эта картина! Но больше всего – любовь. Этот обычай я заметил и в других монастырях, в которых мне посчастливилось побывать.

В Лавре я был недолго. Спешил вернуться в Кавсокаливу, а оттуда – в Святую Анну, чтобы поскорее попасть в монастырь Дионисия и повидать там замечательного монаха, отца Лазаря.

Примечания