Василий III. История государства Российского

Карамзин, повествуя о Василии III, благовидно не заостряет эту тему. Но свое отношение к диктату светской власти над церковной историк слишком ясно выразил в другом труде, в публицистической «Записке о древней и новой России», имея в виду деяния Петра Великого. Если Церковь подчинена мирской власти, она «теряет свой характер священный; усердие к ней слабеет, а с ним и вера, а с ослаблением веры государь лишается способа владеть сердцами народа… Умный монарх в делах государственной пользы всегда найдет способ согласить волю митрополита, или патриарха, с волею верховною; но лучше, если сие согласие имеет вид свободы и внутреннего убеждения, а не всеподданнической покорности». Иными словами, ни к чему хорошему умаление Церкви в православной стране не приводит. Орел самодержавия лишается одного крыла, и одна из его голов никнет долу.

* * *

Коль скоро государственная и интеллектуальная элита Руси мыслила страну законной преемницей православной империи, статус этот требовалось подтверждать на деле. Это означало не просто собирание русских земель, коим занимались все московские Рюриковичи от Ивана Калиты, то есть с начала XIV века. Но – собирание воедино русской православной цивилизации, ее жизненного пространства, сформировавшегося еще во времена домонгольской Древней Руси. Намерение это четко высказал еще Иван III, приняв официальный титул «Божьею милостью един правый государь всей Руси, отчич и дедич, и иным многим землям от севера и до востока государь». «Отчины и дедины» московских Калитичей, потомков русского единодержца, киевского князя Владимира Мономаха, включали не только независимые от Москвы княжества и республики, но и обширные земли на юге и западе, насильно инкорпорированные в состав Великого княжества Литовского.

Василий III успешно продолжал отцовскую политику подтверждения имперского статуса новорожденной России, собирания и скрепления русского пространства. В 1510 году он отбирает остатки независимости у Псковской вечевой республики. Карамзин, цитируя псковских летописцев, современников событий, рисует весьма драматическую картину лишения Пскова суверенитета: «Граждане не могли говорить от слез и рыдания; наконец просили его дать им время на размышление до следующего утра. Сей день и сия ночь были ужасны для Пскова. Одни грудные младенцы, по словам летописи, не плакали тогда от горести. На улицах, в домах раздавалось стенание: все обнимали друг друга как в последний час жизни. Столь велика любовь граждан к древним уставам свободы!» Безусловно, Карамзин сочувствует псковичам. Но сочувствует больше как литератор и художник, ярко живописующий психологизм ситуации. Как историк и идеолог самодержавия он всецело на стороне Василия III. Псков, хотя находился в орбите влияния Москвы, но «подобно всем республикам, имел внутренние раздоры, обыкновенное действие страстей человеческих». А потому ни на полушку не был застрахован от шатаний в сторону западных соседей, враждебных Руси, от прямых измен общерусским интересам. Да и более того – от измены вере православной, к чему в свое время склонялся Господин Великий Новгород и от чего уберегло его лишь присоединение к Московскому государству.

В 1520 году Василий III отправил в заточение последнего рязанского князя, а год спустя упразднил и само Рязанское княжество. Еще через два года точно так же он поступил с удельным северским князем, взяв его землю и города (Новгород-Северский, Путивль) в свое владение. «Сим навсегда пресеклись уделы в России, хотя не без насилия, не без лишних жертв и несправедливостей, но без народного кровопролития», – заключает Карамзин. Здесь историк не вполне точен: остаток удельной системы (Старицкое княжество, владение младшего брата Василия III Андрея Старицкого) был ликвидирован с безобразной жестокостью при Иване Грозном.

Но самым звездным приобретением Василия III оказался Смоленск, один из древнейших русских стольных градов, в 1404 году захваченный Литвой. Продолжив череду московско-литовских войн, начатую отцом, Василий добивался взятия Смоленска с завидным упорством и энергией: трижды сам водил русские полки на осаду города. Капитуляция Смоленска в 1514 году стала невероятной, колоссальной удачей московского государя. Повторить этот успех с другим крупным городом, Полоцком, у Василия III так и не вышло.

Расширение русского пространства на Севере, раздвижение границ православной державы до Ледовитого океана происходило иначе. С начала XV столетия на землях Вологодчины, Заволочья, Приладожья, Заонежья, на берегах Белого моря набирала обороты монастырская колонизация этих мало- или неосвоенных, редко заселенных территорий. Монахи-отшельники, приходя из обжитых мест в поисках уединения, селились в глухоманях, основывали там иноческие «пустыни». Московские князья благоволили этим монашеским поселениям, жаловали им земли и угодья, пошлинные льготы. Со временем монастыри обрастали многолюдными посадами, давали импульс к экономическому развитию окрестных земель. На годы правления Василия III приходится около сорока вновь основанных в северных краях обителей. Яркими звездами в этой Русской Палестине, или Северной Фиваиде, сияют имена преподобных Александра Свирского, Нила Сорского, Корнилия Комельского, Антония Сийского.

В. П. Верещагин. Василий III Иоаннович. 1896

Свое подвижничество во времена Василия III начали «самые северные» русские святые – Феодорит Кольский и Трифон Печенгский, христианские просветители Лапландии. Земли Кольского полуострова к началу XVI века лишь номинально числились за Россией. В реальности местное языческое население, лопари-саамы, платило дань и русским, и норвежцам, и шведам. Русское поселение на всем полуострове было лишь одно – погост, куда свозилась собранная дань. Прочно укрепиться в Кольском заполярье России можно было единственным способом – распространением на этот край православия и крещением лопарей по восточно-христианскому обряду. То есть четким разграничением пределов двух разных миров, двух цивилизаций – католической (а вскоре протестантской) Скандинавии и православной Руси. В 1520-х годах Феодорит и Трифон, «апостолы» Кольского полуострова, начали свою проповедь среди язычников, неожиданно оказавшуюся весьма успешной. К московскому великому князю и новгородскому архиепископу Макарию отправлялись делегации лопарей с просьбами прислать к ним священников, освятить новопостроенные храмы и завести богослужение. Позднее оба подвижника основали свои монастыри, сыгравшие важнейшую роль в русском освоении Кольского края, в удержании его Россией при жесточайшей военно-политической конкуренции западных соседей, особенно шведов. «Так россияне, от самых древних времен до новейших, насаждали веру Спасителеву, не употребляя ни малейшего принуждения», – с удовлетворением и полным на то правом отмечает Карамзин.

* * *

Через месяц после взятия Смоленска передовые части русской армии потерпели под городом Орша поражение от польско-литовского войска. Замечание Карамзина по сему поводу звучит поразительно современно, как будто и не было этих пятисот лет, отделяющих нас от той эпохи: «На другой день Константин (князь Острожский, русско-литовский воевода. – Н. И.) торжествовал победу над своими единоверными братьями и русским языком славил Бога за истребление россиян». Никаких серьезных последствий для Москвы эта неудача не имела. Но случай был использован Польшей как повод для мощной антимосковской пропаганды. На всю Европу поляки заявили о своей «крупной» победе и о спасении цивилизации от нашествия русских варваров. Этой теме посвящали литературные сочинения, оды, панегирики, создавали картины. Рим был поставлен в известность, что Польша не допустила «антикрестового похода» русских схизматиков на Европу, – в католических храмах зазвучали благодарственные молебны. Смаковалась военная слабость «московитов», их варварская грубость и звериная сущность, кровожадность, склонность к тирании, ненависть к цивилизованному миру и католической вере. Образ «русского медведя», придуманный поляками, тоже из тех времен.

За годы, что длилась та война между Московским и Польско-Литовским государствами (1512–1522), и последующие десятилетия польская пропаганда приложила немало усилий, чтобы обнулить и свести к минусу всю прежнюю благосклонность (хотя и корыстную) Западной Европы к русским. Образ «московита» в странах западнее Польши к середине столетия стал превращаться в карикатурный и чудовищный. Его подхватили и принялись развивать немцы, затем шведы, позднее англичане и прочие европейские авторы сочинений о России. Но произошло это не раньше, чем Европа полностью разочаровалась в своих ожиданиях и надеждах «приручить» Московию.

При Иване III стремительно выросшее и наполнившееся мощью Московское государство сделалось известным в Европе, до того представлявшей земли на «русском Востоке» как мрачную Тартарию. «В сие время отечество наше было как бы новым светом, открытым царевною Софиею (Палеолог. – Н. И.) для знатнейших европейских держав», – пишет Карамзин, сравнивая открытие Европой для себя России с открытием Америки Колумбом, почти одновременные события. Упоминание Нового Света в этом контексте неслучайно. Ведущая держава западноевропейского мира, Священная Римская империя, не имея доступа к дележке колониального пирога великих географических открытий, рассматривала Русь в качестве своей «Америки», которая обещала фантастические перспективы территориальных и ресурсных приращений. Ко двору Ивана III дважды отправлялись посольства с щедрыми предложениями для Москвы: цесарь соглашался принять Русь в состав своей империи на правах провинции и короновать великого князя в качестве наместника этой провинции. Единственным условием было обращение русских в католичество. И условие, и само предложение, и тон превосходства, с которым оно преподносилось, были восприняты в Москве как оскорбление.

Но Европа не поняла свою ошибку и еще несколько десятилетий настойчиво пыталась втянуть «русскую Скифию» в собственную орбиту. Ожегшись на Иване III, принялись обольщать Василия. В 1510–1520-х годах посольства приезжали в Москву одно за другим. Набор «выгодных предложений» от императора и римского понтифика со временем оставался все тот же, с некоторыми дополнениями: королевский титул и корона из рук папы, присоединение Руси к Католической церкви, вхождение в «христианский мир», вступление Москвы в антитурецкую лигу и участие в крестовом походе против осман. Заманивание России в военный союз было в этом «меню» едва ли не главным объяснением такой настойчивости, почти назойливости европейских монархов и римского папы. Европа набивалась в союзники, чтобы воевать с врагами руками русских. Притом враги у каждой страны были свои: Священная Римская империя и Тевтонский орден враждовали с Польшей, папский Рим и империя – с Турцией, Дания – с Польшей и Швецией. Но если с Данией союзнический договор действительно был выгоден Москве, то прочим странам выгодными казались односторонние обязательства России воевать за их интересы. В 1514 году так и не состоялся договор между императором Максимилианом и Василием III: цесарь счел, что ему-то воевать за Россию ни к чему. Наоборот, Василию были предложены посреднические услуги империи в примирении с Польшей. На этот непрошеный арбитраж при дворе великого князя смотрели с удивлением и недоумением, тем не менее имперский посол Сигизмунд Герберштейн дважды посещал Москву, без особого успеха участвуя в переговорах поляков и русских.

В конце концов неуступчивость России, которую она являла европейским послам и монархам с самым добродушным и бесхитростным видом, заставила Европу задуматься и прекратить попытки охмурения «московитов». Настала пора жестокого разочарования и переоценки отношения к «схизматикам». В чем, как уже говорилось, особую помощь европейцам оказала Польша. На первый план в литературных описаниях России и русских стала выходить тема их дикости, развращенных нравов, грязного, животного образа жизни, склонности к насилию и изуверству, рабской любви к тирании, ненависти к идеалам «христианского мира». Тот же Герберштейн в своих «Записках о Московии», неоднократно переиздававшихся в XVI веке, весьма подробно подчас описывая московскую жизнь, обычаи и нравы, рисует русских как «грубых, бесчувственных и жестоких», хитрых обманщиков, воинственных, но покорных силе, пресмыкающихся перед своим правителем. Василий III под его пером – однозначно тиран, который гнетет всех подданных «жестоким рабством».

На последние годы правления Василия III приходится завершающая стадия осмысления России, ее сущности и места в мире. А участниками этого интеллектуального процесса были две стороны: сама Россия и страны западноевропейской цивилизации. Практически одновременно, по меркам истории, обе стороны приходят к диаметрально противоположным выводам. Европа, прекратив попытки интегрировать Русь в свое культурное пространство, с отвращением отказала ей в праве принадлежать к цивилизованному миру и отнесла «московитов» к народам азиатским. Переместила русских за ту грань на географических картах, за которой обитали варвары, пребывающие на низкой ступени развития, непросвещенные христианством дикари. Словом, Россия в глазах европейцев бесповоротно превратилась в анти-Европу, в огромную тень на окраине мира, в которой копошатся безобразные существа, чужаки-«алиены». Обращаться с этими существами следовало исключительно как с американскими индейцами.

Сигизмунд Герберштейн.

План Москвы из «Записок о Московии». 1556

В Московском же государстве в 1520-х годах окончательно вызревает идея России как, напротив, духовного средоточия мира, истинного его центра – в отличие от ложно представляемой латинянами в качестве «земного пупа» римско-католической империи. Эта концепция земного православного царства, которое есть отражение Царства Небесного, была задана чеканной формулой «Москва – Третий Рим». Такое видение мировой истории констатировало факт: страны, объединившиеся вокруг римского папы, – это мятежная провинция, некогда по гордыне своей отколовшаяся от православного царства, как та треть ангелов, повлекшихся за Люцифером и низверженных с неба на землю. Им бы не гордыню свою тешить, надмеваясь и величаясь перед прочими сторонами света, а осознать свое бедственное положение до того, как гибельная тьма окончательно поглотит их.

Концепция была сформулирована монахом псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофеем в двух его посланиях – государеву дьяку, псковскому наместнику Мисюрю Мунехину и самому великому князю Василию III. Филофей, как никто до него, четко обозначил мысль о преемственности мировых империй, точнее воплощений одной и той же мировой империи. Истинное христианское царство, время от времени разрушающееся по грехам людским, восстает Божией милостью в новой силе и на новом месте. В новозаветную эпоху таких царств три: Древний Рим, утвержденный в христианстве апостолом Павлом и впавший в ересь папизма; второй Рим – Константинополь, погибший из-за попытки сблизиться с латинянами и добитый, стертый с лица земли турками; наконец, Русское государство, оставшееся единственной в мире свободной православной державой и возрастающее в силе. «Ведай, христолюбец и боголюбец, – обращается Филофей к государеву дьяку, – что все христианские царства сошлись напоследок в едином царстве нашего государя, по пророческим книгам, то есть в Российском царстве: ибо два Рима пали, а третий стоит, и четвертому не быть… Все христианские царства погибли от неверных, только единого государя нашего царство одно благодатью Христовой стоит». Василия III старец называет «во всей поднебесной единый христианам царь».

Современные исследователи давно сошлись во мнении, что понимать слова Филофея следует не как идеологическую схему, а как богословскую концепцию и пророчество о судьбе нашей страны и о конце времен. Филофей развивает «теорию о Риме, странствующем во времени и пространстве», и учение это «восходит к словам Спасителя, который наставлял апостолов уйти из того города, где их не принимают и гонят, и переходить в другой. Параллель можно увидеть и со словами Спасителя, сказанными Господом Пилату: “Царство Мое не от мира сего” (Ин. 18:36). То есть не может быть на земле такого мирового центра, в котором неподвижно пребывало бы во веки веков земное христианское царство. Поэтому и странствует по земле вослед гонимой Церкви Христовой Рим – духовный центр мира. В этом смысле слова Филофея о том, что Риму “четвертому не бывати”, следует понимать отнюдь не в смысле какой-то исключительности Москвы… речь идет о том, что странствования Рима на земле более не будет, так как наступит конец времен»[2]. А наступит он в тот момент, когда Россия изменит своему призванию, отступит от Церкви Христовой и лишится «третьеримского» венца.

Поэтому Русской державе и в первую очередь русскому государю следует блюсти себя, пребывая в вероисповедной и нравственной чистоте. Выше уже приводились наставления Филофея великому князю о том, каким должно быть царю православному. Добавим еще немного: «Подобает царствующему держать сие (то есть править государством. – Н. И.) с великим опасением и к Богу обращением, не уповать на золото и богатство исчезающее, но уповать на всё дающего Бога». Иными словами, не полагаться самонадеянно на временные материальные блага и человеческие силы – ибо они всегда подводят.

Примерно в те же годы, когда Филофей формулировал свои прозрения о судьбах Третьего Рима, Василию III было наглядно продемонстрировано, к чему может привести горделивая самонадеянность, как легко и быстро держава может сверзиться с высоты величия в пропасть ничтожества и сколь незамедлительна бывает помощь свыше тем, кто на нее уповает. Речь идет о нашествии крымских татар на Москву 1521 года, когда Русь едва вновь не сделалась ханским данником и ордынским улусом.

* * *

Василию III даны были две язвы, два «жала в плоть» – в бок и подбрюшье русских земель. Этими язвами стали осколки некогда великой Орды, Крымское и Казанское ханства. Отец его, Иван III, умел наладить отношения и с тем, и с другим. С крымцами Москва состояла в обоюдовыгодном военном союзе, и именно крымский хан Менгли-Гирей своими отвлекающими действиями помог Руси в 1480 году «перестоять» на Угре татарское войско Большой Орды, окончательно освободиться от ордынского ига. Казани же Иван диктовал свою волю с позиций силы, жесткой военной и мягкой дипломатической. Взятая московскими воеводами на саблю в 1487 году, она покорилась великому князю и стала русским протекторатом.

Василий Иванович этой частью доброго отцова наследства распорядиться не сумел. Не хватило то ли дипломатической гибкости, то ли политической мудрости, то ли везения (на языке церковных книжников – «Бог не благоволил»). И с Крымом, и с Казанью пришлось почасту воевать. Союз с крымским ханом дал трещину после того, как совместными усилиями Крым и Москва ликвидировали Большую Орду в низовьях Волги. Не стало общего врага, против которого они «дружили». На эту роль подходило Астраханское ханство, образовавшееся на руинах Большой Орды, но договориться совместно враждовать и воевать против Астрахани крымский хан и московский князь так и не смогли. Поэтому отныне под прямой удар крымских татар попали русские земли – на два с половиной столетия вперед. «Счастливый для нас союз, дело Иоанновой мудрости, рушился навеки, и Крым, способствовав возрождению нашего величия, обратился для России в скопище губителей», – констатирует Карамзин. Масла в огонь подливал польско-литовский король Сигизмунд I, покупавший у Крыма разорительные набеги татар на территорию Московского государства. Василий III искал управы на крымцев у их сюзерена, Турции, с которой Москва вела оживленные дипломатические переговоры, регулярно отправляя в Стамбул посольства. (В том числе и поэтому попытки Европы затащить Москву в антитурецкий военный союз изначально были обречены.) Однако от крымских грабительских набегов это не спасало.

Самый плачевный и оглушительный для Москвы татарский набег случился в 1521 году. Конница Мухаммед-Гирея прорвалась через Оку, своей внезапностью сметя русский ратный заслон, и быстро оказалась почти под стенами Москвы – на Воробьевых горах. По пути грабили и жгли городские посады, монастыри… Таких военных провалов Русь не знала уже более столетия. Бежавший в Волоколамск «собирать полки» Василий III вынужден был принять на свою голову позор: к крымскому хану повезли кабальную грамоту, в которой московский князь признавал себя его данником, читай, вассалом, как в горчайшие времена ордынского ига. Карамзин о мотивах, двигавших великим князем, пишет: «Василий же, как видно, боялся временного стыда менее, нежели бедствия Москвы, и предпочел ее мирное избавление славным опасностям кровопролитной, неверной (рискованной. – Н. И.) битвы». Благородный человек всегда ищет благородства в других! Не станет приписывать им низменные мотивы без достаточных оснований на то. Можно сравнить карамзинское толкование, например, с описанием того же события у Герберштейна. Цесарский посланник, приписывая Василию животный страх и трусость, смакует домыслы о том, как великий князь якобы прятался от татар в стоге сена.

В Москве тем временем митрополит Варлаам объявил всенародный пост с покаянием и молебнами перед чудотворной Владимирской иконой Божией Матери о спасении города и страны. Молитвы были услышаны Небесами, татары убрались, и даже даннической грамотой Мухаммед-Гирей недолго потрясал. Рязанский воевода Хабар-Симский, смельчак, герой и умница, хитростью выманил ее у хана и уничтожил.

Владимирская икона Божией Матери. XII в.

С этих пор в Московском государстве начинается выстраивание масштабной системы обороны против Дикого Поля, где хозяйничали крымцы, где пролегали их степные шляхи на Русь. При Василии III на юге государства появляются протяженные засечные черты, в порубежных городах возводятся каменные крепости-кремли: в Туле, Коломне, Зарайске, Нижнем Новгороде. И из года в год по весне на пограничный окский берег теперь снаряжается сторожевая русская рать, чтобы стоять там по полгода, до зимы, – ждать и встречать татар. Несмотря на громоздкость, затратность и изнурительность для войска этих ежегодных походов на Берег, система, изобретенная воеводами Василия III, оказалась весьма действенной. Сбои в ней бывали чрезвычайно редки.

С Казанью было по-другому. Против мятежного ханства, вышедшего из покорности, изгонявшего промосковских ханов, вырезавшего русских купцов и послов, Василий действовал отцовыми методами, но… лишь наполовину. То есть полагаясь исключительно на военную силу. Притом карательные походы, призванные отстоять право московского государя назначать в Казань ханов, далеко не всегда получались убедительными. А точнее, совсем не убедительными. Полководцев уровня и таланта Д. Д. Холмского, бравшего Казань при Иване III, у Василия под рукой не оказалось. Казанцы, терпя поражения, все равно раз за разом выбрасывали в мусор свои клятвы и присяги на верность Москве. Иными словами, казанская политика Василия была хоть и не до конца провальной (Казань все-таки не выпустили из рук), однако велась… слишком спустя рукава, полумерами, без использования всего государственного ресурса, в первую очередь политико-дипломатического. Чего-то недодумывали, недорабатывали Василий III и его бояре. Успешно закрыть казанский вопрос сумел лишь его сын, Иван IV, совершенно разгромив ханство.

Вероятно, Василий III несколько самонадеянно мнил себя хитромудрым политиком, искушенным дипломатом, умело лавирующим между интересами разных сторон, подчас радикально противоположными. Вообще список стран, с которыми он так или иначе вступал в переговорные отношения, заключал соглашения и союзы, обсуждал условия взаимодействия, довольно обширен даже в сравнении со списком времен Ивана III: от Дании и Тевтонского ордена до империи Великих Моголов. Но если на западном направлении в своей политике Василий был вполне удачлив, то попытки конструирования системы сдержек и противовесов в восточном треугольнике «Крым – Турция – Казань» оказывались не слишком умелыми.

* * *

В XVI столетии молодая Россия, собирая себя из разрозненных кусков, на века превращалась в авторитарную до предела державу. На века обретала положение «осажденной крепости», постоянно воюющей на три, а то и на все четыре (когда шведы нападали на наш Север) стороны света. Государство Русское наращивало стальные мышцы, скреплялось единой волей, пронизывалось единой целью – выжить и стать сильнее своих врагов. Для этого требовалось безоговорочное подчинение единому источнику власти в стране – самодержцу всея Руси. Политический стиль жизни «кто в лес, кто по дрова», образ действий «лебедь, рак и щука» для такой державы неприемлемы и губительны. Постоянная мысль Карамзина, апологета сильной монархической власти, отточенно сформулированная в «Записке о древней и новой России»: «Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спасалась мудрым самодержавием».