Моцарт в Праге. Перевод Лидии Гончаровой

ГЛАВА 3. ФИГАРО-БАЛ У БРЕТФЕЛЬДА

– 1 —

Лёгкий стук в дверь разбудил Моцарта

«Что это? Где я?»

Он видит перед собой огонь в камине. Дверь тихонько открывается, и входит лакей:

«Граф Канал ждёт вас, маэстро, карета подана».

Моцарт вскакивает и пристально смотрит на слугу:

«Господи, да вы ведь тот замечательный флейтист, что сегодня после обеда играл так блестяще ANDANTE с вариациями» – схватил его за руку – «спасибо вам, дружище, как вас зовут?»

«Мартин, к вашим услугам».

«Мартин – а я Вольфганг Амадей. Не обижайтесь, милый друг, что будете иметь со мной много хлопот. Я необыкновенно рассеянный и забывчивый».

Мартин с улыбкой:

«Для этого здесь я, маэстро, чтобы всё было в порядке».

В руках его уже щётка, пудра, расчёска, в одно мгновенье Моцарт засверкал чистотой, и его тёмные волосы выглядели так, будто были слегка припорошены снегом.

Он заглянул, было, что там делает Констанция, хотел с ней попрощаться, но она спала. Розовенькая, привлекательная, и так по-здоровому спала, что Моцарт не отважился будить её, просто послал ей воздушный поцелуй и на цыпочках вышел из её комнаты, не заметив удивления на лице Мартина, который отворяет перед ним двери и не может понять, что означает этот палец на Моцартовых устах.

Быстро сбежал по лестнице во двор, а тут уж нетерпеливо бьют подковами запряжённые в великолепную карету белые лошади, горящие факелы освещают её, карета готова выехать на улицу.

На ходу Моцарт взглянул на привратника: боже, да ведь это тот скрипач, что только что сидел возле капельника Клацкеля, у него такой сладкий выразительный звук. Улыбнулся ему по-приятельски и уселся рядом с графом Каналом, тут же был закутан в овечьи шубы. Привратник придержал двери, осмотрел целиком карету и крикнул: «Готово!» Кучер зачмокал, натянул вожжи, и карета отъехала от дворца «У железных дверей».

Колокольчики позванивают на ледяных вечерних улицах, Моцарт в лёгкой беседе с графом наслаждается поездкой по волшебной старой Праге, её узкими улочками, освещаемыми дрожащим светом фонарей, факелов и керосиновых ламп, установленных на вековых домах.

Лошади с фырканьем летят вверх по Оструговой улице и очень быстро подъезжают к освещённому подъезду могучего углового дома, что круто возвышается на улице, как кремль на одиноком острове. Из огромного котла полыхает огонь, освещая подъезжающие кареты. Проворные слуги открывают двери, распаковывают шубы, из которых выходят граф Канал с Моцартом.

Пошли вверх по лестнице к салону. Моцарт остолбенел. Навстречу к нему идёт его Фигаро, пританцовывая под кадриль. Граф Канал представил Моцарта хозяину дома, барону Бретфельду, семидесятилетнему красавцу, на вид которому не более пятидесяти:

«Вот привёл вам автора Фигаро, который покорил всю Прагу».

Барон Бретфельд отступил на пару шагов, затем с размаху схватив руки Моцарта, воскликнул:

«Огромная честь для меня, маэстро, чувствуйте себя как дома».

Между тем музыканты заиграли мелодии из «Фигаро», переложенные в модные танцы. У Моцарта голова идёт кругом. Его представляют всевозможным гостям, он украдкой поглядывает на красавиц, танцующих вокруг.

Он околдован их плавными движениями, не знает, куда смотреть: на проворные красивые ноги, на прелестные руки, на груди, утопающие в прозрачной пене кружев, вовсе не скрывающих то, что могло быть образцом для Венеры.

А эти страстные глаза, многообещающие взгляды, роскошные шеи, столько здоровой красоты в плавных движениях – и всем этим управляет его Фигаро. Барон Бретфельд наслаждается радостью Моцарта, который так очевидно выражает её, что заразил всех вокруг.

«Кто это, скажите, пожалуйста, переделал моего Фигаро в такие красивые танцы?» – допытывается изумлённый Моцарт.

Барон Бретфельд поймал за руку высокого статного мужчину:

«Вот это он, руководитель хора Ян Кухарж. Ваш большой почитатель, маэстро».

Моцарт с восторгом пожал Кухаржу руку. Тот скромно качает головой:

«Какие пустяки, для меня это было большое удовольствие».

«А вот это» – продолжал барон Бретфельд – «капельник Ностицова театра Йозеф Стробах, который готов играть вашего „Фигаро“ с радостью с утра до ночи».

Моцарт с признательностью смотрит в глаза тихого Стробаха и благодарит его тёплым рукопожатием.

Барон повёл гостей в трапезную ужинать, куда тоже долетали звуки музыки. Моцарт несколько раз ущипнул себя, не снится ли ему, может ли быть всё это реальностью. Чувствует боль от щипка – да, всё правда. Фигаро, действительно, победил. Вот бы Вена посмотрела, а тем более, Сальери!

Беседа за ужином продолжалась, Кухарж со Стробахом рассказывали, как репетировали «Фигаро»:

«Мы ведь тогда ещё совсем не переварили его. Такого не бывало, чтобы на первой репетиции музыканты играли с таким энтузиазмом, от цифры к цифре, чем дальше, тем всё лучше, а когда закончили, хотелось начать играть сначала. Как только положили партии на пульты, всё пошло само, понеслось как по маслу. Певцам помогали оркестранты, подыгрывали их партии, певцы частенько взаимно выручали друг друга, то пели, то насвистывали мелодии, короче, „Фигаро“ нас всех просто очаровал».

Моцарт даже покраснел. В горле комок, на глаза наворачиваются счастливые слёзы. В таком смущении он никогда ещё не был. Столько похвал сразу, неожиданно, после разочарования в Вене. Кухарж объяснялся в своей любви к Моцартовой музыке:

«Она не дает мне заснуть, я уже начал делать переложение „Фигаро“ для клавира».

Моцарт с удивлением прошептал:

«Вы делаете клавирное переложение „Фигаро“?»

«Ну да. Не знаю большей радости, чем эта работа. Прикоснуться к вашей партитуре – это как смотреть в родник, в нём всё отражается: небо, цветы, деревья, вокруг всё поёт, шумит, шелестит, и так быстро и прекрасно течёт работа, времени не замечаешь. У меня половина уж готова. Если вам интересно, маэстро…»

Моцарт не дал договорить Кухаржу:

«С удовольствием, очень меня интересует ваша работа, как только буду иметь свободную минуту, заеду к вам, мы договоримся потом».

– 2 —

Моцарт, смущённый этими всё прибывающими похвалами не знал, как ему продолжать разговор, и постарался поскорее сменить тему:

«Сколько театров у вас в Праге, и вообще, насколько велика Прага?»

Барон Бретфельд вежливо взял слово, как хозяин дома:

«Королевский город Прага насчитывает около восьмидесяти тысяч жителей. Есть три театра. Старейший находится в Котцих, второй во дворце у Туна на Малой стране, вам хозяин его ещё покажет, третий, самый большой и современный, у Ностица, в нём именно и царствует Ваш „Фигаро“, маэстро. Это большой красивый театр. Туда свободно входит две тысячи человек, и там потрясающая акустика».

«А что старейший театр, тот, что в Котцих, он большой?» – поинтересовался Моцарт.

«Он меньше Ностицова. Почти такой же, как Тунов, и входит туда добрая тысяча посетителей».

«Театр в Котцих имеет прекрасные традиции. Ставят всё быстро, можно сказать на скорую руку, в минувшие годы там поставили много весёлых спектаклей, которые приучили народ ходить в театр, чтобы послушать кое-что полезное», продолжал Кухарж:

«Там прошла пражская премьера оперы Глюка „Энцио“, имела большой успех. Глюк у нас хорошо принят. Ведь ещё есть свидетели, кто играли с ним в храмах во время служебных месс, а также музицировали с ним на улицах. Чем обычно кормятся слабые музыканты – либо играют на скрипочках хвалу Господу в церкви, либо там же поют. А Глюк выделялся среди них превосходной игрой и как прекрасный певец, чем и покорял всех».

Моцарт слушал с большим вниманием. В этих небольших рассказах перед ним раскрывалась великая история Европейской музыки. Глюка, который покорил Париж и Лондон, а теперь имеет сильнейшее влияние в Вене, здесь, в Праге помнят как церковного певца и уличного музыканта, покоряющего сердца за пару грошиков. Ничего не забыли и явно с любовью о нём вспоминают.

Моцарт:

«А сам Глюк заезжал сюда к вам?»

«Неоднократно», – отвечает Кухарж, – «очень любил, всегда говорил, что приезжает, как домой, здесь его корни, его предки».

«А что ещё здесь игралось, кроме Глюковых опер?»

Капельник Стробах:

«Ничего особенного не выберу из нашего репертуара. Что играют везде, то играем и мы. Траэтта, Чимароза, Анфоцци, Газзанига, Гульельми. Всё в руках итальянцев, как и везде по Европе. Но вот, наконец, пришло время, когда тому течению модной музыки кое-кто противопоставил новое направление и дал ему дорогу. Такой, наконец, нашёлся, и это ваш Фигаро, маэстро».

Моцарт смотрит с удивлением:

«Фигаро»? Вы считаете его проявлением нового в музыке?»

Кухарж со Стробахом заговорили вместе, перебивая друг друга:

«А как же? Он принёс столько новых красивых музыкальных мыслей, да таких ярких, что сокрушил весь оркестр, а с ними и певцов, а затем и всю публику. Да что я вам говорю. Сами слышите, за те пару часов, что вы в Праге, как этого „Фигаро“ здесь полюбили».

Моцарт с благодарностью воодушевлённо закивал головой:

«Я так всему этому рад, что не нахожу слов. Сердце моё переполнено. Особенно от понимания того, что музыка моя затронула сердца публики, что они поют её вместе со мной, тут и возникает настоящее братское понимание среди музыкантов».

Граф Канал поднял бокал:

«Надеюсь, маэстро, вы напишете ещё много такой же радостной и весёлой музыки, как ваш „Фигаро“. За ваше здоровье! Vivat „Фигаро“, vivat Моцарт!»

Зазвенели бокалы. Граф Канал повернул голову к открытым дверям, откуда лились звуки музыки на мотивы из «Фигаро».

«Слышите? Перед ним невозможно устоять, каждому поднимает настроение своим неодолимым юмором. Именно так, как захватил сердце пани Жозефы Душковой и Франтишека Душека, которые услышали его в Вене, по пути в Зальцбург.

Вернувшись, они рассказывали о вашем «Фигаро», а пани Душкова даже запомнила несколько мелодий и спела за клавиром без слов с таким вдохновеньем, что мы все захотели узнать «Фигаро» в его настоящем полном виде. Особенно потому, что до нас дошёл слух о том, какие интриги плетутся вокруг него в Вене, что он в них уж завяз и перестал исполняться».

– 3 —

Барон Бретфельд встал и предложил своему милому гостю пройти в танцевальный зал. Пока проходили через игорный салон, там как раз достигла высшего напряжения карточная игра, последние козыри возбуждённый побагровевший игрок бросал яростно на стол с победным возгласом: «Выигрываю партию, как Фигаро!», и тут же запел «Non piu andrai…", при этом пальцами выстукивал по столу так сильно, что монеты, лежащие на нём, прыгали и звенели.

У Моцарта от всего этого голова пошла кругом. Нет, это уж слишком, когда отовсюду вылезает его Фигаро. Проходят дальше – навстречу им идёт некто высокий, толстопузый, полный достойного душевного расположения, сладким голосом выпевает:

«Да это маэстро Моцарт! Я – Доменико Гвардасони, импресарио и главный режиссёр Ностицова театра, и я имею честь склониться перед вами и благодарить за вашего „Фигаро“, который идёт у нас нарасхват»

После Гвардасони объявилась красавица-итальянка, которую директор представил прелестным театральным жестом:

«Примадонна Мицелёва, наироскошнейший паж Керубино и обожающая вас поклонница, маэстро».

Глаза Моцарта встретились с горящим взглядом известной певицы Мицелёвой. Целует ей руку:

«Счастлив познакомиться с вами. О вас говорят много лестного, как в Вене, так и здесь. Надеюсь скоро вас услышать».

Говорит Гвардасони:

«В воскресенье будем играть в вашу честь Фигаро, для вас заказана ложа. Надеюсь, вы придёте непременно».

Гвардасони говорил с большой важностью, при этом извлёк из пурпурного сюртука золотую табакерку, королевским жестом открыл её и внушительно понюхал.

Моцарт поклонился:

«Буду с нетерпением ждать воскресенья, мечтаю увидеть вашего Фигаро, господа, особенно, если в нём поёт такой очаровательный Керубино».

Мицелёва приняла поклон, обольстительно потупив взгляд, а её веер сильно затрепетал вокруг раскрасневшегося лица. Тут стали подходить другие гости, высший свет Праги, чешское дворянство, учёные, пражские музыкальные деятели, регенты, а также всевозможные красавицы, были среди них как свежие бутоны, так и вполне распустившиеся розы. Все с любезными улыбками и в танцевальном кружении.

Вот Ностицовы наимилейшие друзья и единомышленники Йозеф Добровский с Мартином Пельцлем, вот Выдра, здесь и задиристый Еник из Братржиц, сыплет остротами, Рафаэль Унгар, профессор Корнова, профессор Мейсснер, что ни имя – то личность, и в те минуты, когда их представляли Моцарту, каждый умилялся и сиял.

Это не было формальным рукопожатием, а была то сама искренность и признательность, благодарность за красивую музыку. Каждый восхищался, и это не были просто фразы. Моцарт чувствовал это и только прижимал руку к сердцу, не находил слов, улыбался, благодарил, благодарил за благодарности в самых изысканных выражениях.

Добровский в синем сюртуке, его прозвали «синим аббатом», пытливо посмотрел на Моцарта:

«Не родом ли вы из Чехии, маэстро, ваши мелодии так близки нашим сердцам, будто вы принадлежите нашему народу, у которого нет короля, но он поёт!»

Моцарт поклонился «синему аббату»:

«Спасибо за ваше внимание. Я родился в Зальцбурге, но могу сказать, что с Чехами я познакомился ещё в детстве, в архиепископской капелле, и сразу стал их понимать и любить, особенно за то, что играли они так красиво, как только можно себе представить».

Тут входит в салон новый гость, маленький, сухонький, но весьма живой, с чёрными сверкающими глазами, от которых ничего не ускользало, когда с некоторым озорством он оглядывал красавиц, танцующих вокруг.

Моцарт воскликнул:

«Сеньор аббат Да Понте, боже, собственной персоной! Это вы или ваш дух?»

Аббат Да Понте:

«Вы не заблуждаетесь, Моцарт, это я и есть в полном своём телесном воплощении, в чём можете немедленно убедиться, пожав мне руку».

Последовало театральное рукопожатие, и вокруг всё зашептало, зашушукало. Слышались обрывки имён " – царт», " – понте», что означает «нежный» и «мост». Да Понте явно прислушивался к этому льстивому шёпоту, обнаруживая особое уважительное внимание к своей особе, и с актёрским пафосом он произнёс:

«Прага покорила меня сразу, прямо от ворот. Это настоящее королевское величие, достойное поэтического пера, и, надеюсь, оно мне ещё пригодиться, как и вам, Моцарт, недаром всюду я слышу о вашем «Фигаро».

Моцарт:

«Как это о моём „Фигаро“? Он создан в первую очередь вами, аббат, ваша заслуга главная, это, собственно, ваш „Фигаро“, а я лишь написал к нему музыку. А уж это мы с вами вместе что-то зачеркнули, кое-что вычеркнули и переделали. Не будь ваших слов, не было бы и музыки. И должен признаться, ваши слова так напевны, что я лишь читал либретто, а они сразу ложились в партитуру».

Польщённый Да Понте приложил руку к сердцу и опустил глаза:

«Напротив, Моцарт, когда я послушал вашего „Фигаро“, сказал себе: „Чем бы был мой „Фигаро“ без вашей музыки?“ Но Вена хоть и приняла его сначала от всей души с аплодисментами, да не поняла его так, как Прага, как я увидел сегодня. Скажите, пожалуйста, у какого композитора получилось так сразу, что мелодии из его оперы поют и насвистывают люди во всём городе, как вот здесь?»

Гвардасони почувствовал, что пришёл его час. Какому ещё театральному руководителю так могло повезти, чтобы заполучить одновременно двух таких знаменитых личностей, какими были Моцарт и Да Понте! Этот момент нельзя выпускать из рук. И вот, королевским жестом он в очередной раз вынимает из багрового сюртука золотую табакерку, усыпанную алмазами, и с глубоким поклоном протягивает её Да Понте и Моцарту:

«Когда же вы нас снова осчастливите какой-либо новой оперой a la Figaro, глубокоуважаемые господа?»

Так как Да Понте забивал свой орлиный нос благовонным табаком, ответил Моцарт:

«За мной дело не станет, слово прежде всего за Да Понте».

Да Понте элегантно чихнул, и как только морщинки на его пергаментных щеках разгладились, он с загадочным выражением лица сказал:

«Есть у меня в голове несколько мотивов, но ещё не знаю, над которым из них стану работать. Не в моих правилах говорить о деле прежде, чем начну его. А из тех трёх сюжетов я не начал пока ни одного и поэтому, ни с кем ещё о них не разговаривал…»

После значительной паузы, бросив взгляд через голову Моцарта на водоворот танцующих в смежной комнате, Да Понте продолжил:

«Особенно меня занимает один герой, называть которого пока не стану, но могу про него выдать сейчас только то, что он настоящий губитель женских сердец, ни одна не устояла перед ним, а сам он в конце будет сражён адским пламенем. Это будет демонический персонаж, потому и погибнет он от руки дьявола».

Моцарт заволновался:

«Этот сюжет, аббат, мог бы меня заинтересовать», – Да Понте почувствовал, что золотая рыбка заглотнула наживку, но ещё не время её дёргать. С безразличным видом он продолжал:

«Как я уже сказал, это ещё не созрело, у меня сейчас много работы с кое-каким либретто, дойдёт время и до той демонической темы, а там увидим».

Гвардасони напрягся. Не мог он допустить, чтобы при его директорской репутации и театральной славе о нём заговорили потом, что он так халатно упустил из рук двух сказочных знаменитостей, Моцарта и Да Понте. Гвардасони со сладостными словами закружил вокруг аббата:

«Я надеюсь, что как только яблоко того демона созреет, вы вспомните о нас, аббат?»

– 4 —

Тут между ними оказался высокий красивый юноша, типичный итальянец, и немедленно всё общество заинтересовалось им, его элегантная походка и сверкающие глаза поглотили всеобщее внимание. Гвардасони поднял голос октавой выше и исполнил цветистую баритоновою каденцию:

«Аах, это наш дорогой Луиджи Басси, наш славный граф Альмавива. Иди сюда, милый, я представлю тебя знаменитым господам, которых ты сам поблагодаришь за свой успех. Если бы не они, не было бы твоего успеха, не было бы твоего Альмавивы, и не имел бы ты столько поклонниц со всей Праги, это всё только благодаря Моцартовой музыке и дапонтовой поэзии».

Луиджи Басси сложил обе руки на груди и поклонился как Цезарь перед сенатом. Он был всё-таки первым певцом, пленил своим голосом всю Прагу как Альмавива, более чем Фигаро, и ему не хотелось бы чувствовать себя затенённым этими двумя знаменитыми господами. Всё это так и светилось в глазах высокомерного красавца, который всё же звёздность свою поменял на покорный тон:

«Прекраснейший момент моей жизни, я счастлив, что могу пожать руки двум гениям, имена которых горят во всём музыкальном мире, как звёзды первой величины».

Маэстро Басси низко поклонился и пожал дружески протянутую Моцартом руку, затем повернулся к Да Понте, смотрящего на певца горделивым взглядом, – они были всё же земляками, итальянцы, оба известные в театральном свете, – и сказал:

«Слава о вашей поэзии уходит к звёздным высотам, сеньор аббат, я счастлив, что пожимаю руку того, кто каждое слово отшлифовывает как бриллиант, а вы, маэстро Моцарт, освещаете мир своей музыкой, как солнечными лучами, потому что вкладываете в неё свою душу».

Луиджи Басси, вполне довольный собой, оглядел всё общество, как бы ожидая аплодисментов, к чему привык на сцене, и был несколько разочарован: такая прекрасная ария не произвела должного впечатления. А Гвардасони дипломатически быстро начал снова плести шёлковые нити деликатного разговора, который был только что прерван:

«Такие певцы, как Луиджи Басси, Катерина Бондинёва, Катерина Мицелёва, Тереза Сапоритиова, Понциани – посланы Вам самим небом, в чём надеемся убедить вас послезавтра, когда с вашего позволения будем играть в вашу честь с ансамблем наших виртуозных певцов „Свадьбу Фигаро“ в Ностицовом театре. Почту за честь приветствовать вас обоих, аббат».

Столько раз уже предлагал Гвардасони свою пресловутую золотую табакерку, чем, конечно, замечательно украшал прозрачные разговоры, что Моцарту пришлось взять понюшку, чтобы не портить непрерывного потока куртуазной, театрально-ведённой беседы, сопровождаемой весёлой танцевальной музыкой и прерываемой изредка выкриками соседей-игроков и взрывами смеха кокетливых красоток. Гвардасони продолжал:

«Сеньор Да Понте, вы сегодня занимаете самое ведущее положение в европейской опере в качестве либреттиста. Метастазио уже устарел, Кальцабиджи слишком скучный. Вы своим „Фигаро“ всех обошли, держите первенство. Вы сумели выхватить из современной жизни персонажи, которые сразу покорили сердца публики, и я предчувствую, что мы можем ожидать от вас много удивительного».

Но тут Гвардасони внезапно бросился с распростёртыми объятиями навстречу к сладко-улыбающемуся господину в синем парчовом камзоле:

«Наконец-то! Мой дорогой, здесь маэстро Вольфганг Амадей Моцарт, а это наш директор Паскуале Бондини, душа итальянской оперы в Праге».

Бондини с истинной сердечностью потряс руки Моцарта и уверил его, что эта минута принадлежит к лучшим мгновениям его жизни. Затем к избранному обществу присоединился Феличе Понциани, бас, прославившийся на всю Прагу как Фигаро, и опять – приветствия, пожатия рук, взаимные поклоны, всё в танцевальном ритме. Вот директор Бондини вынимает из кармана с таинственным видом розовый листок, будто некий талисман, помахал им вокруг и сказал:

«Ещё одно доказательство того, как ваш „Фигаро“ покорил сердца публики. Сотни вот этих листков вместе с дождём из роз слетели с балкона к ногам моей супруги вместе с аплодисментами за её Сюзанку».

Моцарт с интересом взял листок из рук Бондини и стал читать его вслух:

Моцарт склонился к рукописному листку, зачитанному и изрядно затёртому, читал внимательно, будучи близоруким, а когда закончил чтение, поднял высоко голову и сказал:

«Браво, говорю я публике, которая, безусловно, права, когда воспевает стихами знаменитую певицу».

Директор Бондини порозовел от похвалы, тем более что в этот момент как раз подошла его жена Катерина Бондинёва с госпожой Мицелёвой. История с представлениями и благодарностями снова повторилась, бесчисленные поклоны, учтивые и чистосердечные улыбки, просвещённые разговоры про поднятого до небес «Фигаро», растанцованного во дворце Бретфельда и завладевшего в этот вечер совершенно и этим домом и этим обществом. Катерина Бондинёва вознаградила Моцартов поклон утончённо-скромной улыбкой:

«Что я такое, скромная Сюзанка, против музыкального гения, которого вдохновляют музы так, что пражские поэты готовы писать оды, вроде той, что вы, маэстро, читали – мы посылали её вам в Вену».

Моцарт:

«О, у меня нет слов, чтобы выразить свою признательность».

– 5 —

Бондини прошептал что-то на ухо Гвардасони, и тот с важностью папского легата произнёс:

«Маэстро, имеете ли вы определённую программу вашего пребывания в Праге?»