Письмо на берегу

Глава 8

И взрослых никого?

Она выскочила из дома в тапках и в платье, только схватила свою сумку, висевшую на спинке стула.

Сначала ей даже не было холодно. Грязь под ногами чавкала и грозила засосать обувь, но Алина приноровилась ставить ноги чуть боком, и тапки уцелели.

Она прошла вдоль участка, свернула на улицу и побрела к шоссе. Рассвет пролился на дачный посёлок, серый и зыбкий. Наверное, от сырости у Алины прилипла ко лбу чёлка, но губы всё равно пересохли, и она то и дело их облизывала. Зато язык казался шершавым, как у кошки. Шершавым и горячим.

Алина шла, не чувствуя ни страха, ни одиночества. Кровь стучала везде – в висках, в запястьях, под коленками. А может, это вовсе была не кровь, а просто стыд. Стыд, что обманула маму, что уехала сюда ради человека, о котором не сможет теперь сказать ни одного хорошего слова.

Алина подумала, что чем дальше она окажется от той несчастной комнаты, где нашёл её Матвей, тем быстрее эта гадкая история станет прошлым. А может, и вообще забудется и из реальности превратится во что-то размытое и тусклое, как залитая водой недосохшая акварель.

Когда Алина вышла к станции, совсем уже рассвело. Кассирша в будочке посмотрела на неё странно, но билет продала и даже посоветовала посидеть вон там, в помещении. Там, конечно, тепла нет, но всё не так дует. Почему-то именно после её слов Алина почувствовала, что ещё чуть-чуть, и она превратится в кусок льда.

Почти нестерпимо хотелось горячего, но никакого кафе на станции, конечно, не было. В отдалении стоял магазин, безнадёжно закрытый на амбарный замок. Этот замок даже Алина со своим астигматизмом рассмотрела, до того он был гигантским. Бутафория какая-то, а не замок.

Никогда в Алининой жизни пятнадцать минут не становились ледяной вечностью. Наверное, время смеялось, превратившись в безразмерную субстанцию, которую хочешь – тяни, хочешь – умоляй проползти быстрее – всё без разницы.

За минуту до электрички Алина выползла на перрон. Ноги передвигались с трудом. Губы и щёки покалывало иголочками. В глазах стояли слёзы, в голове вместо мыслей качался вязкий кисель. На какой-то миг одна мысль всё же мелькнула, но она была злой и тревожной. А вот не придёт электричка – что тогда?

Но тишину спящего посёлка прорвало гулким шумом, вдалеке мигнули ослепительные огни, и электричка подлетела к перрону.

Когда состав подъезжал к городу, позвонила Аннушка.

– Ты где? – прокричала она Алине в ухо так громко, будто хотела, чтоб та её услышала безо всякого телефона.

– Почти дома, – ответила Алина и нажала отбой.

Она не могла говорить с Аннушкой. Потому что не могла, и всё. По крайней мере сейчас.

В метро на Алину смотрели как на сумасшедшую. Мамаша с малышом пересела подальше и всё косилась на Алинино платье и пыхтела от возмущения. Алине хотелось то провалиться, то сказать мамаше, чтоб прекратила пялиться. Но Алина не умела грубить.

В последний раз ей всерьёз этого хотелось, когда они привезли маму к врачу, четыре месяца назад. Мама сидела на жёстком диванчике и смотрела пустыми глазами. Алина, наоборот, сидеть не могла. Ей хотелось метаться по коридору, а лучше выбежать на улицу и идти куда глаза глядят. Под дождём, по лужам, по снежной каше. Куда угодно, лишь бы подальше от этого места, где мама сидит с чужим лицом и даже не отвечает на вопросы. Самые простые, между прочим, на которые может ответить семилетний ребёнок.

Собственно, из-за этих вопросов от соседей по очереди Алине и захотелось нагрубить.

– Женщина, вы за кем? – спросила маму тётка в лиловом берете.

Берет наползал на лоб низко-низко, и от этого тётка казалась похожей на толстого зверя с меховой головой. Кожа на лице у неё напоминала сначала смятую, а потом расправленную впопыхах бумагу – не то чтобы совсем в гармошку, но в морщинах и острых следах царапин или давних порезов.

Мама не ответила. Она даже, кажется, не поняла, что к ней обращаются. Мама в последние дни стала совсем рассеянной. То насыпала сахар в солонку, то убирала шарф в хлебницу, то забывала повесить постиранные носки. А в тот день, когда папа решил, что больше тянуть нельзя и закрывать глаза тоже нельзя, мама проснулась утром, села на кровать и застыла.

Алина увидела её первой и сначала не успела особенно испугаться. Ну мама. Ну сидит на кровати. Заболела, наверное, простудой или давление поднялось.

– Мам, – позвала Алина, когда ей показалось, что мама как-то уж очень неподвижно сидит. – У тебя температура?

Мама не ответила, даже голову не повернула. И вот тут Алину пронзило и обожгло. Наверное, это был не просто страх, это был почти настоящий ужас. На уровне подсознания. Родители переставали говорить с детьми только в самых страшных ужастиках, если в них вселялась нечистая сила – и всё. Всё! Но в жизни-то, в реальной жизни кто мог вселиться в маму?

Болезнь, ответил Алине внутренний голос. В маму могла вселиться болезнь. Она столько недель к ней подбиралась, и если бы Алина с папой были чуть внимательней, они давно бы заметили, что с мамой что-то не так. Но они предпочитали думать, что мама просто устала. Что ей нужно немного отдохнуть, и всё пройдёт само собой. Мама не отдохнула. И ничего не прошло. Оно, наоборот, разрослось и усилилось так, что поглотило маму почти целиком.

С пятого раза Алине удалось получить от мамы короткий ответ. Да, заболела. Нет, вряд ли температура. Да, такого с ней никогда раньше не было. И да, похоже, без врача не обойтись.

Алина бросилась звонить в районную поликлинику, не слишком понимая, что будет говорить диспетчеру. Когда у человека высокая температура, это всем понятно и вызывает только сочувствие. А когда вот такое, как у мамы, неизвестно что? Может быть, и никакой врач к ним не придёт?

Но диспетчер как-то сразу всё поняла и сообщила, что терапевт придёт обязательно.

И они дождались терапевта. Алина сидела на кухне, бессмысленно переставляя чашки и заваривая чай. Как будто кто-то собирался его пить!

Мама вроде бы согласилась, но, отхлебнув чая и откусив крохотный кусочек печенья, сказала, что сыта. Алина налила себе в чашку побольше заварки, добавила кипятка и обожгла язык и губы при первом же глотке.

Терапевт влетела в квартиру, как всегда бодрая и стремительная. Правда, раньше она всегда улыбалась и спрашивала Алину о её школьных делах, а иногда что-нибудь рассказывала про свою дочку.

В этот раз улыбок не было. И вопросов про Алинину жизнь – тоже.

Доктор быстро натянула бахилы и прошла в комнату, где мама по-прежнему сидела на кровати. Алину попросили выйти, но она только обрадовалась этому. Ей было страшно слушать врача, но ещё страшнее смотреть на маму, которая сейчас больше всего напоминала наполовину ожившую куклу. Наполовину – потому что вроде бы могла и разговаривать, и шевелиться, но делала это очень скупо и неуклюже.

Доктор выбежала из маминой комнаты минут через двадцать. Наверное. Алина заметила время, но потом отвлеклась на тупое созерцание собственных тапок и забыла, что там показывали часы.

– А взрослых никого? – спросила она.

От этого вопроса Алине стало совсем уж тошно. Она даже слегка пошатнулась, и пришлось упереться локтем в дверной косяк.

– Папа на работе.

Голос показался хриплым и чужим.

– Позвони. Пусть отпросится, приедет. Не каждый день такое.

– А что это? – еле выдавливая из себя слова, спросила Алина.

– Ну, – слегка замялась доктор, – я – не специалист. Тут нужен психиатр, чтобы точно сказать. Я вот предварительно написала: невроз навязчивых состояний.

Алина задохнулась. Психиатр. Мамочки, психиатр! Самый жуткий из всех врачей. Про психиатров никто толком ничего не знает. Их боятся до ужаса. Про них рассказывают анекдоты. И снова боятся.

И вот сейчас психиатр должен будет приехать к ним? Домой?

Последний вопрос Алина задала вслух. Она изо всех сил старалась убрать из голоса дрожь, но это получилось плохо.

– Ну что ты, – покачала головой терапевт. – Приезжают на дом, когда есть опасность.

– Какая опасность?

– Ну когда стены ломают или в окно выбрасываются.

От этих слов, прозвучавших спокойно и даже обыденно, у Алины похолодела спина. Вернее, не вся спина, а две тонкие полосочки кожи вдоль позвоночника.

– А… И такое бывает? – глупо спросила она.

– И не такое бывает, – успокоила терапевт и переключилась. – Позвони отцу, пусть приедет. И отвезите маму к доктору. Я адрес там написала. Вас примут, только документы возьмите.

– Сегодня?

– Не нужно тянуть, – объяснила терапевт и быстро-быстро надела пальто, словно боялась, что Алина спросит её ещё о чём-нибудь, а она не сможет ответить.

Отец приехал через два часа, и они все втроём вышли на улицу. Алина помогала маме одеться, но мама и сама, наверное, смогла бы. Просто очень медленно, и не факт, что не забыла бы, например, переобуться из тапок в сапоги или взять перчатки.

Хоть перчатки Алина и сама забыла. И всю дорогу от дома до автобуса сжимала замёрзшие руки в кулаки и втягивала в рукава.

А потом в очереди к врачу толстая тётка в берете начала приставать к маме с вопросами, а мама не отвечала. Словно не слышала или не понимала. За пять минут до этого папа вышел на улицу. Он сказал, что покурить. Алина даже не удивилась и не напомнила, что курить он бросил год назад. Ей было не до папы. Она ждала и умирала от страха – что скажет врач? Почему-то ей казалось, что от этого диагноза разрушится вся их жизнь. Или, наоборот, не разрушится, а появится надежда, что всё обойдётся.

– Что же вы молчите? – не выдержала наконец тётка в берете. – Совсем больная, что ли?

Конец фразы она почти провизжала, и подбородок у неё мелко затрясся. Алина подумала, что тётка тоже вряд ли здоровая, раз так вот трясётся и визжит. Ей бы сказать, чтобы не трогала маму. Но как? Как?! У Алины язык не повернётся сделать замечание незнакомому взрослому человеку. Никогда не поворачивался. А особенно теперь, когда она боялась лишний раз пошевелиться, лишний раз открыть рот, чтобы не зареветь. От страха, от волнения, от обиды непонятно на кого. Но, может, тётка уже сказала всё, что хотела, и больше не будет? Может, Алине и не придётся ни о чём с ней разговаривать?

– Это ж безобразие! – выпалила тётка на повышенных тонах, когда Алина уже почти поверила, что обойдётся без продолжения. – Сидишь тут за справкой для работы, а вокруг больные! А может, они опасные!

Люди из очереди начали поглядывать с интересом. Им было скучно пялиться в стены и в телефоны, а тут назревало нечто зрелищное. По крайней мере, Алина сразу же подумала именно об этом.

– Конечно опасные! – окрылённая успехом, продолжила тётка. – Молчат-молчат, а потом как с ножом бросятся! Я вон по радио слышала…

Кто-то хихикнул. Кто-то делано закашлялся. Два парня у самой двери посмотрели на Алину со скользкой издёвкой и заржали в голос.

Мама вдруг встала и, ни слова ни говоря, пошла к выходу.

– Мама! – закричала Алина. – Мама, ты куда?

Мама не ответила и не обернулась. Алина побежала за ней. За спиной смех дробился и множился.

Алина подумала, что так рушится мир. Её, мамин, папин. Тот, без которого Алина не жила ни дня с самого рождения. Тот, в котором она чувствовала себя спокойно и уверенно. Только что был – и вдруг раскололся на кривые неправильные части. Сначала крупные, а потом всё более мелкие, похожие на крошево и пыль. И их не собрать и не соединить никакой силой.

Это было даже не больно. Больно бывает, когда ещё что-то чувствуешь. Это было черно и безнадёжно, как безвоздушное пространство. Как будто тебя выталкивают в него из родной комнаты, без скафандра, в домашнем халате и тапочках. А ты даже не сопротивляешься. Ты зачем-то хватаешь крохотного зайца, с которым спишь с четырёх лет, с того самого дня, как его тебе подарили, и смартфон. Самое нужное в любой ситуации, каждая девчонка подтвердит. Хватаешь, а дальше уже – ни мира, ни света, ни воздуха. Ни тебя.

Дальше думать про это Алине не дали. Отец перехватил маму на выходе, посмотрел на ржущих парней так, что они подавились смехом и больше не издавали ни звука. Тётку в берете пригласили в соседний кабинет. А маму тоже пригласили – в тот, в который они занимали очередь.

И всё как-то устроилось.

Маму положили в больницу. Там довольно скоро ей стало лучше. По крайней мере, она опять отвечала на вопросы, волновалась за Алину (как она дома без неё?) и даже пыталась что-то читать.

Но ощущение рушащегося мира Алина запомнила. Даже, может быть, навсегда.

Глава 9

В кусты – норм

Алина сидела в метро, забившись в угол, и умирала от смущения.

Но потом в одном ей повезло – когда пришла домой, в квартире никого не было.

Алина влетела в ванную, открутила краны во всю мощь и, давясь всхлипами, стащила с себя несчастное платье. Теперь она ненавидела его. Не будь этого платья, может, ничего бы с ней и не случилось. Или всё равно случилось бы? Ведь Марина предупреждала. Вот о чём она говорила, а Алина даже не пыталась понять. Идиотка. Маленькая, самоуверенная идиотка, которая сама во всём виновата! И ещё это платье!

Сначала Алина подумала вышвырнуть его в окно, но вовремя сообразила, что под окном первыми платье найдут родители, и вот тогда-то начнётся настоящее веселье. Уже дома. Поэтому Алина просто свернула его в тугой комок и засунула на самое дно корзины для белья. Чтоб пока полежало. А потом Алина его непременно выбросит. За всё!

В ванне бурлила и пенилась вода, а Алина беззвучно скулила, прижавшись лбом к двери, на которой висели махровые полотенца. Алинины. Родные, привычные, мягкие, пахнущие лавандой и мятой.

В воде стало легче, как будто вся боль и стыд, прикипевшие (или примёрзшие, что ли?) к коже, начали отваливаться слой за слоем. Но что-то много их оказалось – этих слоёв.

К вечеру вернулись родители. Алина уже могла нормально разговаривать, и вроде всё обошлось без мучительных объяснений и слёз. Они не узнали, что случилось с Алиной. Они думали, что она просто уехала с дачи чуть раньше, чем собиралась, вместе с Аннушкиной семьёй.

За вечер и ночь Алина успела успокоиться и пришла в школу, почти не думая о том, как её встретят. И, в общем, правильно.

Илья бухнул: «Привет!» – и, как всегда, на этом перестал обращать на Алину внимание. Девчонки из компании, которая была на даче, окружили её, как малыши ёлку, и начали причитать. Почему она уехала одна? Почему без куртки? Почему не ответила никому ВКонтакте? От этих бесчисленных «почему?» у Алины зазвенело в ушах, но она загадочно улыбнулась и ответила, что у неё внезапно появились дела. Девчонки хотели обидеться, но потом не стали. Тайна в сто раз интересней обид.

– Ладно, расскажешь потом! – решила за всех Аннушка, и Алина осторожно кивнула.

Она совсем не знала, о чём ей рассказывать.

– А то куртку не отдам! – шепнула Аннушка уже так, чтобы слышала одна Алина.

Вроде в шутку, и лицо у неё при этом было весёлым, но Алина разозлилась. Хоть бы лучшая подруга подумала, стоит сейчас шутить или нет!

Алина подумала, что пока обойдётся без куртки. В конце концов, можно хоть до мая проходить в пальто. Оно теплее, и маме больше нравится. А в мае Аннушке наверняка надоест вся эта история, и она вернёт куртку просто так, без рассказов.

Прозвенел звонок. Началась алгебра, и всем стало не до Алины. Алина перевела дух.

После уроков Алина задержалась, потому что ей нужно было в библиотеку. Аннушка помахала рукой, а сама поскакала по лестнице, сунув рюкзак Илье.

Вот почему нормальные люди после поездки на дачу уходят из школы вместе, а Алина шарахается от человека, который вроде бы ей нравился? Или это он на расстоянии нравился, когда Алина слушала записи его песен? А вблизи она и не знала, какой он, этот Матвей? Теперь узнала.

Её даже передёрнуло от мерзкого холодка, ворвавшегося внутрь, как ветер врывается под одежду.

Из библиотеки она побежала в гардероб, думала, что ещё догонит кого-нибудь из девчонок. Но вешалка их класса стояла пустая, и только чей-то огромный чёрный пакет одиноко топорщился на крючке. Вот что туда такое положили, что его не просто перекосило, но ещё и прорвало почти посередине? Ну, и встопорщило тоже, да. И он весь такой несчастный и одинокий прижался к курткам параллельного класса, того самого, в котором учился Матвей.

Похоже, что у него сегодня было больше уроков, чем у Алины, потому что одежда висела разношёрстным, но полным рядом.

Посмотрев на этот ряд и на одинокий пакет, Алина вдруг испугалась: а её-то пальто где? Она прекрасно помнила, что утром повесила его на четвёртый от стены крючок, а теперь тот крючок сиял пустой и даже какой-то острый.

Она опять почувствовала давешний мерзкий холодок, только теперь он усилился и пробирал до позвонков.

Ну вот куда могло исчезнуть её пальто? Украли? Да кому оно нужно – старое и даже не стиранное с осени? Может, кто-то уронил и повесил на соседнюю вешалку? Эта мысль показалась Алине разумной и немного успокоила.

Мимо первой вешалки Алина прошла зря – ничего похожего на её пальто там не было. Мимо второй – тоже. А рядом с третьей болтали какие-то парни. Правда, они стояли не с Алининой стороны, и она их не видела, а только слышала, и то не очень.

Лучше бы не слышала вообще.

Когда голос, от которого совсем недавно ей становилось и легко, и грустно, и жарко, и всё на свете одновременно, произнёс:

– Не, ну я понимаю, белая ворона.

– Сорока, – с хохотком поправил кто-то и объяснил: – У нее мать – Сорокина.

– Ну, сорока – да, – согласился тот самый голос. – Ну, я много чего могу понять. Но чтоб вот так динамить? Сама же прохода не давала. И сама же в кусты.

– В кусты – норм! – хохотнул подсказавший мамину фамилию.

– Это если б реально в кусты, – возразил Матвей, – может, и норм. Хотя я так не люблю. Мокро, грязно. Мы что, в прошлом веке живём? Из комнаты свалила! До станции учапала, без куртки даже.

– Ничё ты её напугал!

– Раз пуганая, пусть и сегодня без пальто домой валит! Фиг в пакете найдёт.

У Алины сердце взлетело и ударилось обо что-то с такой силой, что она ахнула и всерьёз подумала, что вот сейчас упадёт и умрёт на месте.

Глава 10

Никому и никогда!

Но она не умерла, а всхлипнула, жадно подышала холодным воздухом, проникшим в гардероб через уличные двери, и побежала домой. Без пальто. То есть не совсем без. Оно, стиснутое в бесформенный ком чёрным пакетом, болталось у неё на локте, но вытащить его и надеть Алина не смогла. Ей было омерзительно натягивать на себя пальто, к которому прикасались те руки.

До дома Алина дошла минут за пять вместо обычных десяти и даже успела нервно хихикнуть про себя, что теперь знает, как не опаздывать, если уже почти опоздала.

Но через полчаса началась жесть.

Сперва Алина даже не поняла, почему у неё застучали зубы. Вот просто сидела за компом и вдруг услышала, что сидит не в тишине, как обычно, а с аккомпанементом. Причём не тихим таким. Она попыталась закрыть рот, и это получилось, но совсем ненадолго. К тому же руки тоже начали дрожать. И только тогда Алина сообразила, что замёрзла до ужаса. Вот так вдруг сидела-сидела и замёрзла в тёплой комнате. Она хотела найти кофту, но почувствовала жуткую лень. Лень было не то, что искать в шкафу кофту, но даже вставать с компьютерного кресла.

Она всё-таки встала. В коленки впилась странная боль. И в локти, и в каждый шевельнувшийся сустав. И озноб стал совсем уж нестерпимым, но вместе с тем щёки и шею обожгло осторожным огнём.

Алина постояла, держась за дверцу шкафа, и поплелась к кровати, пока ещё были силы откинуть покрывало и лечь.

Она с трудом вспоминала потом, как мама совала ей градусник, как побелело и осунулось за мгновенье мамино лицо (вот мало ей было своей бледности), как приехала неотложка. И ещё раз – неотложка, когда температура снова поднялась, а Алина не смогла проглотить таблетку.

Озноб не проходил, температура держалась, тошнота плескалась под горлом, а перед закрытыми глазами всё вертелись какие-то чёрные склизкие комки, напоминавшие переваренные грибы, и от них было особенно худо.

Третья неотложка приехала тёмным утром, и вот тогда Алине с мамой велели собираться.

– Я сейчас вызову машину. Доедете до стационара. Может, вас и не возьмут, но пусть посмотрят, – сказал молодой лысый доктор.

– На что посмотрят? – с трудом ворочая сухим языком, спросила Алина.

– На тебя, на анализы твои, – объяснил доктор. – В поликлинике ты их будешь сдавать неделю, а в приёмном отделении сделают за два часа.

Страх в первый раз шевельнулся у Алины где-то под солнечным сплетением.

– Я не хочу в больницу! – сказала она почти нормальным голосом.

– Не хочешь – вернёшься домой, – успокоил доктор.

Он был таким серьёзным, таким внимательным, но в то же время абсолютно домашним, что Алина поверила.

Зря поверила. В приёмном отделении в неё вцепились мёртвой хваткой и не отпускали три с половиной часа. Она успела решить, что умрёт от озноба, от температуры и от ужаса по очереди. Ужас был в том, что её осматривали все врачи, включая того самого, про которого она была уверена, что он только для взрослых.

– Да чего боишься-то? – спросила раздражённая докторша. – Взрослая уже. Рожать можешь.

Алина закусила губу и вцепилась в подлокотники кресла.

Ей хотелось даже не плакать, ей хотелось исчезнуть из этого сияющего стеклом и белизной здания, чтобы больше никогда-никогда не входить в эту дверь и не видеть этих раздражённых тёток.

Хорошо, что от температуры острота восприятия притупилась, иначе Алина захлебнулась бы от возмущения и стыда.

Оказавшись в палате, она почувствовала такое облегчение, как будто пришла домой. Но это был вовсе не дом, конечно.

Поэтому и уснуть не получилось. Поэтому и пришлось почти до рассвета играть в старую добрую игру, вспоминая названия фильмов по алфавиту.

А потом Алина вспомнила фильм на букву «Я», успокоилась и вдруг поняла, кто виноват во всех её мучениях и кого она никогда не простит. Себя. И Матвея.

А ещё Алина решила, что никогда в жизни не позволит ни одному человеку говорить про неё то, что говорил Матвей, и даже думать такое. Она не даст никому и никогда ни малейшего повода – вот что. Пусть они все живут где-то там, сами, пусть поют свои жалкие песни, пусть рисуют карикатуры или героев манги, пусть ведут блоги ВКонтакте, ей, Алине, больше не будет до этого никакого дела. Она не позволит никому из них проникнуть ей в душу. И прикасаться к ней своими грязными руками не позволит тоже. Никому и никогда! Да, она не такая, как все. Да, она – белая сорока. Была, есть и останется.

Когда она приняла решение, ей сразу же стало легче, и Алина заснула. По-настоящему, без снов и страхов, что упадёт одеяло.

Глава 11

Сам сейчас останешься!

Троллейбус остановился, открыл двери. Алина тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Неплохо она задумалась, даже перестала следить за дорогой. Нет, ну понятно, что Тим не заблудится, но всё же Алина не привыкла до такой степени полагаться на почти незнакомых людей.

Она вытащила смартфон и включила Яндекс-карты.

Маршрут определился быстро и был не слишком длинным, но время навигатор показал немаленькое – тридцать минут.

– А почему так долго?

Алина спросила у себя, то есть у смартфона, и даже вздрогнула, когда услышала голос Тима:

– Потому что скоро пойдём пешком. Если хочешь быстрее, можно через пустырь.

От слова «пустырь «Алине стало неуютно. От него веяло опасностью и одиночеством.

– Не нужно через пустырь, – попросила она.

Тим кивнул:

– Как хочешь. И можно тебя попросить?

Алина посмотрела с надеждой. Неужели всё-таки получится разговор? Неужели она ошиблась, а он просто набирался храбрости?

– Убери, пожалуйста, телефон.

Вот так тема!

– Почему?

– Здесь вечером лучше не демонстрировать дорогие вещи.

Он так и сказал: «демонстрировать», он так и сказал: «дорогие».

– Мы же в троллейбусе, – робко заметила Алина. – На улице – ладно. А здесь-то?

Троллейбус резко затормозил. Видимо, перед остановкой. Алина обратила внимание, что перед каждой остановкой он тормозил рывком, а потом трогался с места, как раненый гонщик, которому хочется всех обогнать, но сил хватает на несколько секунд.