Убей меня на пятый день

Верон посмотрел вниз.

— На ногу встань.

— Убери руки.

Он отпустил. Ева перенесла вес на пятку и не удержалась от болезненного вдоха. Верон поймал её за локоть.

— Порезалась.

Не отвечая, она повернулась к дороге, пытаясь понять, в какой стороне остался дом. Между деревьями всё выглядело одинаково. Он подхватил её под коленями и поднял. Ева ударила его здоровой рукой в плечо. Верон остановился.

— Продолжишь — сначала застегну наручники.

Она смотрела ему в лицо, тяжело дыша. Отсюда порез на щеке был совсем близко. Хотелось сделать хоть что-нибудь, от чего он тоже поморщится. Но он уже держал её. Ева отвернулась.

— Я тебе ничего не сделала.

Он поправил руку под её коленями.

— Знаю.

На кухне Верон усадил её на стул и запер дверь. Ева смотрела, как он убирает ключ, потом молча вытянула ногу, когда он потребовал. В пятку вошёл острый камешек. Верон извлёк его, очистил порез и наложилповязку. Она ни разу не попросила осторожнее. Держалась за сиденье и следила за каждым его движением.

Повязку на предплечье тоже пришлось сменить: после побега на ней проступила кровь. Куртку Ева сняла сама, но высвободить больную руку без его помощи не получилось. Он стянул рукав, осмотрел рану и снова принялся за бинт. Ей надоело смотреть на его склонённую голову, на длинные пальцы, которые одинаково уверенно держали ножницы и её горло. Хотелось, чтобы он перестал прикасаться, хотя бы на несколько минут оставил её в покое.

Когда Верон закончил, она потянулась к стакану, но он перехватил её здоровое запястье. Ева увидела наручники и отшатнулась вместе со стулом, но первый браслет уже щёлкнул. Она вцепилась в него пальцами левой руки, тут же отпустив от боли.

— Не надо.

Верон проверил, не давит ли металл на кожу.

— Я сказал, что будет, если убежишь.

Второй браслет он застегнул на собственном левом запястье. Ева перестала тянуть руку. Несколько секунд она смотрела на короткую цепочку между ними, ожидая, что он объяснит, сколько собирается держать её так. Верон правой рукой подвинул стакан, и только тогда она поняла, что для него всё уже решено.

— Ты издеваешься?

— Вставай.

— Куда?

— Спать.

Она осталась на стуле.

— Я с тобой не пойду.

Верон стоял рядом, не натягивая цепочку. Он мог поднять её за руку, и Ева ждала этого, но он просто смотрел сверху вниз.

— Тогда посидим, — сказал он. — Только долго ли ты выдержишь?

Ева опустила глаза. Ступня болела, в пояснице ныло после удара о дерево. От усталости начало подташнивать. Она пыталась придумать отказ, который заставил бы его что-то изменить, но в конце концов поднялась, придерживаясь за стол.

Верон пошёл медленно, позволяя ей щадить порезанную пятку. От этого она разозлилась ещё сильнее. Он сам заставил её идти, сам определял скорость и теперь мог выглядеть терпеливым.

В спальне было темно. Верон включил лампу возле широкой кровати. У стены стоял шкаф, на тумбочке лежали часы и закрытая книга. Ничего похожего на ножи в общей комнате Ева не увидела, но это не означало, что их здесь не было. Он подвёл её к кровати.

— Садись.

— Я могу спать в другой комнате.

— Уже попробовали.

Верон достал ключ от наручников. Ева выпрямилась, но он, отомкнув браслет на своём запястье, сразу закрепил его на металлической стойке изголовья.

— Переоденься, если хочешь. Я принесу одеяло.

Он вышел. Ева тут же потянула стойку. Та не поддалась. Правая рука оставалась возле изголовья; снять футболку она бы не смогла, но и не собиралась. Расстегнуть джинсы левой рукой удалось со второй попытки.

Верон вернулся, когда она уже сидела под покрывалом, спрятав ноги. Джинсы лежали на полу. Он принёс второе одеяло и подушку. Ботинки снял у двери, куртку оставил там же. Ева смотрела, как он укладывает одеяло на свободную половину кровати, и пыталась придумать ещё хотя бы один довод.

— Ты правда думаешь, что я смогу выйти так тихо, что ты не услышишь?

— Проверять больше не хочу.

Он освободил наручник от стойки и снова застегнул на своей левой руке. Лёг справа от неё, оставшись в футболке и брюках, и положил соединённые руки между ними поверх одеял. Ева устроилась на спине. Попытка отодвинуться закончилась натяжением цепочки. Она вернулась ближе и уставилась в потолок.

— Удобно тебе? — спросила она.

— Бывало лучше.

— Сними.

— Нет.

Ева повернула голову. Верон лежал с закрытыми глазами. Распущенные волосы касались подушки, несколько прядей остались у щеки. Сейчас она впервые могла рассмотреть его, не ожидая, что он сразу поймает её взгляд: прямые тёмные брови, неровность на переносице, резкий изгиб губ.

В другой вечер она бы заметила такого мужчину и, возможно, посмотрела бы второй раз. Теперь от этой мысли захотелось отвернуться. Красота никуда не делась после того, что он сделал, и Ева не знала, как перестать её замечать.

— Перестань смотреть, — сказал Верон, не открывая глаз.

— Тогда отвернись.

— Мне и так нормально.

Она уставилась в потолок. На стене возле лампы виднелась тонкая трещина. Ева проследила её от выключателя до края шкафа и попробовала представить, что находится у себя дома. Не получилось: при каждом движении правой руки звякала цепочка.

— Почему в шестнадцать?

Верон открыл глаза.

— Что?

— Ты сказал, что охотишься с шестнадцати. Почему начал?

Он некоторое время смотрел на неё. Ева уже приготовилась услышать, что ей пора замолчать.

— Брат был укушен.

Она перестала перебирать край одеяла. Верон перевёл взгляд на потолок.

— Старший. На три года.

В комнате было слышно, как гудит лампа. Ева подумала о девятнадцатилетнем парне, который однажды пришёл домой с такой же раной, как у неё.

— Он знал, что с ним?

— Сначала нет.

Она посмотрела на собственное предплечье поверх одеяла. Вопрос о том, что случилось дальше, задавать не хотелось. Но она уже знала достаточно, чтобы молчание стало хуже ответа.

— А потом?

Верон провёл свободной рукой по лицу.

— Потом прошло пять дней.

Он говорил ровно. Ева видела, что продолжать он не хочет, и всё же не смогла оставить этот разговор.

— Ты был рядом?

— Да.

— Когда он…

— Я его убил, Ева.

Она замолчала. Верон лежал рядом, их запястья соединяла короткая цепочка. Ещё несколько минут назад она считала это самым страшным, что могло случиться этой ночью.

— После обращения? — спросила она.

— После.

Ей хотелось спросить, узнал ли брат Верона, сказал ли что-нибудь. Пришлось ли Верону удерживать его так же, как сегодня удерживал её. Ни один из этих вопросов она не сумела произнести. В шестнадцать лет он уже знал, каково это — убить человека, с которым вырос.

— Мне жаль.

Верон повернул голову. Посмотрел ей в лицо, и Ева пожалела, что не нашла других слов. Но объяснять, что именно ей жаль, было бы ещё хуже.

— Спи, Ева.

Он потянулся правой рукой к лампе.

— Оставь свет в коридоре.

Верон задержался, затем опустил руку. Лампа осталась гореть. Ева не стала уточнять. Она осторожно легла на левый бок, устроив раненое предплечье перед собой. Правую руку пришлось оставить позади, между ними. Цепочка натянулась, и Верон передвинул кисть, дав ей устроиться.

Она закрыла глаза. Он мог говорить правду о шансе. Мог знать то, чего не знал в шестнадцать. За столько лет что-нибудь наверняка изменилось. Ева повторяла это про себя, пока не поняла, что снова пытается убедить себя его словами.

Она не была его сестрой, другом или человеком, которого он знал много лет. Верон встретил её несколько часов назад. И всё-таки Ева повернулась обратно, чтобы видеть его лицо.

Верон дождался, пока её дыхание выровняется. Ева уснула ближе к краю своей подушки, оставив между ними столько места, сколько позволяли наручники. Даже во сне держала раненую руку возле себя. На правом запястье под металлом уже проступала красная полоса, и он повернул кисть, убирая натяжение. Ева шевельнулась, но не проснулась.

Можно было приковать её к кровати в другой комнате, запереть окно, убрать всё, чем она могла бы повредить себе или замок. Верон знал, как удерживать человека, и собственное запястье для этого не требов