Венецианский роман

1

Дубовая дверца вделана в высокий узкий фасад, выкрашенный когда-то в цвет знаменитой венецианской красной охры, а нынче выцветший от времени. Такая дверь может вести лишь в три низенькие комнатушки, где бедный ремесленник чинит старые утюги при свете голой лампочки. Покосившиеся деревянные ставни когда-то были зелеными. Окна обрамлены наличниками из потемневшего пористого камня. И вся эта крохотная площадь, окаймленная дюжиной самых заурядных домов, имеет какой-то нежилой вид, напоминая некогда крепкую, а нынче атрофированную без работы мышцу.

Конечно, настоящий вход в дом должен был быть с другой стороны, выходящей на канал, где когда-то колыхалась пришвартованная к сваям собственная гондола. Но теперь позволить себе такую роскошь не может никто, точнее, ни один венецианец. Несколько богатых иноземцев – миланцы, американцы, швейцарцы – пару лет поддерживали эту старую традицию, а потом заменили гондолу на более практичный катерок или вообще стали тоже пользоваться дубовой дверцей.

Впечатление, когда нажимаешь на звонок, такое, будто он не работает уже много месяцев, более того – словно вся система сломалась несколько десятилетий назад. Никакой тебе трели, никакого жужжания не достигло наших ушей, когда Кьяра нажала на современную пластмассовую кнопку (под ней – картонка с фамилией Званич, напечатанной на машинке). Но он явно прозвучал в глубине дома и, наверное, разбудил старую полуглухую служанку, которая, волоча распухшие ноги, бредет к двери темными коридорами…

Однако вместо шаркающих шагов мы услышали, как кто-то стремительно и с грохотом пробежал по лестнице – как будто большие собаки на гонках с препятствиями. И затем дверь резко распахнули два юноши – красивые блондины, в свитерах и кроссовках. Это внуки хозяйки, о которых мне уже говорила Кьяра; отец их умер, а мать снова вышла замуж в Америке. Они учатся в Милане, сюда приехали навестить бабушку, которая и есть владелица коллекции.

Еще задыхаясь от бега наперегонки, они приветствовали нас очень церемонно – наклонившись, поцеловали руку. Старший брат был пострижен почти наголо, а у другого непослушные вихры торчали во все стороны. Братья ввели нас в просторный вестибюль со следами постоянных наводнений (мраморные плитки пола лежали неровно), а оттуда мы поднялись по лестнице, облагороженной бюстами XVIII и XIX веков, в верхний вестибюль.

Между широко расставленными дверьми, под сводом с фресками на мифологические сюжеты длинные запыленные диваны застыли как бы в ожидании танцоров. Серый кот, задрав хвост, неторопливо прошествовал под огромным светильником; когда Кьяра наклонилась, чтобы погладить его, он быстро убежал. Еще один пролет, и лестница сузилась; ступеньки теперь стали другие, из грубо отесанного камня. На площадке мы увидели старинный паланкин с ободранной кожаной обшивкой; дверца была прикручена проволокой.

– Мдааа… – пробормотала Кьяра вполголоса.

– Ну да, знаю, – отозвался с полным равнодушием внук постарше.

Еще через одну дверь мы проникли в коридор с низким потолком; по одной стене шли многочисленные оконца. Потом мы прошли через чулан со сваленными в кучу старыми стульями и креслами с изломанными ножками и спинками. Затем за красно-коричневой занавеской из тяжелой, изъеденной молью ткани мы спустились по двум ступенькам и, круто повернув, оказались в своего рода прихожей, без окон, которую еле-еле освещала единственная лампочка. Посреди комнаты стоял длинный стол и две деревянные лакированные скамьи.

Вокруг на стенах, покрытых пыльной потрескавшейся штукатуркой, были развешаны картины коллекции. Этих картин было штук тридцать, и они висели в один или два ряда в зависимости от размеров, каковые, впрочем, были примерно одинаковы – от нескольких десятков сантиметров до метра в ширину.

– Ну, я иду вниз к бабушке, – объявил стриженый брат. – А он (показывая на брата и на две стоячие гибкие лампы) поможет вам наладить освещение, если захотите разглядеть картины получше.

Мы поблагодарили его. Длинноволосый брат тут же уселся в кресло и погрузился в чтение комикса, а мы медленно двинулись вдоль стены с картинами.

Ничего сенсационного, по крайней мере на первый взгляд, обнаружить не удалось. С другой стороны, опять-таки на первый взгляд, коллекция разочаровывала меньше, чем можно было ожидать, судя по информации Кьяры. Поздние и очень поздние подражания Тициану и Джорджоне, Тинторетто и Веронезе, подражания уже «третьего поколения»; между ними могут спрятаться работы одаренного и изобретательного Падованино, обманчивого и иногда вдохновенного Пьетро Либери, прихотливого Пьетро делла Веккья или другого имитатора великих художников XVI века.

Это картины третьего сорта – не слишком щепетильные торговцы охотно выдают их на зарубежных рынках за «венецианское искусство золотого века». Однако сегодня они снова поднимаются в цене – между тридцатью и шестьюдесятью, даже восьмьюдесятью миллионами лир[21] за картину – на более специализированном итальянском рынке. На аукционе «Фоукса» во Флоренции пара картин делла Веккья под Джорджоне или какие-нибудь тициановские красавицы, написанные рукой Форабоско, пошли бы хорошо.

Но после второго обхода и без дополнительного освещения стала очевидной неаутентичность всех картин: это продукция XVII века, подлаживающаяся под XVI. Совершенно пресное «Собирание манны» и эмфатико-механистический «Экстаз святого Андрея»; «Мученическая смерть» нескладного святого Стефана, висящая между двумя порхающими «Вознесениями»; пышные и разукрашенные или бледные и мучнистые портреты дам и кавалеров; пухлые розовые «Венеры» и голенькие «Купающиеся Сусанны» на фоне фарфорово-прозрачных пейзажей; свирепый Муций Сцевола у алтаря; да еще несколько «Мадонн ди Лоретто», «Мадонн дель Парто» и «Кормящих Мадонн». Вся эта, с позволения сказать, живопись не отражает возрожденческие устремления, а представляет собой грубую переработку традиционных сюжетов в духе рококо или неоклассицизма, в соответствии с отныне узаконенным венецианским вкусом к подделкам, плагиату и обману.

Единственное, чем можно было восхититься в этой коллекции, – это удивительная последовательность человека, который ее собирал; возможно, разбогатевший коммерсант, дальний родственник (двоюродный дед или даже прадедушка) теперешней бабушки. Создавая эту «патрицианскую галерею», он действовал в соответствии со своим эстетическим ханжеством или преувеличенным преклонением перед «антиком» – и в неменьшей степени с врожденным стремлением к экономии.

Лохматый внук замечает, что мы остановились, и вопросительно поднимает голову.

– Может быть, вам осветить какие-нибудь картины получше? – спрашивает он. – Включить лампы?

– Наверно, не надо, незачем, – ответила я, не удержавшись.

Он слегка пожал плечами. Видимо, из комментариев других посетителей он уже понял, что эта унаследованная от предков коллекция стоит мало или вообще ничего не стоит.

– А все-таки, – сказал он, закрывая свой комикс и вставая, – все эти картины – старинные. И Артнадзор не будет вмешиваться. Их все можно вывезти за границу.

Он говорил скептическим тоном – видимо, из комментариев других посетителей, а может, и самостоятельно, понял, что такого рода картины лучше всего продавать в странах, максимально удаленных от Италии. Но по внезапно повзрослевшему взгляду и жадной, нарочито благоговейной улыбке, сопровождавшим слова «старинные картины», мне показалось, что свет нам включает не прапраправнук, а тот самый прапрапрадед, торговец и коллекционер-самоучка, освещавший когда-то керосиновой лампой свою бесценную «галерею».

Хотя наша экскурсия заняла не больше часа, мы совершенно окоченели.

Впрочем, пребывать в холоде, пыли и мрачной тишине – это та цена, которую почти всегда платишь в нашем ремесле: ведь старые вещи – красивые, безобразные или просто никакие – оказывают на тебя некое физическое воздействие: их настоянная веками сила постепенно проникает в твои пальцы, ноги, кожу, сообщая им твердость дерева и железа, холод мрамора, передает трещины старинного холста или источенной червями бумаги.

Двигаясь как марионетки, на одеревеневших ногах, мы спустились к бабушке. Кьяра описывала ее мне как совершенно дряхлую старуху, и я ожидала увидеть скрюченное привидение с пустым взглядом, бормочущее неизвестно что. Но так не могло быть при двух внуках подобной стати. Даже сидя перед едва горящим камином, бабушка сохраняла величественную осанку: полные прямые плечи под пунцовой шалью, красивая гордая шея, волнистые белокурые волосы с проседью, румяное пухлое лицо, лишь слегка тронутое морщинами.

– Вы тоже пришли посмотреть наши картины? – сказала она звучным голосом. – Приходит много людей, только что приходили двое других.

С ее шеи, ушей и запястий свисал целый ювелирный магазин: ожерелья, серьги, браслеты. Она начала хвалить свою «коллекцию», говорила, что семья сохраняла ее с величайшим тщанием, во время войны отправила в Милан, поскольку в Венеции не было подвалов, а австрийцы могли прорвать фронт герцога Аостского и дойти сюда от Капоретто, была даже слышна канонада. И тогда они вместе с Доме́нико Сгравати стали заворачивать картины в клеенку и укладывать в ящики. А потом перевезли их на гондоле на материк, а оттуда на автомобиле к дяде Альвизе…

– Бабушка, подкинуть еще дров? – спросил стриженый внук.

– Мне-то не холодно, – ответила она снисходительно. – Но если вы хотите…

Излишне теплые помещения, уточнила она, вредны для здоровья, и для картин тоже. Поэтому она их держит наверху в специальной комнате без окон, потому что свет тоже опасен для картин, портит краски, как утверждал один ее родственник из Триеста, а он в этом понимал; он и посоветовал держать картины именно там, много лет тому назад. И там они и висели все время, каждая на своем гвозде, в тени и при правильной температуре.

– Но мы-то не картины, – пробормотал стриженый внук, орудуя кочергой. Его брат открыл дровяной ящик, наполовину заполненный, и бросил в камин три или четыре полешка.

– Ох уж эта нынешняя молодежь… – вздохнула бабушка.

Ее белокуро-седая голова медленно повернулась (как у испорченной заводной куклы), и широко раскрытые глаза уставились на соседний овальный столик; на нем стояли, в серебряных и черепаховых рамках, фотографии людей разного возраста и в разных одеждах, сделанные в период от конца прошлого века до середины нашего; но все фотографии были настолько бледные и выцветшие, что встретиться взглядом с представленными на них людьми было невозможно.

После обращения к прошлому обычно наступает длинная пауза, полная душещипательной грусти, и ее нелегко прервать. Собеседники запинаются, путаются в объяснениях, повторяются, говорят банальные вещи, и это наводит тоску.

Наконец, глядя на потрескивающие в камине поленья, я сказала бабушке, что мы уже посмотрели коллекцию, теперь нам надо обсудить наши впечатления, и, если картины нас заинтересуют для флорентийского аукциона, я дам ей знать.

– Хорошо, хорошо, отлично, – согласилась она. – Картины очень ценные. Поглядеть на них приезжают люди даже из Лондона и Нью-Йорка. Венецианская живопись – самая прекрасная.

Стриженый внук повел нас обратно к выходу, привычно жалуясь на налоги, проблемы с передачей наследства, траты на содержание дома, на что уходит все семейное достояние кусок за куском: уже проданы и загородная вилла, и ценные бумаги, теперь очередь коллекции, а скоро и сам дом уйдет с молотка…

Я даже невольно посочувствовала ему. Но когда мы вышли на убогую маленькую площадь, мне вдруг пришли на ум хрустальные башни небоскребов Нью-Йорка, обнаженные, острые, отражающие друг друга, как бы входящие одна в другую; своим сиянием утверждающие цельность и несокрушимого настоящего.

2

Дворцом дожей они остались довольны; в целом он им понравился, кроме узкого перехода с боковыми окошками (напоминавшего салон самолета). Посреди этого перехода мистер Сильвера их неожиданно остановил: знают ли они, где находятся?

– No, no, where are we? Où sommes-nous? ¿Dónde estamos, Mr. Silvera?[22]

Только юная португалка (которую зовут Тина; так, по крайней мере, называл ее отец) прошептала тихо, напряженно вглядываясь в окна, покрытые пылью:

– Talvez o ponte…[23]

Правильно: знаменитый мост Вздохов, где тяжело вздыхали несчастные, когда их волокли в тюрьму Пьомби. Одно дело – смотреть на него снаружи, а совсем другое – идти путем осужденных. On le goûte mieux, «так лучше чувствуешь», как выразила общее настроение мадам Дюран.

Сама тюрьма, однако, разочаровала их – после такого драматичного представления они ожидали большего; и собор Сан-Марко внутри тоже разочаровал – там было слишком темно. Почему не предусмотрено лучшее освещение? Но больше всего было дискуссий и удивления по поводу знаменитой Золотой алтарной пластины на гробнице святого Марка: неужели она вся из золота, как написано на входном билете? Все двадцать восемь туристов продолжали спорить на эту тему, в то время как мистер Сильвера уже вел их к следующей достопримечательности.

Защитники пластины говорили, что прежде всего надо оценивать ее художественные достоинства; кроме того, даже если она из серебра, ее золотое покрытие уже само тоже весит очень прилично. Тут возникли разногласия: кто говорил – два килограмма, кто – три, а кто-то – даже десять. What do you think, Mr. Silvera?[24]

Но мистер Сингх с женой – то ли бенгальцы, то ли сингалезы – продолжали чувствовать себя слегка обманутыми, и их враждебное ворчанье прибавлялось к недовольству тех, кому пикник не понравился или пришелся не по желудку. Потом поднялся холодный ветер, и он мешал всем, даже мадам Дюран, наслаждаться видом каналов и парапетами маленьких мостиков (где слишком много ступенек), по которым их водил мистер Сильвера. Далеко ли еще до знаменитой площади Сан-Джованни-э-Па́оло? Можно ли добраться туда на вапоретто? А если начнется дождь?

Многие стали думать, что все идет не так, как следует, и что виноват в этом мистер Сильвера: он совсем перестал их развлекать, думать о них, а вместо этого увлеченно рассматривает какие-то трущобы, никому, кроме него, не интересные: окна, закрытые заплесневевшими жалюзи, выщербленные ворота, стены с отвалившейся штукатуркой на фоне обломанных жидких деревьев.

Сейчас они пересекают большую площадь Санта-Мария-Формоза; хотя до вечера еще далеко, небо – низкое и темное, как бывает обычно вне сезона. И тут становится очевидным контраст с другими группами, с которыми они встречались: у них гиды – живые, активные и все прекрасно организовано. Вот люди из группы француженки идут навстречу бодрым шагом и оживленно размахивают разноцветными пакетами.

– Мурано! – кричат они. – Souvenirs![25]

Тут самое время показать свои приобретения, но девушка-гид гонит их вперед, со смехом размахивая поднятой рукой и постукивая пальцем по циферблату часов:

– Vite, vite, les enfants![26]

Группа компании «Империал турс» замедляет свой шаг и смотрит на удаляющихся с завистью. Ведь их агентство включило в программу не только обед в ресторане, но и экскурсию на знаменитый остров (где покупать сувениры дешевле и лучше), а нас вместо этого отвели в никому не известную, нигде не упоминаемую церковь Сан-Джованни-э-Па́оло. Мрачное выражение лица мистера Сингха делается еще мрачнее, он смотрит на свою жену, которая начинает визгливо говорить ему что-то на непонятном языке, а потом обращается к мистеру Сильвере. Ее протест превращается в поток слогов, непонятных, пронзительных, стремительных, поспешных, но между которых насколько раз проскакивает «Мурано», сказанный тоном откровенно требовательным и угрожающим.

Мистер Сильвера делает еще несколько шагов, останавливается и оборачивается.

– Аа… – говорит он тихо, – мистер Сингх!

Все мгновенно останавливаются, никто не двигается, но вокруг мистера Сингха уже образовалась пустота. Даже его жена отходит от него. И Тина, отпустив руку отца, застывает посреди мокрой площади, в своих голубых джинсах и прозрачном розовом плаще. А Сильвера спокойно объясняет.

Успокойтесь, говорит мистер Сильвера, и не забывайте, что вы и ваши спутники пробудете здесь лишь короткое время. Вспомните, что вас ожидают другие земли и другие моря. А сейчас радуйтесь знаменитой площади Сан-Джованни-э-Па́оло, с ее знаменитой церковью и знаменитой Школой Сан-Марко (теперь это городская больница) и еще более знаменитым памятником Коллеони. И не забудьте, что мы должны вернуться на набережную Скьявони до шести часов. Так что мы не можем себе позволить…

Смысл этой речи был ясен всем, хотя произнесена она была не по-английски, не по-французски, не по-португальски, не по-испански. Даже сам Рай Раджанатх Сингх, этот злопыхатель, только в самом конце ошеломленно осознает, что тип из «Империал турс» говорил с ним на его родном языке.

Теперь все снова отправляются в путь по все более узким улочкам и переулкам, известным, по-видимому, только мистеру Сильвере. И когда мимо большой полуразрушенной церкви они выходят прямо к черному Кондотьеру на коне, они даже не замечают, что пошел дождь.

3

«Торговля антиквариатом процветает на банкротствах, страданиях и смертях», – торжественно объявила мне однажды старуха Мандельбаум своим хриплым голосом, когда мы сидели в ее знаменитой квартире на Авенида Кинтана в Буэнос-Айресе.

Но Кьяре не довелось пить чай со старой Мандельбаум. Кьяра не видела, как она курит свои черные сигары – черные, как ее немногие оставшиеся зубы, – и поэтому отказывается признать, что мы на самом деле настоящие стервятники: набрасываемся на добычу с жадностью голодных шакалов. Кьяра же называет меня циником до мозга костей и настаивает на своей миссионерской роли, примеряя тогу благородного судьи-опекуна – как будто картины коллекций, которые мы рассеиваем по свету, – это негритята или детишки-азиаты, спасаемые нами от голодной смерти. Но разве мы отдаем наши приобретения только в хорошо оборудованные музеи, профессиональным и порядочным галерейщикам или коллекционерам с незапятнанной репутацией, а не просто людям, которые думают лишь о выгоде?

Сейчас Кьяра была преисполнена сострадания: какое разочарование ждет владелицу этих ничего не стоящих картин, веками сохранявшихся с такой любовью!

– Хорошо, что она почти выжила из ума, – сказала Кьяра. – Она поручит все внукам и постепенно смирится с тем, сколько они сумеют за них выколотить.

Но мне совсем не показалось, что старая синьора выжила из ума.

– А у меня впечатление, что именно она принимает все решения, – возразила я.

– Все равно она бедняжка. Ведь она думает, что владеет чем-то ценным. И так всегда с семейными коллекциями: от поколения к поколению голова кружится все больше, и люди начинают воображать, что их мансарда наполнена Тицианами и Веронезе… Мне так грустно, когда приходится объяснять им, что их драгоценный Лотто или Пальма Веккьо – это всего лишь копия, и к тому же дурная, сделанная два века спустя. От этого мне прямо-таки плохо делается.

Кьяра – чудесный человек и прекрасный сотрудник, она активно добывает нужную информацию, но живет она – как бы поточнее выразиться – эмоциями, написанными двумя веками позже оригинала. Все ее восторги, негодования, восхищения отдают второсортной мазней, даже «великая страсть», которая подвигла ее на переезд в Венецию, никогда не казалась мне подлинной, не была оригиналом на сто процентов.