Буреполом

– Вахтанг Валерьянович, случались ли конфликты у вас в тюрьме и на зоне, и как вы выходили из ситуации?

– Конечно были, и не один раз. Приходилось драться – нельзя давать слабину. Уступишь – наступят – таков волчий закон. Я вырос без отца, меня воспитывали женщины и как по Мандельштаму: «Не волк я по крови своей». Но на зоне мне пришлось стать немного волком, по-другому нельзя.

Для них я был стариком, хотя мне тогда было меньше сорока. Но слабость на зоне показывать нельзя – затопчут. Когда с городской зоны меня вернули обратно в Буреполом (о причинах как-нибудь отдельно поговорим), в моём личном деле была запись: «использовать на самых тяжелых работах». Об этом по секрету мне сказал замполит, с которым у меня были хорошие отношения.

Работа заключалась в таскании тяжелых деревянных пачек, обвязанных проволокой и достигающих 120-130 килограммов. Двое пачку поднимают (это называется на местном жаргоне «наливают»), третий подставляет плечо и несёт – на десятки, а то и больше метров. Когда я первый день вышел на работу, как только мне на плечо положили эту тяжеленную пачку, у меня глаза вылезли из орбиты, и я понял, что работать здесь я не смогу. Система на зоне такая: не можешь работать, иди, договаривайся с администрацией или заваривай. Слово «заваривай» означает каждый день для бригады заваривать трёхлитровую банку чифира, что вообще-то практически нереально.

В жилзону в тот день я вернулся удручённый – не мог найти выход из создавшейся ситуации. В отряде у меня был приятель, весёлый парень, бывший директор магазина, который сидел за левый товар. Он был помоложе меня и помощнее, через все эти трудности уже прошёл. К нему я и обратился за советом. Он сразу мне сказал, не задумываясь, что единственный способ – это втянуться и работать. «Ты же грузин, – сказал он, – ты должен смочь». Буквально так и сказал. Как-будто от того, что я грузин, что-то меняется. Тем не менее, я ему очень благодарен, – он в меня как-то вдохнул дух уверенности, и я на следующий день вышел на работу как штангисты выходят на помост, с боевым настроем. И смог, втянулся, и даже стали приводить мой пример другим: «Смотри, как старый (это я в их понимании) таскает». А ведь были такие, которые что только не делали, лишь бы уйти от этой проклятой работы: ломали руки, отрезали пальцы, глотали всякие предметы. Их за это ещё и наказывали.

– А как они ломали руки?

– Это целое искусство, к тому же, не бесплатное. Есть специалисты, которые мокрым полотенцем обвязывают руку, кладут на рельсы и каким-то тяжелым железным предметом бьют со всей силы. Впоследствии кость руки срастается неправильно и либо остаётся проблема на всю жизнь, либо надо ломать руку и весь процесс пройти заново.

– Ваш рассказ настолько интересен, что мы забыли продолжить наше застолье.

– Абсолютно. И для продолжения у меня есть ещё один, для каждого человека важный, тост. Это тост за ушедших из этой жизни близких людей, которых, к сожалению, становится всё больше. Я бы сформулировал это так: «Давайте поднимем тост за тех близких людей, которых нам стало не хватать в этой жизни, то есть за тех, души которых были тесно связаны с нашими душами».

– Спасибо за этот тост. Я это запомню. Предлагаю сменить вектор нашей беседы и сменить тему.

– Тем у нас множество. Вы только выберите вектор нашего общения.

– А почему вы отсидели все десять лет от звонка до звонка? Почему вас не коснулось УДО (условно-досрочное освобождение)?

– Вы знаете, есть у японцев поговорка: если при сильном ветре дерево не гнётся, то оно ломается. Видимо своим внутренним сопротивлением, неспособностью прогибаться я их здорово раздражал. Расскажу случай, который прольёт свет и ответит на ваш вопрос. Представьте себе огромный зал, в котором умещается 2500 человек. Шесть часов утра, время завтрака, и в это время в столовую входит начальник режимной части, явно выпивши, в сопровождении свиты, состоящей из зэков.

За заслуги перед санчастью и благодаря врачу больницы Александру Сергеевичу, я получал улучшенное питание – 5Б, что предполагало белый хлеб с маслом и индивидуальный подход к раздаче. В нашем отряде ещё один, настоящий больной, получал такое же улучшенное питание. Мы с ним сидели за отдельным столом, но в одном ряду с отрядом.

Кто-то из доброхотов шепнул майору про меня, и он громко, на весь зал, заорал: «Вот Бетанели, опять сидит вне отряда». Тогда я себе позволил то, что ни один «жулик» (так называли на зоне мелких «авторитетов», ведь на нашей зоне не было ни одного «вора в законе») не позволил бы такое резкое выступление. Я тут же вскочил и в ответ заорал: «Что же нужно от меня, я ведь сижу в одном ряду с отрядом». После этого сразу сел и стал допивать свой чай. Не ожидая такой наглости со стороны осуждённого, майор ещё громче гаркнул: «Молчать!», хотя никто и не думал с ним спорить. Стояла мёртвая тишина. Все ожидали, что грянет гром, но продолжения не было. Мой окрик на всю столовую, фактически на глазах у всей зоны, можно было расценить как пощёчину, и после этого кто бы позволил мне уйти на УДО?

– Может вам стоило бы вести себя по-другому?

– Да, мой земляк, мой друг Гурам, всегда говорил мне: «Вахтанг, их надо обманывать, по-другому нельзя, всегда останешься в проигрыше». Он на самом деле своим поведением добился перевода в грузинскую зону, где условия содержания были несравнимы. После освобождения мне довелось побывать в грузинской колонии и был поражён обилием и качеством продуктов, которых не было тогда на свободе. Когда одному сидельцу предложил апельсин (который в Буреполоме можно было считать несбыточной мечтой), тот лениво отмахнулся и скорчил сытую рожу.

Если повернуть время вспять, возможно вёл бы селя поумнее, но полностью себя не смог бы переделать.

– Батоно Вахтанг, а как обстоят дела с национальным вопросом? Кучкуются ли осуждённые по национальному признаку?

– Нет, на зоне люди классифицируются по другому принципу. Ни в тюрьме, ни на зоне мускулы не играют решающую роль. Если человек проштрафился – будет наказан.

– Приведите пример.

– Например, крысятничество, то есть воровство. Не важно, чего – продуктов питания или одежды. Такое не прощается никому. Или стукачество, если будут неопровержимые доказательства.

– А те осуждённые, которые официально работают на администрацию, носят соответствующие повязки, с ними как поступают?

– Они считаются под охраной администрации и попытка давления на них чревата последствиями.

– Среди осуждённых, наверное, много бывших спортсменов, скажем, боксёров, борцов и т.д.?

– Да, есть немало и я видел, каким мастерством они обладают по сравнению с обычными, пусть даже физически очень сильными, ребятами. В зоне сидел молодой парень лет двадцати пяти – двадцати восьми. Высокий, здоровый, с очень мощным голосом. И фамилия была под стать ему – Катков. Сидел он за то, что кулаком убил двух человек. Это был очень весёлый, добродушный человек, и никакой негатив не исходил от него. Одним словом, колоритная личность.

Как-то он решил побоксировать с молодым парнем, который недавно пришёл к нам с малолетки, то есть ему только-только исполнилось восемнадцать лет. Парень был боксёром, кандидатом в мастера спорта, нормального телосложения, типичный легковес. Они боксировали в бесконтактном бою и этот щупленький боксёр буквально загнал в угол этого великана. Тогда я понял, какой силой обладают профессиональные боксёры по сравнению с обычными людьми.

– Вы так восторженно говорите о боксе, что создаётся впечатление, что увлекались этим видом спорта.

– Нет, сам этим никогда не занимался, но бокс, как вид спорта, очень мне нравится и нравился, пока не превратился в бизнес. Боксом я увлёкся уже в зрелом возрасте и в этом повинны три человека: Владимир Гендлин, Джордж Формен и Рой Джонс младший. О них я могу говорить часами.

– А какой вид спорта вам нравится смотреть кроме бокса?

– Конечно футбол, но когда я сравниваю, каким был футбол в бытность моей молодости, и каким он стал сейчас, мне становится грустно. Когда за деньги можно создать любую команду, когда чемпионаты стали не национальными, а интернациональными, когда сборная Франции на семьдесят процентов состоит из негров, которые никогда не станут французами, это грустно.

– Батоно Вахтанг, говорят, когда собираются мужчины, обязательно затрагивают три темы: политику, футбол и женщин.

– Виктор Николаевич, согласен с вами, но у нас давно стоят пустые бокалы, и пора продолжить наше замечательное застолье.

– Поддерживаю вашу инициативу и хотел бы услышать какой-нибудь традиционный или обязательный грузинский тост, без которого не обходится ни одно грузинское застолье.

– И здесь вы правы. До сих пор мы обходили стороной все обязательные и порой скучные тосты, которые превратились в некоторую формальность. Я подниму этот тост, но придам ему некоторую остроту. Итак, тост обычно звучит «за родителей» и, судя по вашему молодому возрасту, ваши родители живы (я кивнул), и я с удовольствием поднимаю бокал за их здоровье и безболезненную жизнь, а что касается моих… я поднимаю этот бокал за память моих трёх женщин: бабушку, маму и тётю, которые меня воспитали и сделали тем человеком, кем я сейчас являюсь.

Я поддержал этот тост за родителей. Мои, слава богу, здравствуют, а позиция Вахтанга Валерьяновича меня удивила, и я не удержался, спросил:

– Вы обошли вниманием вашего отца и, наверное, на это есть веские основания.

– Безусловно. В конце концов каждый человек получает то, что заслуживает. Я не сторонник судить своих родителей и обсуждать их поступки и осуждать их действия, но отец (точнее, биологический отец) нас с мамой бросил, когда мне не было ещё трёх лет, фактически в бессознательном возрасте, а познакомился с ним, когда мне было двадцать лет. Была веская причина – умерла его родная сестра, которая, как рассказывали, во мне души не чаяла. Потом мы с ним встречались несколько раз, хотя у него была другая семья и другая жизнь. Уже в пожилом возрасте судьба ему преподнесла «подарок»: его жена в течение долгих пяти лет была прикована к постели, сделалась лежачим больным. Соответственно, ухаживать за ней приходилось ему: уж её бросить ему никак было нельзя – там были взрослые сыновья.

Но однажды, почти перед смертью, он обратился ко мне с необычной просьбой, с которой он не мог обратиться ни к кому, кроме как ко мне. И вот почему. Его слова звучали как исповедь, и его необычная просьба заключалась в том, что после смерти он захотел, чтобы его кремировали в трусах, а затем его прах развеяли над горами Кавказа из самолёта. Сами понимаете, какой это бред. Как потом выяснилось, всё это он придумал потому, что не хотел даже мёртвым лежать рядом с ней. Он даже не назвал её ни по имени, ни женой. Представляете, какую ненависть он испытывал к этой женщине! В конце концов он, конечно, лежит рядом с ней. Так, видимо, распорядилась его судьба. Каждый человек в конечном итоге получает то, что заслуживает.

– Грустная история, Вахтанг Валерьянович. И я понимаю и принимаю вашу позицию. Что только не услышишь в этой жизни. Получается, что от отца у вас не осталось никаких воспоминаний, кроме этой грустной истории.

Мы надолго замолчали. Каждый из нас переосмысливал рассказанное, думал о превратностях судьбы. Я подумал, что надо вернуться к нашей главной теме, дабы не упустить детали для представления целостной картины.

– Вахтанг Валерьянович, вы ни разу не обмолвились о деле, из-за которого были лишены свободы на такой длительный срок.

– Дело касалось частного предпринимательства с хищением государственного имущества. Я ничего не похищал, ибо у меня не было никакого государственного имущества, а покупал у тех, кто похищал. По УК это была статья 93’. Сейчас нет ограничений и можно купить всё и у всех, кто согласиться продать.

Я прошёл через две тюрьмы и две зоны. Первая тюрьма – Матросская тишина в Москве. Вторая – в городе Горьком. Зоны – в Буреполоме и городе Горьком.

– Почему в Горьком?

– Потому что дело было связано с этим городом.

– Видимо в Москве вас держали недолго.

– Да, всего четыре месяца. Сидел я всё время в четырёхместной камере в Матросской тишине. Запомнил одного типа, у которого была четвёртая ходка, то есть сидел четвёртый раз и страшно скучал по работе. А «работа» у него была связана с ограблением квартир, то есть он был «домушником». Он с упоением рассказывал о своих похождениях. С этим «персонажем» связаны воспоминания о его беседе с другим «бывалым». Я внимательно вслушивался в их беседу, понимал, что говорят они по-русски, но в то же время ничего не понимал из-за обилия тюремного жаргона. Тогда я получил первый «ликбез» и узнал, что «канал» – это шёл, «заныкал» – это спрятал, «дыбанул» – это увидел, «колёса» – таблетки и т.д.

В Матросской тишине прогулочные дворики (прогулка – один час) расположены на крыше и сверху закрыты сеткой. Одним словом «небо в клеточку». Больше ничем особым эта тюрьма мне не запомнилась. Только когда оттуда перевозили в горьковскую тюрьму и вывели во двор (был сентябрь), я увидел зелёную траву. Тогда я вспомнил предсмертный период великого грузинского поэта Важа Пшавела, проведённый в Тбилисской больнице. Он попросил принести ему траву. Он, житель горного района Кавказа, всю жизнь созерцая природу, а теперь находясь в закрытом помещении, страдал отсутствием зелёной травы. Тогда, в детстве, услышав эту историю, я конечно не понял глубокого смысла этой просьбы. Но когда я после столь долгого пребывания в каменных стенах увидел зелёную траву, я понял глубину ощущений великого поэта.

– Суд проходил в городе Горьком?

– Да, дело ведь было связано с этим городом.

– Были ли какие-нибудь запоминающиеся моменты?

– Для того, чтобы выиграть время для ответов, которые задавал судья, я попросил переводчика. Судья схватился за голову. Отказать он не мог – это моё конституционное право, – и понимал, с какими трудностями это сопряжено. В частности, я сказал, что несмотря на то, что русский язык я знаю, прошу учесть, что образование я получил на грузинском языке и могу не разобраться в тонкостях русского языка, а юриспруденция – наука хитрее дипломатии и точнее математики.

Суд был вынужден искать в Горьком человека, хорошо владевшего русским языком. Нашли какого-то грузина, металлурга по профессии, звали его Важа и он присутствовал на каждом заседании суда, пока шёл процесс. Забавно было то, что не только русский, но и грузинский знал он хуже меня и мне приходилось вмешиваться и поправлять его.

Когда закончился суд, по правилам я должен был ознакомиться с делом и для этого подняли в пять часов утра и в здание суда привезли к одиннадцати часам. Я попросил меня покормить, но мне грубо отказали. Тогда мой переводчик вызвался добровольно принести чего-нибудь поесть. Ему разрешили, и он купил для меня лимонад и какие-то пирожные. После тюремной пищи это было так сказочно, что, думаю, ничего вкуснее в жизни я не ел. Кстати, вспомнил, как один парень на зоне собирал вырезки из газет с разными кулинарными рецептами, думая, что наголодавшись на зоне, дома будет готовить себе вкусные блюда. Наивный.