Колыбельная для Рейха

Рене

Двести белых пеленок в три ровных ряда. Запах марсельского мыла и сгущенного молока. Дребезжащие смешки ненадолго заглушают детский лепет, который слышится и из парка, и из настежь распахнутых окон. Четыре женщины, болтая и смеясь, снимают прищепки с веревок и бросают в металлическую коробку. Складывают пеленки стопками в большие плетеные корзины.

Еще три женщины на крыльце белого дома чистят картошку. Картофелины плюхаются в ведро с водой. Очистки падают на газету. Две женщины на сносях переговариваются громкими, резкими голосами, третья, в платье с цветочками, молчит.

Ее зовут Рене, и она обрита наголо. Едва заметный рыжий ежик. Глаза как у дракона, зеленые с оранжево-красным ободком вокруг зрачка. Светлых ресниц почти не видно. Она встает, полыхнув обнаженным взглядом. Были бы у нее волосы – никто бы мимо не прошел, но волос у нее нет, а с лысой головой она похожа на тощую кошку. На упрямого мальчишку. Внезапно она, ойкнув, сует в рот порезанный палец.

– Was ist los?[1] – спрашивает ее соседка.

Вкус железа и соли, далекого моря, она захлебывается, поднимает к небу глаза, пылающие заревом заката. Вынимает палец изо рта, сжимает кулак. Капли крови на газете и на траве. Она не говорит по-немецки. Я не понимаю тебя, ни слова не понимаю из того, что ты мне сказала. Она молчит.

Овощи с бульканьем падают в ведро. Кровь часто капает на газету, впитывается в бумагу. Все картофелины к завтрашнему обеду почищены и плавают в ледяной воде. Женщины закончили работу. Одна из них, с широким лицом и пепельными волосами, приподнимает ведро за ручку. Старается удержать равновесие, но центр тяжести у нее смещен, она кладет руку на выступающий живот. Тащит ведро. Вода плещет ей на платье. Рене сворачивает газету с очистками, получается большой сверток, она прижимает его к себе.

Она встает, идет к огибающей пруд тропинке, пыльные башмаки стучат по пересохшей земле. Она видит вековые дубы на том берегу. А дальше – поля и снова поля, вольный воздух, бескрайнее небо. Совсем рядом с ней плотные заросли, высокие, раскидистые деревья. В их тени веет холодом, она вдыхает запах испаряющейся воды, растительный и пресный. Воздух неподвижен, ни один листок не дрогнет на озаренных солнцем верхушках деревьев. Она оглядывается через плечо. Женщины уже ушли в дом. Перехватив сверток левой рукой, правой она достает из кармана горсть медового печенья. На ходу съедает одно, потом второе.

У самой большой группы деревьев она поворачивает к огромному дощатому ящику с крышкой. Земля здесь не такая пересохшая и проминается под ногами. Теперь ей слышно, как трещат ветки, словно убегает какой-то зверь. Она подходит ближе и видит его, наполовину скрытого ящиком. Стоя на коленях, он жадно заталкивает обеими руками в рот сырые очистки. Высокий, тощий, кожа да кости. Рядом с ним лежат грабли, повернутые зубьями к небесной синеве. Глаза у него запавшие, скулы выпирают. Он весь сжался, взгляд затравленный, изношенная рубашка сильно ему велика, болтается на усохшем теле.

Увидев Рене, он срывается с места, набрасывается на нее. Она вскрикивает, шарахается от него, падает навзничь. Пытается встать. Мужчина, не глядя на нее, собирает рассыпавшиеся обломки печенья, набивает ими рот. Потом хватает грабли. Она закрывается согнутыми руками. Но мужчина, даже не отдышавшись, с полным ртом, распрямляется, заслоняя небо, и удирает.

Рене встает. Смотрит против света, как убегает это нескладное пугало. Оно уже давно скрылось из виду, а она все еще смотрит ему вслед. Вокруг рта у нее налипшие крошки печенья. К платью пристали обрывки прошлогодних листьев. В конце концов она собирает рассыпавшиеся по земле холодные жесткие очистки и бросает их в ящик, к вырванным сорнякам и увядшим веткам. Хорошо пахнет еще не перегнившей землей. В солнечных полосах гудят насекомые. У ее ног валяется газета «Рейх» от 27 августа 1944 года с фотографией Атлантического вала, она своими глазами видела этот вал, он проходил совсем рядом с ее домом. У нее был дом. До того, как ее судили. Она уже и не знает, прогнали ее или она сама сбежала, толком не знает, где находится, где-то в Германии, в каком-то месте, где много немецких женщин. Где ее приютили.

По виску скатывается капля пота. Издалека долетает колокольный звон. 17:40. Она подбирает сырую, местами порванную газету, сминает, бросает в ящик. Делает несколько шагов в том же направлении, что и мужчина. Его уже не видно. За рощей картофельное поле, иногда женщин посылают туда собирать картошку. Сейчас там никого нет.

Она боится, что он вернется. Задается вопросом, вернется ли.

Она чувствует себя до боли одинокой, такой одинокой, что пересыхает во рту.

Мужчина не возвращается.

Они не возвращаются никогда.

Снова звонит колокол.

Она той же тропинкой идет назад, к двойному, беленному известью дому на возвышении. Слева старое крыло, справа новое, к обоим ведут каменные лестницы, поднимающиеся среди полевых цветов и душистых трав, лимонной вербены и тимьяна. Все женщины уже в доме. Где-то вдали кричит новорожденный ребенок. На балконах ровные ряды колыбелей, их выставили на свежий воздух, затенив белой тканью. А рядом с домом реет в солнечных лучах черный эсэсовский флаг, он будет реять не меньше тысячи лет.

Дом не похож на казарму и еще того меньше – на больницу. Скорее, на летний пансион, который очень хорошо содержат. Непомерно огромный загородный дом в окружении служб и полей, с видом на пруд.

17:45, ужин. Неясный гул женских голосов. В общей комнате везде отзывается эхо. На время еды эта просторная комната превращается в светлую столовую с паркетным полом.

Свет из окна, выходящего в парк, озаряет сидящую за столом Рене, окружает нимбом ее едва отросшие волосы. Через окно ей видны лужайка, деревья, пристройки. За прудом – чистое поле.

В руках у нее красивые серебряные приборы с выгравированным гербом Ротшильдов под баронской короной, перед ней большая тарелка с клеймом берлинской фирмы Frühling & Pelz. На столах скатерти в цветочек, за каждым столом двенадцать женщин в ситцевых платьях, почти все молодые, есть и совсем юные. Руки у них чистые, ухоженные, голоса отдаются эхом от белоснежных стен. Пахнет стряпней, солью, свежими овощами.

Рядом с дверью меню на неделю, обеды и ужины с понедельника по воскресенье. Сегодня, в субботу 2 сентября 1944 года, овощной суп, жареная говядина, хлеб, масло, салат из огурцов.

Медсестра постукивает вилкой о стакан, и тут же воцаряется несколько напряженная тишина.

– В 16:29 родился Юрген, 3 килограмма 400 граммов, рост 50 сантиметров, окружность головы 36,5.

Аплодисменты, веселые крики. «Lebe Jürgen, lebe Frau Geertrui! Долгих лет Юргену! Долгих лет фрау Хейртрёй!» Одна из женщин плачет.

Дожидавшиеся в сторонке служанки ставят на столы супницы. Стук металла о фаянс, звон стаканов – все словно хрустальное.

18:15. Обычно в вестибюле тихо и пусто, но сегодня вечером там что-то готовится. Стоит стол, покрытый скатертью с гигантской свастикой. На столе портрет Гитлера и цветы – похоже на алтарь в импровизированной часовне. Перед столом пестрый ковер и большая белая подушка с кружевами. Над всем этим еще один флаг со свастикой: Deutschland, erwache, Германия, пробудись. Напротив стола семь рядов стульев. Вот уже несколько дней Рене то и дело слышит слово Reichsführer.

18:20. Комната 23 просторная, рядом с дубовыми кроватями резные тумбочки, такие же резные платяные шкафы, столик на одной ножке, по бокам от него кресла, большой зеленый бархатный диван. У каждой пансионерки собственный умывальник с зеркалом. Все наряднее и роскошнее, чем в эсэсовском родильном доме в Ламорле, где она провела несколько недель, перед тем как 10 августа ее эвакуировали. Эту дату она хорошо запомнила.

На двери с внутренней стороны расписание. Рене не говорит по-немецки, но ей помогают цифры и незыблемый распорядок дня. Теперь она понимает значение каждого или почти каждого слова.

5:00–6:00. Кормление 1 (Stillen, и s произносится как «шшш», как будто хотят сказать «тише», тишина по-немецки – Stille)

6:00–6:30. Навести порядок в комнате (Zimmer in Ordnung bringen; zimmer читается как «циммер»)

6:30–7:00. Выпить кофе (Kaffee trinken, как будто кофе пьют, чокаясь)

7:00–8:00. Купание (слово Baden, с долгим a, заставляет размечтаться о курорте)

8:00–8:30. Кормление 2 (Stillen – Schhhtillen – шшш)

8:30–9:00. Завтрак (Frühstück, над ü две точки, чтобы оно не читалось как «у»)

9:00–10:45. Работы по дому (Windeln legen oder andere Hausarbeiten, она не знает, что значит Windeln, но понимает Haus и arbeiten, «дом» и «работать»)

11:00–11:30. Обед (Mittagessen, essen означает «есть»)

12:00–13:00. Кормление 3 (Stillen – шшш)

13:00–14:45. Отдых (Ruhe, «ру» – с придыханием)

14:45–15:15. Выпить кофе (Kaffee trinken, чокаться и пить)

15:15–16:15. Кормление 4 (Stillen – шшш)

16:15–17:45. Работы по дому (Windeln legen oder andere Hausarbeiten; может быть, Windeln – это пеленки, которые надо без конца развешивать на солнце, потом складывать. В любую погоду служанки хлопочут у колонки с большими металлическими чанами, полными грязного белья, и мешками стружки марсельского мыла, они трут, выкручивают, отжимают, разглядывают на просвет квадраты белой ткани и щурятся, солнце слепит)

17:45–18:15. Ужин (Abendbrot, Brot – это «хлеб», Abend – «вечер»)

После ужина – прогулка, пение или чтение до 19:30; Nach dem Abendbrot: Spaziergänge, Singen oder Lesen bis 19:30. Еще иногда бывают занятия, лекции, речи по радио, которые обязаны слушать все женщины и из которых она мало что понимает.

19:30–20:30. Кормление 5 (Stillen – шшш)

Под распорядком дня – правила. Пансионерки отвечают за свои комнаты, Schwestern[2] и служанки – за другие помещения. Вечером все собираются во дворе или в общей комнате, в зависимости от того, чем будут заниматься. А перед этим закрывают ставни. Свет положено гасить ровно в 21:00, а лучше – перед ужином. В спальнях матерей надо выключать лампы под потолком, оставлять можно только затемненные ночники. «Затемненные» – dunkelte – подчеркнуто. Как будто сюда могут долететь бомбы. Здесь так спокойно. Не слышно ничего, кроме женских голосов, крика новорожденных и птичьего щебета. Еще жук какой-нибудь иногда прожужжит. В этом женском доме ты словно на краю света, кажется, ничто из внешнего мира не дотянется сюда, в глушь. Война пока далеко от Штайнхёринга. Она гналась за Рене, бежавшей из своей нормандской деревни, и настигла ее у самого Парижа, в Ламорле, всего через двадцать три дня. Тогда Рене уехала в Германию в военном автобусе вместе с десятком младенцев, еще несколькими женщинами и медсестрами и попала сюда, в другой родильный дом, где так хорошо кормят. Но война тем временем продвигается с запада на восток, она приближается, и кто ее остановит?

Рене все еще чувствует солоноватый вкус овощного супа. Она открывает окно, впускает народную музыку из парка. Хорошо, что ее комната выходит на ту сторону, где пруд. Прямо перед окном ровный ряд горшков с цветущими геранями в заботливо увлажненном черноземе. Пахнет политой землей. Она смотрит в парк. Рядом с веревками для сушки белья водят хоровод двенадцать женщин. Она пытается разглядеть рощу и компостный ящик по ту сторону пруда, но видит только деревья, свет играет в листве, бьет в лицо, слишком много света, он сушит глаза, она трет их тыльной стороной запястий. На горизонте ничто не шелохнется, нигде и следа нет ее обидчика, который ел очистки и украл печенье. Она не может забыть его взгляд. Кто это был? В доме, кроме доктора, нет никаких мужчин. Может, кто-то оголодавший из деревенских. Или один из заключенных, работающих в поместье. Это они строят здесь громадные деревянные бараки. И парк приводят в порядок тоже они, но их даже издали не видно, с ними никто никогда не встречается.

У нее за спиной открывается дверь. Соседка по комнате, фрау Герда с туго заплетенной косой и злобным взглядом, что-то ей говорит, но Рене понимает только слово verboten[3]. Она медленно закрывает окно, садится на свою кровать. Она грезит. Не грезит. Это даже не греза, это рассеянность, ничто вокруг не занимает ее по-настоящему. А еще чаще это наваждение. Она думает про Артура Фейербаха. Все время. Она думает о нем, даже не думая.

Вот уже десять недель и шесть дней, как она его ждет. Если хорошенько подумать, даже тогда, когда он был с ней, она уже его ждала. Как будто чего-то в ней еще недоставало. Или в нем что-то уже ушло. Или умерло. У пустоты, которая всегда была в ней, теперь есть мужское имя. Артур Фейербах – пустота, которую только он один может заполнить, душевная болезнь, от которой он один способен исцелить, тюрьма, из которой никто, кроме него, не может ее освободить.

Артур Фейербах. Его имя звучит для нее несмолкающей мелодией и невольно подступает к губам. И к глазам.

Она выпевает его, извергает из себя и оплакивает.

Он вернется. Он не вернется. Он будет жить, не будет жить. Он любит ее, любит ли он ее на самом деле?

Она пишет письмо, еще одно, сколько их, она считает дни, но уже не считает писем, те, что отправила, те, что выбросила. Перо течет, роняет каплю чернил, она размазывает кляксу по бумаге, будто черную слезу, надо переписывать, она комкает листок, берет другой.

Дом «Хохланд», Штайнхёринг, 2 сентября 1944

Lieber Artur[4],

Сегодня вечером у нас великолепный закат, видел бы ты! Может быть, и ты его видишь. Какая погода там, где ты сейчас, – облачно, дождь или солнце, как у меня? Я говорю себе, что ты где-то на другом краю этого неба, может быть, смотришь на него, и оттого-то оно такое красивое, и мне от этого больно.

А вообще, у нас снова был чудесный день, здесь все так мирно, трудно поверить, что идет война! Но я все время думаю про войну, потому что ты там, и все время думаю о тебе, я так много думаю о тебе, что боюсь пуль, когда выхожу в парк.

Сегодня на ужин давали мясо, салат из огурцов и самый вкусный на свете овощной суп! О нас заботятся. А на полдник – сладкое, Kaiserschmarrn[5] (я никак не могу выговорить это слово!), ты же пробовал такое? Конечно, да, потому оно мне так и понравилось.

Дни тянутся долго, сегодня, вчера, завтра, все растворяется в страшной тоске по тебе, но я стараюсь занимать себя, как могу, мелкими работами по хозяйству, а вчера вечером одна Schwester читала нам лекцию о воспитании маленьких детей (я так думаю – я не все поняла), и в среду у нас опять Mutterschule[6], будем слушать речь по радио в большом зале. Вот какие новые слова я сегодня выучила: Pellkartoffeln, Gurkensalat, Buttermilch[7] и Namensgebung.

Главная здешняя новость – завтра будет особенный праздник для новорожденных и приедет Гиммлер! Namensgebung[8] – так называется этот праздник. Я потом тебе напишу и все расскажу.

Уже 18:30, я слышу за окном музыку, там народные танцы, не могу утерпеть, пойду туда. Здесь, в этом доме, почти весело, любимый. Но если бы я только знала, где ты сейчас, я, кажется, не удержалась бы и тут же отправилась бы к тебе.

Где бы ты ни был.

Deine[9]

Иногда ее вдруг пронзает мысль, что она едва знает этого человека, Артура Фейербаха, что она не знает его. И что теперь она всем своим существом цепляется за него, как за надломившуюся ветку.

Иногда она радуется тому, что он не понимает по-французски.

Что ее письма, возможно, до него не доходят.

18:45. На лужайке пять хороводов, каждый из шести женщин, кружатся по часовой стрелке. Шорох травы под ногами мешается со звуками аккордеона. Музыка идет от проигрывателя на маленьком плетеном столике волнами, будто ее уносит ветер или механизм заедает. Помехи, металлическое потрескивание. Шаги шуршат, ноги в такт приминают траву, тридцать правых, потом тридцать левых. Согнуть колени, и влево, и вправо. Левая, правая, левая. Ситцевые платья колышутся от движения. Ветер слабый, дуновение, дыхание, не более того.

Рене не танцует. Она сидит на краю террасы, натянув на колени широкое платье в полоску, прижав растопыренные пальцы к нагретому камню. Порезанный палец дергает. Она смотрит, как женщины выстраиваются цепочкой, на счет три грациозно кланяются и по очереди проходят под соединенными, поднятыми вверх руками первой пары. Все они – молодые или будущие матери, кроме одной, в форме медсестры, в коричневом платье из грубого полотна с белым передником. Чепец она сняла, и виден тяжелый узел светлых волос. Она высокая, с тонким орлиным носом. Это Schwester Helga, Рене ее знает. Когда ее только привезли и доктор ее осматривал, сестра Хельга все записывала. Она занималась бумагами Рене и показала ей ее комнату. А сейчас она улыбается, глядя в небо. Улыбка немного застывшая, но руки и ноги двигаются легко, она словно пьет свет. Рене ощипывает стебелек лаванды, теперь от ее пальцев всю ночь будет приятно пахнуть.

Хельга

Сестра Хельга ставит в школьной тетрадке дату, ниже пишет: «Посещение дома нашим рейхсфюрером по случаю обряда Имянаречения!» Кончик ее пера чуть подрагивает. Потом она приклеивает сложенную вчетверо программку, которую сама же и копировала по трафарету:

I. Музыкальное вступление – Шуберт, «Неоконченная симфония»

II. Представление

III. Гайдн, «Вариации на тему „Песни немцев“»

IV. Речь рейхсфюрера о смысле Имянаречения

V. Имянаречение

VI. Песнь верности

Она закрывает тетрадь, прячет ее в ящик стола.

Перед зеркалом поправляет чепец, убирает под него светлую прядь, втыкает в узел еще несколько шпилек. Взгляд растроганный, даже со слезой. Она разглядывает свои плохие зубы, улыбка портит красивое лицо. Черная дыра в снегу. Она закрывает рот. Улыбается, не разжимая губ.

Она здесь уже год, для нее это будет восьмое Имянаречение. Обряд проводится раз в месяц или полтора. Рейхсфюрер по такому случаю прибудет впервые. Ей нравится работать в «Хохланде», она даже стала забывать про свой неудачный опыт в другом центре Лебенсборна, в доме «Фрисланд», куда ее взяли сразу после окончания школы медсестер. Она мечтала о работе в операционной, а ее направили в эти детские ясли, где еще не было Braune Schwester, «коричневой сестры», без которой не обойтись. Когда ей предложили вступить в общину NSV[11], она не стала раздумывать: платят за ту же работу больше, и репутация лучше. К тому же «Фрисланд» был недалеко от дома, каждое второе воскресенье она могла ездить на велосипеде к родителям. Она с радостью согласилась. И быстро освоила уход за грудничками, надеясь, что вскоре подвернется что-нибудь еще. Комната на двадцать кроваток, самым младшим детям несколько недель, самым старшим – полгода. Конвейер. Стоило одному начать плакать, все подхватывали. Но все же лучше, чем на фронте. Одна из ее подруг-медсестер оказалась там и написала ей письмо, после которого она стала ценить свое место работы.

Она предпочитала иметь дело с новорожденными, а не с «пансионерками», как их называли. Среди них было много матерей-одиночек, по меньшей мере две трети. Считалось, что все равны, и к любой из них надо было обращаться по имени, прибавляя к нему «фрау». Но это ничего не меняло: замужние женщины сообщали о своем семейном положении в первые пять минут разговора. Все без исключения. Супруги офицеров СС были склонны делиться всевозможными подробностями личной жизни, своей бесстыдной откровенностью они пытались отделить себя от тех врушек, что притворялись замужними, но их выдавали мелочи: отсутствие кольца, порой некоторая робость.

Однако все они строили из себя порядочных и, независимо от происхождения, вели себя как мещанки. Наперебой хвастались удачным замужеством, а все незамужние уверяли, будто помолвлены, даже если у отца ребенка уже была семья. Звание и престиж этих «женихов» бросали свой отсвет и на них. Служащие, секретарши, крестьянки держались как жены генералов и маршалов, которым положено все. Некоторые молчали, были и такие. Но часто то, о чем не рассказывали, было постыдным.

Как бы там ни было, здесь о них заботились точно так же, как о законных супругах. Ничуть не хуже, чем о матерях, награжденных крестом почетного легиона Крольчих, как называла втихомолку Хельга обладательниц Mutterkreuz – ордена, которым награждали многодетных; за четырех детей давали бронзовый крест, за шесть – серебряный, за восемь – золотой. Наверное, потому эти матери-одиночки и воображали о себе так много.

Хельга утешала себя тем, что они хотя бы отказывают женам, беременным незаконным ребенком. Женская неверность указывает на дурную кровь, так говорил доктор. Однако мужскую неверность поощрял сам рейхсфюрер, она убедилась в этом на собственной шкуре, потому-то и попросила тогда, чтобы ее перевели куда-нибудь из «Фрисланда».

Там она быстро освоилась с работой, но не с управляющим, унтерштурмфюрером Бахшнайдером. Когда она прибыла туда, он, протягивая ей анкеты, сказал: «Вы отлично сложены, а детей у вас нет, это нехорошо. Если у вас нет партнера, я к вашим услугам». Он смотрел, как Хельга заполняет бумаги, до того пристально, что у нее дрожала рука. И этот человек был вездесущим, невозможно было и двух дней подряд избегать его взглядов, его приветствий и его слишком долгих улыбок. Женатый, двое детей. Тогда она обратилась к начальству с просьбой о переводе. Бахшнайдера при этом не упоминала, просто объяснила, что ее не слишком тянет к грудным детям и что она приносила бы больше пользы где-нибудь в другом месте. Она боялась, что ее отправят на фронт или в Берлин, но ей предложили место медицинской секретарши здесь, в Штайнхёринге. Дальше от дома, но в баварской деревне, и она согласилась.

И ни разу не пожалела о своем решении. Ей нравится быть правой рукой доктора Эбнера, приводить в порядок его бумаги, разбирать письма, отвечать на них. И она знает, что он ценит ее работу. По тому, как он обращался с ней с первого дня, она сразу догадалась, что у него дочери ее возраста. Он спросил, чего ей хочется добиться в жизни.

– Я люблю свою работу, герр доктор.

– А семья? Вы хотите иметь семью, сестра Хельга?

– Да, герр доктор, я хочу выйти замуж. Только брак – или ничего.

Она не хотела быть такой, как эти девушки. И никогда такой не была. Будучи еще совсем юной девочкой, она в поездках или во время праздничных вечеринок сторонилась крутившихся около нее парней, ей противно было смотреть на недолговечные парочки.

– Если нет любви, мне этого не надо, – прибавила она.

Доктор улыбнулся.

– Вы ein braves Mädchen, порядочная девушка, сестра Хельга, и это делает вам честь. Я бесконечно уважаю вас. Беда в том, что мужей на вас на всех не хватит, мы потеряли много молодых людей, и из лучших. Но все вы сможете стать матерями, и в прекрасных условиях. Для того мы и создали наши дома.