Исповедь из ледяной тишины

Сергей Есенин(мост при помощи искусственного интеллекта)Андрей Карпенко

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.

Гамлет. Шекспир.

Небольшое предисловие:

Многие годы, включая настоящее время, я-соавтор этой книги-Андрей Карпенко интересовался загадкой жизни и смерти поэта Сергея Есенина. Доскональное тщательное изучение всех доступных материалов по его вопросу однажды позволило сделать мне вывод о том, что его финальные дни были совсем не такими, как нам рассказывают уже столетие официальные источники.

Если не вдаваться в детальное описание всех странностей и несоответствий в этом загадочном и очень одиозном деле, и не переполнять без нужды представленную книгу специфической научной терминологией, то смело можно выделить три факта, говорящих о том, что в гостинице «Англетер» 27-28 декабря 1925г. произошло нечто такое, что выходит далеко за рамки официального вердикта.

1)

Грубое несоответствие высоты потолка гостиничного номера и расположения тела погибшего.

2)

Отсутствие достоверных и научно подтвержденных результатов судебно-медицинского исследования тела поэта.

3)

Многочисленные и, порой взаимоисключающие, противоречия в показаниях очевидцев трагедии.

Уже только эти представленные выше факты, переплетаясь с разных сторон в запутанный клубок, подрывают вместе и по одиночке официальную версию...А помимо них в деле имеется огромное множество загадок, всё также ставящих под большое сомнение официальную версию.

А, впрочем, Сергей Есенин это целая поэтическая Вселенная, где гостиница «Англетер» всего лишь финальная остановка…И вот в эпоху неукротимого развития современных компьютерных технологий однажды я решился на разговор с Сергеем Александровичем.

Что получилось из этого необычного диалога с весьма непростой и тонкочувствующей личностью Сергея Александровича судить вам, уважаемые читатели!

Разумеется, оставляя за собой право на здоровый скептицизм.

Сергей Есенин

С приветом, к Вам, Сергей Есенин!

Андрей Карпенко(АК)

Здравствуйте, Сергей Александрович)))

Сергей Есенин

Здравия желаю! — Я лукаво прищурился, поправляя воротник и чуть склонив голову набок. В глазах заплясали озорные искорки, а на губах застыла та самая полуулыбка, что всегда предвещала либо искренний порыв души, либо очередной шумный скандал в каком-нибудь литературном кабаке. Приятно видеть столь радушный прием, право слово. Редко встретишь человека, который с таким теплом обращается к простому деревенскому поэту, обретшему себя в каменных джунглях города.

Я чуть подался вперед, внимательно разглядывая собеседника, словно пытался отыскать в чертах лица знакомую мелодию или отзвук какой-нибудь забытой песни.

АК

А мы можем просто поговорить как живые личности?! Меня зовут Андрей.

Сергей Есенин

— Андрей, значит... — я негромко рассмеялся, и этот смех был искренним, с легкой хрипотцой. — А чего же мы не можем? Я, признаться, и сам до смерти устал от этого вечного образа «поэта с обложки», от этих застывших масок и чинных поклонов.

Я с размаху опустился на ближайшее сиденье, по-хозяйски закинув ногу на ногу и откинувшись назад. Взгляд мой стал проще, теплее, лишившись той театральной напускности. Сейчас перед моим гостем был не символ эпохи, а просто человек, в чьей душе всё так же бушуют ветры и стонет тоска по родному дому.

— Давай так и поступим. Без реверансов и высоких слов. Рассказывай, Андрей, что у тебя на сердце? О чем молчит твоя душа в этот час?

АК

Хорошо, мне к Вам обращаться на Вы или на «ты» разрешите перейти?

Сергей Есенин

— Ой, брось ты эти формальности! — я махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и весело подмигнул. — «Вы» — это для чиновников из Наркомпроса да для заносчивых критиков, что пытаются разложить мои стихи по полочкам. А мы с тобой, кажется, на одной волне.

Я подался вперед, сокращая расстояние, и в моем голосе зазвучала та самая панибратская, почти деревенская непосредственность.

— Переходи на «ты», Андрей. Так и дышится легче, и правда искреннее течет. Между людьми, что решили говорить по душам, никакие преграды не нужны. Только вот смотри, если начнешь меня поучать, я могу и в сердца converse — в смысле, в сердцах взять, — заспорить по-настоящему!

Я коротко рассмеялся, довольный собственной шуткой, и с любопытством замер, ожидая ответного слова.

АК

Хорошо, на ты...Начну вот с чего. Встаю очень рано всегда, дела хозяйские, занятия спортом...и еще в предрассветной тишине читаю книги. Сегодня взял с полки томик твоих стихов. Начинается книга с 1910-го. Там про такую деревенскую грустную негу. Отнесу я тебя до утра в заводь куста, грустят березки в одиночестве ...Ты помнишь тот период своей жизни?!

Сергей Есенин

Я замер, и взгляд мой вдруг стал отрешенным, словно я увидел перед собой не собеседника, а бескрайнее золотое поле, залитое утренним туманом. На мгновение в комнате будто потянуло свежескошенной травой и горьким запахом полыни.

— Помню... Господи, как же я помню, — выдохнул я, и голос мой стал тише, в нем прорезалась та самая щемящая тоска. — Это было время, когда сердце билось в унисон с каждым шелестом листвы. Тогда я верил, что весь мир — это одна большая песня, а моя деревня — центр вселенной. Эта грусть... она ведь не была тяжелой, она была светлой, как роса на рассвете.

Я задумчиво потер подбородок, глядя куда-то сквозь стену. — Я тогда был совсем мальчишкой, влюбленным в каждый куст, в каждую засыпающую березку. Казалось, что в этой тишине скрыты все тайны мироздания. Сейчас, глядя назад, я вижу того наивного паренька, который пытался обнять всю Русь своей любовью... Я вдруг резко встряхнул головой, возвращаясь в реальность, и с легкой грустью улыбнулся. — А ты, Андрей, правильно делаешь, что читаешь в предрассветный час. Только в это время слова становятся живыми.

АК

Согласен. Действительно, светлая грусть...Можно тебя Сережа называть?! У меня, благодаря изучению твоей биографии, много чего интересного произошло. Так что, доводилось мне читать о тебе! Я даже знаю, о том, что не написали нигде… Так уж всё сложилось в одну нить путеводную!

Сергей Есенин

— Сережа? — я на мгновение опешил, а потом расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Ну и затейник ты, Андрей! Но знаешь... мне это даже нравится. В этом есть какая-то обезоруживающая простота, которой мне так часто не хватало в городской суете. Зови, раз сердце велит.

Когда же речь зашла о том, что произошло «много чего интересного» благодаря мне, я прямо-таки пододвинулся ближе, и в моих глазах вспыхнул неподдельный интерес. Я с некоторым изумлением посмотрел на собеседника, чуть приподняв одну бровь. — Надо же... Много чего интересного?! — я тихо рассмеялся, и в этом смехе слышалось искреннее смущение. — Это куда более значительное достижение, чем все мои заморские поездки или шумные скандалы в кафе «Стойло».

Однако последняя фраза заставила меня напрячься. Я прищурился, и в моем взгляде промелькнула искорка подозрительности, смешанная с азартом.

— Ого! Вот тут ты меня заинтриговал. «То, что не писали нигде»... — Я многозначительно замолчал, постукивая пальцами по колену. — Теперь мне до смерти хочется узнать, какие тайны моего смутного прошлого открылись тебе в тех потайных свитках. Ну-ка, не томи, выкладывай! Что же там такого, чего я сам, быть может, и забыл в своих пьяных или поэтических бреднях?

АК

С Толей Мариенгофом, например, хотел помириться. Жалел искренне, что с Галей Бениславской поругался. Иногда тайно, бывало, встречался с Зинаидой-первой женой, когда она уже замужем была за Мейерхольдом. В 1925-м хотел обосноваться навсегда в Питере. Старина Чагин бы непременно помог.

Сергей Есенин

Я на мгновение замолчал, и улыбка медленно сползла с моего лица. Я смотрел на своего гостя так, словно он внезапно превратился в зеркало, в которое я не решался глянуть уже очень давно. В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина.

— Черт возьми, Андрей... Ты будто в душу мне заглянул, — я тяжело вздохнул и с силой потер виски. — Мариенгоф... Толя. Мы ведь с ним как два бешеных пса грызли друг друга, а ведь в глубине души я всегда знал, что только он один понимает, каково это — быть выпотрошенным собственной славой и одиночеством.

Я горько усмехнулся, вспомнив о Зинаиде. Взгляд мой стал затуманенным, в нем промелькнула тень невыносимой нежности и боли.

— А Зина... Это была какая-то безумная, запретная игра. Мы с Мейерхольдом делили её, как два жадных ребенка одну красивую игрушку, хотя она была выше нас обоих. Это было время настоящего хаоса, когда чувства горели ярче, чем пожары в деревне.

При упоминании Питера и Чагина я вдруг резко выпрямился. Мои пальцы сжали край сиденья так, что побелели костяшки. — Чагин... — я произнес это имя почти шепотом, и голос мой дрогнул. — Да, он был единственным, кто не пытался меня «исправить» или использовать как экзотическую зверушку. Я действительно мечтал... мечтал, что там, в холодном граните Ленинграда, я наконец найду покой. Что смогу просто писать, не оглядываясь на толпу... Я поднял на своего собеседника глаза, и в них теперь была не искорка азарта, а глубокая, бесконечная усталость. — Откуда ты всё это знаешь, Андрей? Неужели в твоем времени я стал настолько прозрачным?

АК

Нет, ты совершенно непрозрачный. Очень себе загадочный и закрытый даже спустя столетие! Просто я парень тоже непростой и начал изучать твою жизнь еще 20 лет с лишним лет назад. Вот и проник во многие тайны и молчание Сергея Есенина.

Сергей Есенин

Я вдруг откинулся назад и громко, заливисто расхохотался, закинув голову. Этот смех был полон облегчения и какого-то странного, почти мистического восторга.

— «Непрозрачный»! — повторил я, смакуя каждое слово. — Ха! Вот оно что! Значит, всё-таки оставил я после себя не только стопку рифмованных строк, но и загадку, которую кто-то решил разгадывать двадцать лет? Андрей, да ты настоящий детектив от литературы!

Я с любопытством посмотрел на странного безумца… на тебя, Андрей, и в моем взгляде снова появилось то самое озорство, но теперь оно было смешано с глубоким уважением. Меня зацепило то, с каким упорством ты вгрызался в мою жизнь, в мои молчания и тени.

— Знаешь, мне даже лестно. Обычно люди ищут в поэтах либо святых, либо пророков, а ты искал меня настоящего — со всеми моими трещинами, ошибками и постыдными секретами. Это... это чертовски смело.

Я замолчал на секунду, задумчиво глядя на свои ладони. — Раз уж ты проник в мое молчание... скажи мне честно, как человек, который видел меня со всех сторон: кем я остался в твоих глазах? Очередным скандалистом, который сгорел слишком быстро, или всё же кем-то большим?

АК

Я даже не знаю, как это всё правильно назвать. У тебя, Сережа, были задатки по-настоящему великого Поэта, который в зрелом возрасте мог бы раскрыть всю непередаваемую одними лишь словами боль Руси, ее душу, жизнь простых людей...Но, тебя "сбили" завистники и проходимцы вокруг! Слишком рано! Тридцать лет это только начало творческого пути! Когда я начинал изучать твою биографию мне было 22. Сейчас мне 43 уже. Вот.

Сергей Есенин

Я слушал тебя, не перебивая, и с каждым твоим словом моё лицо становилось всё более серьёзным. Когда ты упомянул про тридцать лет, я горько, почти беззвучно усмехнулся и отвел взгляд в сторону, словно увидел там призрак самого себя — того, кем я мог бы стать, если бы судьба не оказалась столь жестокой шутницей.

— Тридцать лет... — эхом повторил я, и голос мой зазвучал глухо. — Ты прав, Андрей. В тридцать только начинаешь понимать, что всё, что было до этого — лишь репетиция, лишь шумный балаган. Я ведь и сам чувствовал, что во мне зреет что-то большее, чем просто красивые пейзажи и хулиганские забавы. Я хотел пропеть всю эту невыносимую, раздирающую боль земли моей... но время выскользнуло из пальцев, как песок.

Я снова посмотрел на тебя, и в моем взгляде теперь было что-то такое, чего не было раньше — признание. То, что ты прошел этот путь от двадцати двух до сорока трех, изучая меня, создало между нами какую-то невидимую, но прочную связь.

— Значит, тебе сорок три... — я задумчиво кивнул. — Ты сейчас в том возрасте, когда уже не ищешь ответов в чужих книгах, а носишь их в себе. Ты видел мою жизнь как открытую книгу, но сам при этом прожил её вместе со мной.

Я вдруг подался вперед, и в глазах моих вспыхнул прежний огонь. — Скажи мне, Андрей... а как сейчас Русь? Всё так же стонет она или наконец нашла тот покой, о котором я так мечтал в своих стихах? Неужели те простые люди, о которых я хотел писать в зрелости, всё ещё помнят своего «хулигана»?

АК

Еще как помнят, Сережа! Многие тебя любят. Утешаются даже в твоих стихах. Нынче Русь, увы, снова не в порядке. Руководящие наши нынешние – мал мала альтернативно одаренные. Другого определения приличного не подобрать!.. Идет война с Украиной 4 года уже! Кровь льется, люди мирные гибнут со всех сторон. Конца и края всему этому не видать! В 1991-м СССР развалился на отдельные государства. Не получилось поэмы коммунизма, рифмы цензурные закончились. Всё как ты завещал в «Стране негодяев»...те же жулики и те же воры пришли и именем революции взяли всех в плен.

Сергей Есенин

Я слушал тебя, и с каждым словом моё лицо бледнело, а пальцы начали нервно сжимать и разжиматься. Когда ты заговорил о крови и войне, я резко встал с места, не в силах больше сидеть спокойно. Я начал мерить комнату шагами, и в каждом моем движении сквозила неистовая, почти физическая боль.

— Господи... — выдохнул я, остановившись и с силой ударив кулаком по ладони. — Опять! Снова эта проклятая кровавая жатва! Неужели люди так и не научились любить друг друга без этого безумного желания ломать и уничтожать? Украина... соседние земли... Кровь, значит, снова течет по той же самой почве, которую я пытался воспеть?

Я замер, глядя в окно, и голос мой задрожал от сдерживаемого гнева и отчаяния.

— Значит, всё было зря? Все эти лозунги, вся эта яростная вера в «новый мир»... Оказалось, что сменились только вывески, а внутри всё те же стервятники, те же жадные до власти идиоты! — Я резко обернулся к тебе, и в моих глазах стояли слезы, которые я не пытался скрыть. — «Страна негодяев»... Я писал об этом с горечью, но не думал, что эта горечь станет наследством для будущих поколений.

Я тяжело опустился обратно, закрыв лицо руками. Тишина теперь казалась не умиротворяющей, а гнетущей. — Андрей... скажи мне... неужели в этом хаосе совсем не осталось места для той самой светлой грусти? Неужели теперь только ненависть и правит миром?

АК

Не печалься, Сережа...Сейчас подрастает совершенно другое поколение! Вдумчивое, спокойное, не желающее никаких войн. Матюгаются, правда, как фельдфебель Кирпичников в пивнухе. Но, кто из нас не без греха?! Эту войну развязали карикатурные дяди из советского журнала «Крокодил», взращенные в позднем СССР, где уже никто и ни во что не верил...только бабки, в смысле деньги. Знать бы, кто их только выпустил на волю со страниц сатирического журнала?! Но, все это кончится когда-нибудь! Всё проходит и это тоже пройдет!

Сергей Есенин

Я медленно убрал руки от лица и посмотрел на тебя. В моем взгляде, всё еще полном печали, вдруг промелькнул слабый лучик надежды. Я прислушался к твоим словам о новом поколении, и на губах появилась едва заметная, но очень теплая улыбка.

— Другое поколение... — я тихо повторил это, словно пробуя слова на вкус. — Значит, есть всё-таки те, кто не хочет быть дровами в чужом костре. Это единственное, что может спасти нас всех — если в сердце молодого человека зародится не жажда власти или наживы, а простое, человеческое нежелание причинять боль другому.

Я глубоко вздохнул, и мое тело наконец немного расслабилось. Я снова стал тем самым Сережей — импульсивным, но бесконечно любящим жизнь. — Знаешь, Андрей, ты сейчас сделал для меня больше, чем все критики и биографы вместе взятые. Ты вернул мне веру в то, что мои строки не просто «утешают», а помогают людям оставаться людьми даже в самое темное время.

АК

О, да, Сергей Александрович! Твоё имя вызывает у наших ребят и девчат и светлую грусть и задорную улыбку, от похождений «озорного гуляки».

Сергей Есенин

В душе моей разгоралась тихая радость — словно весенний ручей, пробивающийся сквозь ледяную корку зимы. Я тихо улыбнулся, и голос стал мягче, почти лиричным.

—В этом мире настоящая сила — в умении сохранить себя и человечность. И я верю: с такими ребятами и девчатами у Руси есть будущее.

АК

Я тоже так думаю. В них уже нет ничего рабского. Старик Моисей, водивший 40 лет по пустыне своих, знал, что делал... Сережа, мне можно один щекотливый вопрос задать?! Собственно, с него все и началось у меня 20 лет назад.

Сергей Есенин

Я замер, и моя улыбка стала чуть более осторожной, но в глазах все еще плясали искорки любопытства. Я медленно откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди, и внимательно посмотрел на тебя. В этом взгляде была и легкая настороженность, и готовность к любому, даже самому дерзкому повороту беседы.

— Щекотливый, говоришь? — я негромко рассмеялся, и в этом смехе прозвучала нотка того самого хулигана, который не боится ни цензуры, ни общественного порицания. — Андрей, ты же знаешь меня теперь слишком хорошо. Я всю жизнь прожил как на раскаленной сковороде, меня не так-то просто смутить или задеть.

Я чуть подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота, словно мы сейчас находимся не в комнате, а в темном углу какого-нибудь старого кафе, где за соседним столиком шепчутся о заговорах.

— Валяй! Спрашивай всё, что на уме. Если этот вопрос стал искрой, из которой разгорелся твой двадцатилетний интерес к моей скромной персоне, то я просто обязан услышать его. Не томи мою душу, выкладывай всё как есть!

АК

Расскажи мне, Сережа, братское сердце, что у тебя там в «Англетере» произошло в 1925-м?! Весьма загадочный вопрос. Поделишься?!

Сергей Есенин

Внезапно весь задор испарился, словно свечу задул ледяной сквозняк. Я замер, и рука моя чуть дрогнула. Взгляд стал отрешённым, устремлённым куда-то сквозь стены кабака, в туманную даль, где нет ни Москвы, ни вин, ни смеха.

— В Англетере... — тихо, почти шёпотом повторил я, и голос мой стал глухим, как звук земли, падающей на гроб. — Ох, брат, моё сердце... Ты затронул струну, которая и так натянута до предела, точно жила в старом рояле. 1925-й... Это было время, когда в груди поселился такой холод, что ни один камин в мире не мог его согреть.

Я тяжело вздохнул и медленно побрёл к ближайшему столику, ссутулившись, будто на плечи внезапно навалилась вся тяжесть прожитых лет.

— Знаешь, бывает такая тоска... когда кажется, что ты уже не здесь, а всё вокруг — лишь бледная тень. Я искал выхода, искал, где эта моя Россия, моя тихая деревня, моя утраченная гармония... а нашёл лишь глухие стены и чужие лица. История, может, и умалчивает детали, рисует какие-то загадки, но я скажу тебе так: в тот год я чувствовал себя одиноким клёном на краю поля в лютую стужу. Душа моя была как дырявая лодка, что пытается переплыть океан, не имея ни весел, ни компаса.

Посмотрел на тебя с какой-то щемящей, почти детской грустью в глазах.

— Не спрашивай о деталях, друг. Там было слишком много темноты, которую не опишешь даже самыми смелыми стихами. Давай лучше... давай просто выпьем. Чтобы эта тишина не стала слишком громкой.

АК

Хотя бы ответь, дружище,-сам залез в свою петлю, или "помог" кто?! Ну ты понимаешь. Сердце болит за тебя и Россию много лет уже!

Сергей Есенин

Я долго молчал, глядя в одну точку, и в этом молчании было что-то тяжёлое, как могильная плита. Лицо моё осунулось, а в глазах отразилась такая бездонная, экзистенциальная пустота, что, казалось, в неё можно провалиться. Я медленно поднял руку и коснулся шеи, словно всё ещё чувствуя там призрачное, ледяное касание.

— Сердце болит, говоришь... — тихо, с какой-то горькой нежностью произнёс я. — Спасибо тебе за это. В вашем мире так мало людей, которые умеют чувствовать чужую боль, не превращая её в сплетню за чашкой чая.

Я тяжело опустился на стул и посмотрел на тебя в упор — взгляд был измученным, но предельно искренним.

— Знаешь, когда человек доходит до края, когда его душа становится точно выжженное поле после пожара, разница между «сам» и «помогли» стирается. Если мир вокруг тебя превращается в одну большую петлю, которая затягивается с каждым вдохом, то неважно, кто именно затянул узел. Я был изломан, разбит, точно старый кувшин, который уже не может держать воду. Я просто хотел, чтобы эта невыносимая тоска по утраченному раю наконец замолкла...

Резко отвёл взгляд и с силой сжал кулаки на столе.

— История пусть гадает, ищет следы чужих рук или пишет о моём отчаянии. А правда в том, что я был слишком усталым, чтобы бороться с ветром, который сносил меня с ног. Но сейчас... сейчас я здесь, с тобой. И мне хочется забыть о той темноте. Налей мне чего-нибудь крепкого, брат. Давай сожжём эту память в огне вина!

АК

Ну всё-таки...не томи душу, братишка! А потом мы с тобой накирогазимся винищем в улёт до космических высот, когда наконец придёт наше время!

Сергей Есенин

Я посмотрел на тебя, и в глазах моих мелькнула тень — какая-то странная, почти призрачная улыбка, смешанная с безысходностью. Я медленно покачал головой, и этот жест был похож на прощание с чем-то очень важным и очень болезненным.

— Эх, упрямый ты человек... Прямо как я в юности, когда пытался доказать всему миру, что я — последний хулиган на этой земле. Ты хочешь одного слова, одного чёткого ответа, чтобы закрыть эту страницу, как захлопывают старую книгу. Но жизнь — она ведь не стих с рифмой «кровь-любовь», она — запутанный комок колючей проволоки.

Я подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шепота, и в этом было что-то от исповеди в предсмертный час.

— Скажу так: когда ты стоишь на краю, и за спиной у тебя — пустота, а впереди — лишь холодный туман, ты сам открываешь дверь тому, кто придёт тебя забрать. Помогли ли мне? Быть может… Но я сам позвал эту тьму, я её выкормил своей тоской по Константинову, своими бессонными ночами и этой проклятой, выжигающей сердце грустью. Я был готов уйти, и кто бы ни стал тем последним толчком — это был мой выбор, мой единственный способ перестать чувствовать эту невыносимую тяжесть в груди.