Повесть о преподобном Серафиме Саровском
- -
- 100%
- +
А утром Прохор чуть свет снова отправлялся в путь.
Так, с Божией помощью минуя опасности, где пеше, где конно, претерпевая холод и голод, добрался наконец он до желанной обители, стоящей посреди потаённой глуши, над речками Саровкой и Сатис. Небо уже было усеяно звёздами. В ранних зимних сумерках гудел-благовестил колокол. Был канун великого Богородичного праздника, и Прохор подоспел к самому началу всенощного бдения. Сняв шапку и сотворив три поклона, он с трепетом переступил порог соборного храма.
Вёл службу отец Пахомий, курянин по происхождению, седовласый настоятель Саровского монастыря. Как чадолюбивый родитель, с радушием принял он Прохора и назначил послушником к обительскому казначею Иосифу. Тот с первой минуты полюбил кроткого и молчаливого юношу. Отведя ему место в келье, определил на братское послушание в хлебню. С раннего утра и до темноты не покладая рук трудился Прохор. Вручную молол пшеницу в каменных жерновах, просеивал муку через сито, замешивал тесто, сажал хлебы в печь. Служение в хлебне считалось не только самым тяжёлым, но и самым значимым. Ведь хлеб – это Божий дар. Вот и работал Прохор с такой ревностью и усердием, словно служил Самому Господу.
Иосиф же, отвечая за всё хозяйство, частенько заглядывал в пекарню и, глядя, как Прохор сильными руками месит тесто, кивал головою одобрительно:
– Так, так. Сей труд – ради смирения. Смиренных Господь спасает. И молись… Молись… И Прохор молился. Перед каждым замесом читал акафисты и окроплял опару в квашне святой водой, после чего она начинала дышать как живая. Ахали братия, хрустя горячей хлебной корочкой: – Вот тебе и новоначальный! Вкуснее хлеба не едали! Вскоре Прохора перевели на послушание в просфорню. И здесь его посещал духовный отец Иосиф. Смотрел, как послушник справляется, и, пряча довольную улыбку, приговаривал:
– Доброе, доброе просвирное тестушко, тонкое да крутое! Ну, пеки, пеки во славу Божию. И Прохор смиренно, с молитвой трудился, благодаря Господа за благоволение, потому что все относились к нему доброжелательно – и послушники, и казначей Иосиф, и настоятель Пахомий.
Но только привык Прохор к просворной, как его уже перевели в столярню. Безропотно принял он новое послушание, ибо монастырь – как пчелиная семья, где каждый занят своим делом. Здесь Сама Матушка Божия определяет каждому послушание: одному – выпекать хлеб, другому – огородничать и землю пахать, а третьему – ухаживать за немощными. В столярне было поручено Прохору резать кипарисные кресты, а помимо этого, изготавливать двери, окна и половые доски.
Понравился послушнику запах кипариса. И вжиканье рубанка, снимающего стружку, и немноголюдье – всё было любо в мастерской. И само столярное ремесло пришлось по душе, оно легко давалось; даже отец Иосиф заметил:
– А ты, Прохор, столяр хорошей руки! С тех пор братия стали называть Прохора не иначе, как «столяр Прохор». И верно, резал он усердно, умело и сам весь пропитался пахучим кипарисом. А в свободную минутку с удовольствием поделывал и что иное: мастерил скамейки, сосновые столы, дубовые бочки.
Послушание в столярне Прохор исполнял с радостью и довольно долго, да всё же пришлось привыкать к новому послушанию – быть монастырским будильщиком: будить братию, напоминая о том, что время подниматься на раннюю службу.
Наконец, определили его на пономарское послушание. Стал Прохор приходить в храм раньше всех, задолго до святой литургии. Возжигал свечи и лампады, звонил в колокола. Во время обедни прислуживал в храме: готовил кадило, при помазании держал сосуд с благословенным елеем. Всегда кроткий и молчаливый. Всё исполнял с молитвой и благодатными слезами. Никто и никогда не видел его сидящим. Даже просто прислониться от усталости к стене не позволял он себе, считая это большим грехом.
Спал Прохор всего четыре часа; а в остальное время, стоя пред образами в келье, читал Евангелие, Псалтирь, Апостол, Жития святых и душеспасительные сочинения отцов и учителей церкви: Василия Великого, Иоанна Златоустого и преподобного Иоанна Лествичника.
В краткие же минуты досуга он непрестанно творил Иисусову молитву: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго!» Эту молитву Прохор так полюбил, что она прилепилась к самому дыханию его.
«Сей от рода нашего»
Два года уже длилось послушание. Прохор не страшился трудностей и думал только о спасении души. И попустил Господь ему суровое испытание. Занемог Прохор лютой болезнью, водянкой. Во всём его теле скапливалась жидкость, и оно так распухло, что нельзя было без стона шевельнуть ни рукой, ни ногой. Боль перемежалась с сильной лихорадкой: вначале бил озноб, затем он сменялся жаром.
Прохора положили на одр, и он лежал неподвижно и с трудом дышал. Сам отец Пахомий неотлучно был при нём и ухаживал, как за сыном родным: омывал его и кормил.
Казначей Иосиф, любя духовное своё чадо так же сильно, помогал настоятелю.
Слезами любви и умиления отвечал мужественный страдалец на их любовь. Да молитвами о них. Три года Прохор с безропотным терпением переносил телесные мучения. Братия, сочувствуя, старались хоть чем-то ему помочь: отереть пот со лба, приподнять немного, чтобы не образовались пролежни, – но уже не надеялись на выздоровление страдальца.
Когда Прохор совсем изнемог, то с детской простой признался настоятелю, что было ему пророчество от киевского старца Досифея о том, что здесь, в обители Саровской, закончит он своё земное странствование. И, прослезившись, тихо проговорил:
– Любезный владыка, чувствую, что душа моя торопится в селения вечные. Прошу себе прощения и благословения. В ответ на это Пахомий ответил:
– Благо тому, кто имеет память смертную. Но на всё воля Божия. Один Бог ведает день и час нашей смерти. – Немного же помолчав, сказал: – Чадо любезное, хотим мы с отцом Иосифом послать за врачом, чтобы облегчил твои страдания.
– Отче святый! – взволнованно отозвался Прохор. – Предал я себя истинному Врачу душ и телес, Господу нашему Иисусу Христу, и Пречистой Его Матери. Прошу, отслужите ради Бога молебен о здравии убогого раба Божия Прохора.
И глаза настоятеля наполнились слезами…
На Божественной службе горячо молился Пахомий о здравии болящего, а после молебна навестил Прохора, чтобы келейно исповедать и причастить его как готовящегося отойти в мир иной. Вместе с Пахомием пришёл и отец Иосиф поддержать своё духовное чадо и заодно помочь настоятелю совершить таинство Причастия.
Отец Иосиф приблизился к больному со Святыми Дарами. И Прохор, с усилием приподнявшись, под видом хлеба и вина вкусил из рук старца Плоти и Крови Иисуса Христа и, умиротворённый, опустился на ложе.
И вдруг…
Воссиял свет ярче солнечного, и узрел Прохор Преблагословенную Деву, сопровождаемую апостолами Петром и Иоанном Богословом. Благолепный лик Пречистой светился добротою неизреченной. Указав рукою на Прохора, Небесная Гостья сказала Иоанну: «Сей от рода нашего». И возложила правую руку на голову болящего. Жезлом, который держала в другой руке, Целебница Благосердная коснулась раны на правом боку, и она открылась – из неё произошло обильное выхождение жидкости.
И в тот же миг Прохор исцелился. Лишь след на его теле остался навсегда: углубление величиною с кулак.
Никому из присутствующих, кроме него самого, чудесное явление не было открыто. Просто все удивились скорому его выздоровлению.
И только спустя много лет, перед самой своей кончиной, поведал он о великом чуде, бывшем с ним. Впоследствии на месте, где Прохора исцелила Пресвятая Богородица, возвели Божиим Промыслом больничную церковь во имя преподобных Зосимы и Савватия Соловецких. На месте воистину чудесном…
Серафим, Пламенный
Сердце Прохора возгорелось любовию к Богу. Восприимчивая душа его преисполнилась высоких мыслей и чувств. В благодарность Господу за своё исцеление благословился он у старцев на хлопотный труд сборщика средств для возведения больничной церкви.
И отправился странствовать по Руси – по бесконечным стёжкам-дорожкам, по сёлам и деревням, прося православных подать на храм. Завернул и на родимую сторонушку, на землю Курскую и в самый богоспасаемый град Курск. Слава Богу, матушку, Агафью Фотиевну, застал в живых. Повидался с братом Алексеем и сестрой Прасковьей.
Алексей помог в богоугодном деле: с его лёгкой руки курское купечество щедро пожертвовало на монастырскую церковь.
С собранными деньгами поспешил Прохор в обратный путь, усердно моля Матерь Божию быть ему Путеводительницею и возлагая на Неё всю надежду. С Божией помощью вернулся в родную обитель жив и здрав, избежав разбойного нападения. И со слезами вознёс тёплую молитву Пречистой Деве за Её заступление.
Когда же церковь была построена, украшена и освящена, Прохор своими руками сработал для неё кипарисный престол.
И с той поры чаще всего причащался в новосозданном храме.
Видя его неутомимое усердие к Богу, однажды сказал Пахомий:
– Чадо! Немало ты потрудился на послушаниях и возрос духовно. Вполне достоин ты пострижения в монахи.
Просияло лицо Прохора.
– Отче святый! – повергся он на колени. – Только этого и желает моя душа!
С этой минуты стал считать он дни до праздника Успения Пресвятой Богородицы, в канун которого должно свершиться пострижение. Семь дней инок Прохор непрерывно молился, ежедневно причащался Святых Таин и вкушал только лишь просфору.
И настал этот день.
Заканчивалась всенощная. Двое монахов подошли к Прохору и, взяв под руки, отвели к дверям церковного притвора. Здесь он снял свои одежды и остался в одной лишь белой рубахе до пят.
Погасили свет. Только свечи и лампады горели пред иконами, высвечивая строгие лики святых. Таинство началось…
Трижды сотворив земной поклон, Прохор упал ниц и на локтях пополз к алтарю, где у царских врат стоял отец Пахомий. Коснувшись челом ног настоятеля, он поднялся с пола и смиренно опустил голову. Сам Христос с Божией Матерью и Ангелами, невидимо для человеческих глаз пребывающие в храме, будут слушать его монашеские обеты.
– Согласен ли ты навсегда оставить свои желания и с любовью исполнять послушания настоятеля и братии и пребывать в постничестве до последнего дыхания? – торжественно вопросил Пахомий.
– Ей-богу, владыко святый! – твёрдым голосом ответствовал Прохор.
– Господи, помилуй! Господи, помилуй! – в один голос запели братия.
Настоятель взял ножницы. И упали на пол состриженные волосы с главы послушника. Это значит, что отрекается Прохор от всего мирского, принимая Ангельский образ.
И святое имя у него отныне будет новое – Серафим.
А вскоре он был посвящён в сан иеродиакона. Теперь каждый день с утра до вечера отец Серафим служил в храме, ночью же пребывал в молитве. И ощущал при этом не усталость, а блаженную радость.
Однажды во время службы увидел он, как в алтаре у престола собрались прекрасные юноши в священническом облачении.
Они служили и пели Богу вместе с братией.
Пение их было несказанно сладостным, не сравнимо ни с каким земным пением. И отец Серафим, стоя с улыбкой, любовался ими, не в силах отвести взор.
Братия с удивлением смотрели на него, а после службы спросили:
– Ты заметил что-нибудь необычное? И преподобный со слезами радости открыл, что сподобился видения Божиих Ангелов.
– Было сердце моё как воск, тая от неизреченной радости такого лицезрения. И не помнил я ничего, что было со мною, а только помнил, как входил в церковь и как после служения выходил из неё… Такова была милость Господа к Своему избраннику. Благоволил Серафиму и настоятель Пахомий. Редко когда он совершал службу в храме без него. Брал с собой и в поездки, вызванные нуждами монастыря. В одной из таких поездок они ненадолго остановились недалече от Саровской обители, в Дивеевской женской пустыньке.
Серафим не однажды слышал от отца Пахомия добрые слова об игумении матушке Александре. Пришла она в эти северные края издалека, из христолюбивого града Киева. И не по собственному хотению: Пресвятая Богородица во сне велела ей отправиться в дальний путь. Подвижница выполнила веленное Пречистой. Продала всё своё имущество и на вырученные средства построила церковь.
Теперь же старица Александра была больна. Получив от Господа извещение о скорой своей кончине, упросила она отца Пахомия соборовать её. Он исполнил желание.
И, прощаясь, игумения стала умолять настоятеля взять её пустыньку под свою опеку.
Отец Пахомий с сочувствием покачал головой:
– Матушка! Я стар и слаб, не знаю, доживу ли до этого времени. А вот иеродиакон Серафим – молодой, усердный; ему и поручи это великое дело.
Тогда игумения обратилась с просьбой к отцу Серафиму. В её умоляющих глазах стояли слёзы.
– Прошу, отче, попечитесь о моих горлицах Христовых! Царица Небесная Сама наставит, как всё устроить, – заверила старица. И преподобный Серафим дал обещание.
Это было последнее желание матушки… Завершив свои дела, на возвратном пути отец Пахомий и отец Серафим поспели к погребению матери Александры. Все заботы по управлению Дивеевской общиной отныне легли на плечи почтенных лет настоятеля.
Божий избранник
Шла последняя, самая строгая неделя Великого поста. Преподобный Серафим не вкушал даже хлеба, лишь иногда разрешал себе воду. Заточась в келье и всецело уйдя в молитву, он полагал несчётное число поклонов.
Переживая снова и снова земные страдания и смерть Спасителя, приходил он на богослужения с покрасневшими от слёз глазами. В Великий Четверг вместе с отцом Пахомием преподобный Серафим служил «великое стояние». Читая страницы Евангелия, вспоминали с братией последнюю Вечерю Христа с двенадцатью учениками.
Как живыми представлялись отцу Серафиму картины пасхальной трапезы Спасителя.
Вот Он снимает с Себя верхнюю одежду и, словно раб, в одном хитоне берёт полотенце, Сам опоясывается им и опускается на колени, чтобы с любовью умыть ноги Своим ученикам. Изумление апостолов так велико, что они оцепенели. Лишь Пётр, первым придя в себя, восклицает: Господи! Тебе ли умывать мои ноги?[2]
Тогда Иисус отвечает ему: что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после [3].
Окончив же омовение ног, Иисус обратился к ученикам: Вы называете Меня Учителем и Господом… Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу [4].
Один из двенадцати был Иуда Искариот. Христос обратил на предателя последний взгляд, последний призыв немой мольбы и Своими руками умыл ему ноги…
Вот истинное смирение! Христос – Сын Божий, Господь господствующих, склонил колено пред Иудой, призвав делать добро не только тем, кто нас любит, но и тем, кто нас ненавидит.
Затем наступила самая торжественная минута. Иисус Христос взял хлеб и, преломив, дал ученикам Своим, говоря:
Сие есть Тело Мое, за вас ломимое [5]. Также взял Он и чашу с вином: Сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов [6].
И, преподавая хлеб и чашу, Господь установил навсегда Священную Вечерю для всего христианского общества: Сие творите… в Мое воспоминание [7].
С той поры установился обычай: в Великий Четверг настоятели монастырей омывают ноги двенадцати монахам, подобно тому как Христос – двенадцати Своим апостолам.
Зачерпнув ковшом воду из лохани, отец Пахомий подходил поочерёдно к каждому из двенадцати и, со смирением припадая на колено, лил её на стопы сидящего, затем утирал полотенцем. Омыл и отёр настоятель ноги и Серафиму.
После окончания обряда отец Серафим поднялся на амвон. Стоя в царских вратах, с особым благоговением возгласил он слова молитвы:
– Господи, спаси благочестивыя и услыши ны.
И только навёл на предстоящих орарем – лентой, носимой на левом плече, – и произнёс: – …И во веки веков… – как лицо его изменилось, сделавшись бледным как полотно. Преподобный замер, не в силах произнести ни единого слова. В ослепительном сиянии в окружении небесного воинства – Ангелов, Архангелов, Херувимов и Серафимов – по воздуху в лучезарных царских одеждах шествовал Иисус Христос!
Легко плывя по-над всеми, Он благословлял молящихся в храме. Остановившись возле Серафима, Христос осенил его крестным знамением…
Лицо Божия избранника просветлело, будто осиянное солнцем. А душа его наполнилась такой неизъяснимой Божественной благодатью, что всё земное перестало существовать… Многие это заметили, но никто не понимал, что происходит. Два иеродиакона бережно взяли отца Серафима под руки и ввели в алтарь. Там он оставался стоять неподвижно: лицо его то белело, то покрывалось красными пятнами. Прошло три часа, прежде чем он пришёл в себя. И, оставшись наедине с настоятелем и казначеем Иосифом, поведал о видении, как увидел он Иисуса Христа, ликом и ризами сияющего, окружённого Ангелами, Архангелами, Херувимами и Серафимами. Господь шёл по воздуху, благословляя служащих и молящихся, а затем вступил в образ Свой, что близ царских врат.
– Я же, земля и пепел, удостоился особого от Него благословения. Сердце моё тогда возрадовалось чисто, просвещенно, в сладости любви ко Господу, – с детским простодушием признался преподобный. Старцы с большим вниманием выслушали откровение, нисколько не усомнившись в истинности Божественного созерцания. И отец Пахомий, как более опытный в духовной жизни, обнял любимейшего из учеников своих и мягко предостерёг: – Да не возомни, чадо, что сие видение было по достоинствам твоим. Не подумай о себе, что уже свят, иначе все труды твои пред Богом рассыплются в прах. Благо будет, если ты предашься самоуничижению и смиренномудрию. Долго ещё созерцал преподобный Серафим в душе дивное посещение, сотворяя крестное знамение:
– Земля и пепел есмь, Господи, земля и пепел…
Труд ходьбы
После чудного видения жизнь преподобного Серафима изменилась. Стал он постоянно ощущать близость иного мира, вечного. Не удивлялся, когда на храмовых службах появлялись Ангелы. Напротив, ждал той минуты, когда узрит Божиих посланников и услышит их Ангельское пение. А после запирался в своей келье и, проливая потоки слёз, подолгу пребывал в молитве. Мудрый и проницательный отец Пахомий заметил перемены в поведении Серафима и во время исповеди спросил:
– Чадо моё, какая печаль владеет сердцем твоим?
Упал Серафим к стопам своего духовного учителя:
– Отче честный! Любезны мне труды церковные и радостно служить братии. Но нет ничего желаннее, чем молитва в уединении и безмолвии. Сладостней всего быть рабом Преблагого Господа и Пречистой Его Матери!
Умилился игумен. Улыбка промелькнула на лице Пахомия. И сказал он тихо и любовно: – Чадо мое! Господь да укрепит тебя на пути спасения. Я же благословляю тебя на исполнение обязанностей полесовщика. Будешь беречь наше лесное хозяйство от незаконной вырубки.
– Спаси, Господи! Благодарствую, отче! – поклонился Серафим до земли.
На следующий же день сразу после заутрени отправился он в заповедный лес.
Приветливо шелестят раскудрявые красавицы берёзки. Раскинув тёмно-зелёные шатры, поскрипывают золотистыми стволами столетние сосны. Незаметные пташки весело перекликаются в широковетвистых кронах. Пахнет багульником, смолой, земляникой.
Шагает преподобный по песчаной лесной дорожке. Радуется миру Божию. Как мудро всё устроил на земле Господь! Тут тебе и ягодка сочная, тут и рыжики сидят, как пяточки, из мха выглядывают. Весь день проходил он по тропам-засекам, непрестанно творя Иисусову молитву. Любовался лесными речками и озёрами. Попадались на пути родники и болотца. Встречались обитатели лесные. На полянке приметил отец Серафим змейку – она, свернувшись, грелась на пенёчке. Зайчишка покосился на захожего человека и, не видя в нём опасности, в трёх шагах перепрыгнул тропинку.
Ближе к вечеру, обходя красный лес сосняк, услышал вдруг отец Серафим глухой стук, доносившийся из чащобы. Оградив себя крестным знамением, пошёл в ту сторону. И видит: машет мужик топором. Дрожит-стонет дерево под яростными ударами.
Смирная гнедая лошадка, запряжённая в телегу, терпеливо ждёт рядом.
– Божией милости тебе, трудолюбец! – с поклоном ласково приветил работника отец Серафим. – Нельзя тут рубить. Лес заповедный.
Глянул косо через плечо дровосек:
– Я под лесом живу, а печку соломой топлю.
– А я, убогий Серафим, говорю тебе:
чужое взять – своё потерять. Пока тут воруешь, твоя хата вот-вот вспыхнет, – с тёплой улыбкой предостерёг преподобный.
Рассердился крестьянин, нахмурился:
– Уходи лучше от греха подальше!
Но Серафим продолжал своё:
– Поспеши. Времени ещё хватит, чтобы спасти нажитое.
И столько было доброты и сочувствия в его голосе, что обеспокоился мужик.
Заткнув топор за пояс, отвязал тощую лошадёнку свою и, вскочив в телегу, махнул кнутовищем.
– Помогай тебе Царица Небесная! – осенил его крестным знамением преподобный.
И как раз вовремя воротился рубщик из леса: загасил пожар одним ведром воды.
Прошло несколько дней. И в обитель вбежал запыхавшийся крестьянин. В руках он держал конскую уздечку. У каждого монаха спрашивал:
– Батюшка, ты, что ли, Серафим?
Преподобный как раз, выйдя из своей кельи, складывал в поленницу дрова.
И один из иноков указал на него – мол, вот он и есть.
Сорвав с головы шапку, мужичок бросился в ноги преподобному:
– Выручай, родименький!
Отец Серафим поднял его и спросил ласково:
– Что ты пришёл ко мне, убогому?
Опешил посетитель:
– Так все кругом говорят, что угадывать ты ловок! Вон и соседа моего от пожара уберёг. – И взмолился со слезами: – Верни мне, монашек, лошадку! Увели прямо со двора. И я теперь без неё совсем нищий! Не знаю, чем буду кормить семью.
Посмотрел отец Серафим на мужичонку: худ, руки трудовые, заскорузлые, кафтан заплатанный на нём. Взял бедного горемыку за голову и приложил к своей груди:
– Поспеши в соседнее село. Не доходя до него, свороти с дороги вправо и пройди четыре дома: там увидишь калиточку; войди в неё, отвяжи свою лошадь от колоды и выведи молча.
Обрадовался крестьянин, ринулся, куда ему было велено, даже забыв поблагодарить прозорливца.
И точно: на самом том месте стоит его конь. Привёл он его в деревню и поведал всем:
– Святой! Святой батюшка Серафим!
И слово его свято: как сказал, так всё и случилось!
Крылатая народная молва тут же подхватила весть и понесла по миру.
И потянулся из окрестных деревень к стенам монастыря люд честной. Кланялись крестьяне прозорливцу, плача о своих бедах.
Не застав его в обители, ждали до темноты, а самые нетерпеливые отправлялись на поиски в лес.
Пустынька
До последней искорки догорело лето.
Деревья разоделись в жёлтые и красные одёжки. А вскоре потянуло с севера осенней сыростью и холодом. Спряталось за тучи солнце. Приуныл лес, опустел.
Отец Серафим по-прежнему совершал каждодневные свои походы. По душе ему было лесное уединение и безмолвие. Любо среди величественных сосен, источающих смолистый аромат, творить сокровенную молитву. Да только от долгих хождений стали болеть ноги. Всё тяжелее давался труд ходьбы. И задумался преподобный о том, чтобы совсем удалиться в пустынь. Лишь одно не позволяло испросить благословения у отца Пахомия: тяжёлая болезнь старца. С благодарностью помнил Серафим, как настоятель отечески ухаживал за ним, тогда ещё молодым послушником, во время мучительной болезни. Теперь и он, возвращаясь из леса в обитель, с великим смирением ночами просиживал у ложа духовного друга и учителя. И молился, молился усердно… Предчувствуя скорую свою кончину, Пахомий поручил отцу Серафиму поддерживать Дивеевскую общинку, благословил на долгую праведную жизнь, и чистая душа его отлетела к Богу.
Многие слёзы пролил отец Серафим о потере богомудрого наставника. А потом поклонился до земли новому настоятелю, отцу Исайе, и попросил благословения на подвиг пустынножительства. Старец одобрил благое намерение подвижника. Задолго до заутрени с тёплой молитвою на устах вышел преподобный из обители. В балахоне, в лаптях, на голове – чёрная шапочка-камилавка. На груди большой медный крест, через плечо холщовая торба, а в ней Святое Евангелие и сухари.