Когда зацветает пепел

– Мы когда на территорию Германии вошли, ты бы видел, что тогда наши танкисты вытворяли. – Тихо проговорил старшина, уже когда-то поведавший Ивану про то, что в конце войны служил в мотострелковом батальоне танковой бригады. – Они же мстили! Танками дома немцев сносили. Ничего не щадили. Только рушили все вокруг и наслаждались этим.

Он трясущимися от волнительных воспоминаний руками стал сворачивать самокрутку, торопливо и небрежно насыпая махорку в бумагу.

– Ребята дошли до ненавистной им земли. Через смерть дошли, через огонь, через пекло. Некоторые по несколько раз раненые были. Из госпиталей бежали, только бы поскорее на фронт вернуться, – говорил старшина, глядя в одну точку и продолжая теребить пальцами готовую самокрутку, которую вот-вот хотел раскурить.

Видя волнения товарища и, чтобы не перебивать его и дать высказаться, Иван сам зажег спичку и подал ее.

– Камня на камне не оставляли. Все рушили, – продолжал старшина. – Одного мехвода из танка выволокли, а у него глаза, словно стеклянные. Плачет и причитает, что, наконец, по-настоящему мстить начал за родных, карателями в собственном доме сожженных. Ничего нашим солдатам тогда не надо было, никаких трофеев не нужно. Все подчистую уничтожали. Со слезами разрушали и сжигали. До того ненавидели все, что с немцами связано.

Он, наконец, поднял глаза на Шукалова.

– Люди пьяны были от мести, наслаждались этим! – старшина глубоко затянулся, стараясь самому сейчас не поддаться чувствам. – А мы только вот с тобой видели, как парень молодой жалеет, что в руках у него пулемета нет. Да он бы их и так сейчас, лишь бы кто разрешил.

Иван положил руку на плечо старшине, подчеркивая свое согласие с его словами.

– У многих из тех танкистов, что в моей бригаде воевали, как и у тебя дома сожжены. – Продолжил тот. – У кого хоть родные живы, а у кого их вообще не осталось, всех немец погубил!

После этих слов Шукалов опустил голову, вспоминая рассказ жены, услышанный им во время своего первого и последнего за всю войну приезда к семье. Тогда, уже на второй день после его пребывания, Александра Ильинична, сидя за столом, тихим голосом, иногда останавливаясь, чтобы успокоиться и смахнуть с лица слезы, рассказывала мужу о пережитом, рисуя перед ним жестокие картины уничтожения родной деревни, родного дома, родной улицы.

Тогда их предупредил староста, пройдя по домам, что немецкое командование просит жителей скорее покинуть свои жилища, освободив деревню для организации на этих местах новых оборонительных линий. И были его слова тогда не похожи на чью-то просьбу, они скорее напоминали приказ, переданный людям в завуалированной форме, изображавшей лишь подобие заботы о порабощенном народе.

В сельских избах, под плач и проклятия в адрес гитлеровцев, были начаты сборы необходимых вещей. По ночам многие жители закапывали что-нибудь из ценного в мерзлой земле своих огородов, прятали завернутые в тряпицы иконы и посуду, зарывая их где-нибудь под стенкой хлева, сарая или амбара, а то и просто в погребе. Хозяйки перебегали от дома к дому, чтобы уточнить слова старосты, совместно поругать новые власти, что обрекали их с детьми на гонения, поплакаться друг другу на судьбу. В каждом сказанном слове проскакивала надежда на то, что все изменится, что передумают те, кто собирается выгнать на мороз беззащитных женщин, стариков и младенцев.

И еще совсем наивно, по-детски, четырнадцатилетняя дочь Ивана Ольга рассказывала отцу, как, не понимая и не осознавая всей тяжести происходящего вокруг, не видя, по малолетству, нависшей над ними беды, она радовалась маленьким коротким событиям, что неожиданно происходили у них в доме. Уже сидя перед собранными узлами с вещами, мать и бабушка принесли для нее, и для младшего брата целую корзину последних куриных яиц, что были непременно сварены и поставлены на стол перед детьми для употребления в пищу. Для совсем не избалованных деревенских ребят это было сродни торжеству, так как до этого момента яйца на сельском столе могли появляться только по праздникам, да и то, только по одному на руки. К моменту прибытия отца, измученная постоянным голодом Ольга, а потому державшая в своей голове только мысли о еде, с упоением рассказывала Ивану, каким для нее было наслаждением тогда скушать столько вареных домашних куриных яиц. Она рассказывала об этом так, что слушавшему ее родителю могло показаться, будто речь идет вовсе не о том, а о сладких пирогах, конфетах или варенье, о существовании которых дети к тому времени и вовсе забыли, как и забыли сами названия этих продуктов.

А уже на следующий день, когда едва рассвело и, полумрак в окнах крестьянских домов сменился на скупой свет холодного декабрьского солнца, что пряталось за плотной завесой облаков, только что пробудившиеся от зимней темени люди были взбудоражены почти суматошным движением на улицах их деревни. Прильнув к подмороженным окнам, они увидели немецких солдат, что бегло покидали кузова рычащих автомобилей, вставали оцеплением вдоль домов и брали под свой контроль все происходящее вокруг. Крестясь и причитая, женщины и старики беспомощно наблюдали как к их хозяйственным постройкам, избам и амбарам поочередно подбегали по несколько гитлеровцев и, манипулируя каким-то оружием, выпускали в сторону деревянных строений длинные струи раскаленного пламени, что моментально накрывали соломенные крыши. Один за другим вспыхивали по древне дома, заставляя их несчастных обитателей спешно выбираться на мороз, едва успевая прихватить с собой что-нибудь из теплой одежды, собранные накануне тюки, маленьких детей и немощных стариков.

Вой сотен женских и детских голосов перекрывал собой треск от горящих бревен в стенах и сухой соломы на крышах построек. Черные столбы дыма, смешанные с тысячами искр, поднимались высоко в небо, образуя сплошную пелену завесы, которая охватила половину пространства в стороне от деревни, словно поток душ живших здесь когда-то людей стремительно поднимался и уносился в небеса, предварительно зависнув над ближним лесом. Жар от пожарищ в считанные минуты растапливал снег и лед по всей деревне, местами образовывая огромные лужи и ручейки, что, унося горячую воду, почти моментально замерзали на трескучем морозе в нескольких десятках метров от очагов горения.

Люди метались между объятыми пламенем постройками, стараясь поскорее покинуть смертельно опасное место гибели своей родной деревни. Некоторые замирали от ужаса и нерешительности, теряясь в происходящем и не веря своим глазам. Они стояли на одном месте, широко открытыми глазами наблюдая огненную агонию своей малой родины. Обезумевших людей выводили другие, хватая тех под руки и, силой выволакивая в безопасные от пожара места, где уже находилось множество селян, утопавших по колено в жидкой смеси растопленного снега и горячей воды. Промокшие и набухшие валенки на ногах начинали сковываться на лютом холоде, образуя ледяные кочерыжки, что не замечались никем, потому как было не до этого. И старые, и молодые, и совсем юные, словно хором, издавали жуткий вой погибающих в бессилии людей, стоявших перед жутким выбором смерти либо в огне, либо в холоде.

Матери прижимали к себе своих плачущих детей и глазами полными слез искали хоть какое-нибудь убежище для них, все больше и больше осознавая, что стоят сейчас на пороге собственной гибели в творящемся вокруг рукотворном аду. И лишь с отступлением пламени от крайних построек, люди ринулись к ним, неся на руках маленьких детишек, утопая в жидком снегу, уже начинавшем покрываться тонкой ледяной коркой. Они становились как можно ближе к массивным головешкам из обугленных бревен, стараясь уловить хоть немного уходящего тепла. Потом, по мере быстрого остывания пепелищ, перемещались ближе к закопченным остовам кирпичных печей, стараясь чуть отогреться.

Те, кто успевал уловить взглядом то, что когда-то было их домом, уходили ближе к нему, начиная ковыряться в дыму и копоти, чтобы судорожно спасти или найти хоть что-то, что могло им сейчас пригодиться. Железные предметы: чугунки и наковальни, что еще были горячи от ушедшего пламени, служили средством обогрева промокших насквозь валенок и лаптей. Радом с обувью громоздили вещмешки и тюки с вещами, что также успели набрать в себя воды, стремительно превращавшейся в лед.

Горький плачь, перемешанный с криком отчаяния и воем обездоленных людей, стоял над деревней, за какой-то час превращенной в одно сплошное, большой пепелище, усыпанное памятниками из черных от копоти русских печей.

Немецкие солдаты, выполнив свою карательную миссию, отступили по разные стороны от проходившей через деревню дороги, перекрыв, тем самым, возможные пути бегства мирных жителей из погибающих в огне собственных домов. Часть из них, совершив поджоги, направилась на грузовиках в соседние селения, что, буквально в считанные часы, были также объяты смертельным пламенем. И куда бы не направляли свои взгляды ищущие спасения люди, кругом они видели только плотные завесы и облака дыма, поднимавшегося над очередной сжигаемой русской деревней. И если бы не плачь и крики доведенных до отчаяния односельчан, они могли бы услышать беспомощный вой своих обреченных соседей, чьи дома пылали на расстоянии в несколько километров.

Весь день продолжалось сражение людей за собственные жизни. Матери скидывали у детей обледеневшие валенки и обматывали найденными сухими тряпками их едва ли не посиневшие ножки в попытке хоть как-то согреть и спасти от обморожения. Они забывали о себе, не замечая холода и усталости, бились в отчаянных попытках сохранения потомства.

Старики, что послабее, не выдерживали переживаний и падали на еще теплые от пожара обуглившиеся бревна своих домов. Костлявыми пальцами натруженных рук они гладили черные остовы бревен, беспомощно вздрагивая от плача и орошая горькими слезами остатки своей былой жизни, только что закончившейся в адском пламени. Некоторые из них так и оставались лежать, умирая от разрыва сердца и быстро вмерзая в затвердевавшую на трескучем морозе жижу из снега и пепла.

Оля и ее восьмилетний брат, прижавшись к рыдающей от ужаса Дусе, задыхаясь от дыма, добежали до только что догоревших останков своей избы. Случайно наткнувшись на еще довольно горячую, почти раскаленную чугунную плиту от печи, они поставили на нее обутые в валенки ноги, стараясь высушить их. От уже обледеневшей обуви потекли ручейки воды и поднялся горячий пар. Оля подняла заплаканные глаза, чтобы посмотреть на мать, но не увидела ее и в крайнем испуге стала судорожно вертеть головой, то и дело повторяя самой себе:

– Мама, мама!

Не видя матери, она резко встала на ноги и уже почти горестно выкрикнула спасительное для ребенка «мама», как Александра Ильинична появилась из-за дыма, ведя под руки свою рыдающую старушку-мать, которая уже начинала терять силы от пережитого. Увидев внуков и младшую дочь, она взяла себя в руки и направилась к ним, меняясь в лице, чтобы своим видом не нагонять на детишек и без того накопившиеся страдания. Все оставшиеся члены семьи собрались вместе возле остова печи их бывшего дома, пытаясь согреться и осмотреться по сторонам, чтобы понять и осмыслить происходящее и решить, что им делать дальше. Чуть успокоившись, женщины начали отогревать намокшие в талой от огня воде узлы со спасенными вещами, размещая их на еще теплой кладке печи. То и дело кто-нибудь из них произносил вслух, вытирая неудержимо текущие по лицу слезы:

– Куда же мы теперь?

А от останков соседнего дома слышался стон рыдающей соседки:

– Что теперь с нами будет?! С нашими детками?!

Хозяйки оглядывались, все еще не веря в происходящее, продолжая беспомощно рыдать и трясущимися руками перебирать то, что осталось из вещей. Громко плакали дети, не сводя взгляда от своих матерей, усугубляя, тем самым, их и без того нервное состояние.

Когда солнце, едва различимое через завесу облаков, начало клониться к закату, гитлеровцы снова вошли в деревню, но только с одной стороны. Увидев их, женщины взвыли, словно вслед за уже невероятно как пережитым адом, они начинали встречать нечто белее ужасающее. Не выдержав нервного напряжения, некоторые стали кидаться с кулаками на солдат, но тут же падали, сраженные либо винтовочной пулей, либо штыком. Остальные, в поисках спасения, в ужасе бросились прочь, в ту сторону, что казалась свободной. Однако там уже встречал их коридор из выстроившихся вдоль дороги немцев, которые начали сгонять бегущих в ужасе людей в одну колонну. Одни стали направлять образующийся поток жителей сожженной деревни, выстраивая их и торопя ударами прикладов. Другие стояли оцеплением вдоль дороги и следили за направлением движения, не давая никому броситься в сторону, в сугроб, в лес. Отстающих, больных, раненых и просто начинавших терять от пережитого рассудок, добивали штыками, то ли демонстративно экономя патроны, то ли упражняясь в убийстве холодным оружием.

Чуть дальше, где начинали пересекаться сельские дороги, сливались воедино потоки людей со всей округи, где уже не оставалось ни одной целой деревни, ни одного целого дома. И каждая очередная колонна горестным воем встречала следующую, где селяне делились между собой слезами и причитаниями, оплакивая прошлую жизнь, что несколько часов назад была повернута вспять, открыв перед людьми ворота в преисподнюю, проход в которую охраняли «черти рогатые», как старухи прозвали в тот день немецких солдат.

Пинками, прикладами и штыками гитлеровцы гнали бесконечный людской поток. Те, кто пытался в петляющей дороге оглянуться и увидеть начало и конец вереницы народа, не видели его, от чего все происходящее казалось бесконечным, а от того – более ужасающим.

Пройдя так несколько километров, солдаты начали загонять всех людей в один длинный колхозный погреб, построенный когда-то крестьянами под руководством самого Ивана Шукалова. Огромной протяженности, тот вместил в себя едва ли не всех, кого собрали гитлеровцы в нескольких сожженных ими селениях. Плотно забив его народом, они заперли двери на засов, выставив снаружи охрану.

Женщины семьи Шукаловых, по доброте своей и неравнодушию помогавшие соседям нести на руках их маленьких детей и вести под руки стариков, отстали и оказались в самом конце общей колоны, рискуя оторваться от остальных и поплатиться за это своими жизнями. По этой причине они вошли в колхозный погреб последними и заняли место возле самых дверей, отчетливо слушая переговоры стоящих снаружи часовых из числа солдат. Сев на земляные ступени, Александра Ильинична, ее мать и сестра Дуся разместили между собой Олю и Толика, отдавая им свое тепло. Ниже расположились многодетные соседи, чьи дети, наплакавшись за день, мгновенно уснули, дав, тем самым, немного покоя, сидящим рядом женщинам.

Всю ночь в полной темноте погреба слышались плачь и стоны, причитания и ругань. Под тусклым светом неведомо откуда появившейся свечи перевязывали кому-то обожженную руку. Кто-то бредил, произнося хриплым голосом одно и то же слово. Не переставая плакали груднички, не получая материнского молока, что пропало в тот день у многих кормящих. Поочередно, то в одном, то в другом конце погреба, детские голоса просили то поесть, то попить. Непрерывно вполголоса бранились старики и, как заклинание звучало в атмосфере подземелья:

– Что теперь будет? Что будет?

И вновь голос ребенка врезался в поток фраз, заставляя тяжело вздохнуть тех, кто его слышал:

– Нас не убьют?

И лишь успокоением и настроем на умиротворение слышалась произносимая кем-то в темноте молитва «Отче Наш», слыша которую, многие повторяли ее вполголоса, закрывая глаза.

Во второй половине ночи из дальнего конца погреба потянулись церковные песнопения, которые были сразу подхвачены несколькими старушечьими голосами, зазвучавшими одновременно и тихо, и звонко. Под них задремали смертельно уставшие и ослабшие, успокоились и замолчали ругавшиеся и ворчащие. Люди вполголоса или совсем про себя молились, а темнота подземелья скрывала едва шевелившиеся в произнесении молитв губы.

Сквозь щели в дощатой широкой двери погреба стал пробиваться тусклый утренний свет. Послышались голоса часовых, потянуло табачным дымом. Женщины семьи Шукаловых начали шевелиться, чтобы хоть как-то размять и разогреть замерзшие и затекшие от мороза и неподвижного сидения тела.

– Чего они там? – спросила Дуся Александру Ильиничну, кивнув головой в сторону охранников, чьи тени мерцали в просветах между досок.

– Тихо сиди и помалкивай, – вполголоса осекла ее сестра.

Постепенно начинало светать. Из темно-серого небо превращалось в бледно-синее, наступало холодное декабрьское утро. Возле входа в погреб послышалось оживление, громче зазвучала немецкая речь, заскрипел от шагов снег. Зазвенел засов и цепи, что сковывали входную дверь. Она распахнулась, и темень погреба прорезал свет пары карманных фонариков.

Заговорив на своем языке в адрес узников, и жестом указывая им на выход, стоящий у входа офицер стал размахивать в воздухе пистолетом и кивать головой.

– Вставать надо, – произнесла мать Александры Ильиничны.

Женщины медленно и неповоротливо начали отрываться от земляных ступенек, пытаясь встать самим и поднять замерзших за ночь Олю и Толика.

– Выходим, выходим. Давайте поторапливаться, а то опять штыками колоть начнут, – бегло заговорила Шукалова-старшая, подгоняя трясущихся от мороза и страха мать и сестру.

Они поднялись на поверхность, прижались друг к другу и, опустив головы, чтобы спрятать напуганные глаза, начали ждать своей дальнейшей участи. Едва они остановились, как солдаты стали толкать их в сторону от погреба, направляя на ту самую дорогу, по которой их вчера гнали на это место.

– Идите, девки, идите. А я их отвлеку немного, – услышали они позади себя голос одного из деревенских мужиков, кого еще рано было называть стариком, но по возрасту он был одним из самых пожилых в мужчин деревне.

Тот, немного владея немецким языком, что освоил, побывал в плену в Первую Мировую войну, остановился возле гитлеровцев и завязал с ними разговор, тщательно выговаривая знакомые ему слова и выражения. Изумленные солдаты сосредоточились на измазанном копотью русском крестьянине, который привлек к себе их внимание тем, что изрядно удивил достаточно внятным владением родной им речью. Послышались ответные фразы, интонацией своей выдававшие радость и даже восторг у немцев. Они плотнее обступили деревенского мужика, постепенно упуская из вида вереницей выходивших из погреба людей, что сразу опускали вниз головы, чтобы не привлекать к себе внимание и следовали за впереди идущими, не видя направления, а просто шагая, потому что шагают и те, что следуют перед ними.

Контроль за узниками со стороны охранников был утрачен по причине уверенности последних, что перепуганные и лишенные воли люди уже никуда не денутся и будут безропотно и неспешно идти по единственной и хорошо просматриваемой дороге.

– Пошли, пошли, пошли, – стала подгонять своих близких Александра Ильинична, видя, что солдаты не смотрят на них, а людской поток постепенно становится все плотнее, от чего идущие впереди всей колонны Шукаловы начинают теряются из вида.

Она, будучи немало умной и сообразительной от природы, чем была под стать своему мужу, быстро ощутила образующуюся выгоду от потери контроля гитлеровцами. Пользуясь этим, она заставила мать, сестру и своих детей, а за одно и тех, кто шел за ними, перейти с быстрого шага на бег, все дальше удаляясь из поля зрения охранников.

– К лесу, к лесу давайте! – подгоняла она Дусю и Олю, сама немного отставая, чтобы помочь нести маленьких детей дальней родственнице, что бежала следом.

Едва они достигли плотной заросли деревьев и небольшого бугра, как позади себя услышали громкие гортанные крики. За ними ударили несколько винтовочных выстрелов. Прорезала воздух громкая пулеметная очередь. Разбуженные шумом и грохотом стрельбы птицы, разрезая крыльями ледяной воздух, с шумом оторвались от веток и черной стаей поднялись к низким и плотным облакам, удаляясь прочь от опасного места.

– Бежим, бежим, – не унималась Александра Ильинична, продолжая подгонять всех, кто в данный момент был под ее контролем.

Небольшая группа женщин, подростков и детей остановилась лишь тогда, когда было пройдено уже несколько километров, а преодоленный ими участок поля между небольшими лесками не выдавал присутствия преследователей в лице гитлеровцев.

– Давай к нашей деревне. Все ж стены родные! – прохрипела родственница, несшая на руках укутанных в одеяла совсем маленьких мальчика и девочку.

– Так нету больше этих стен! – задыхаясь от быстрого бега, отвечала ей Александра Ильинична. – Некуда нам идти. Только на Чернь надо путь держать или на Скуратово. Там наши должны быть!

Сказав это, она подошла к женщине и приняла у нее одного из детей, взяв того к себе на руки.

– Какие там «наши»? Откуда ты это знаешь, Шур? Немцы кругом! – сквозь слезы ответила ей родственница.

– Сама посуди, – успокаивая в руках принятого и завернутого в теплое одеяло ребенка, начала отвечать Шукалова, – они сначала через нашу деревню сами шли и везли все, потому что дорога между Мценском и Чернью была Красной Армией занята.

Чтобы не терять время и не мерзнуть, она повернулась и демонстративно пошла вперед, автоматически увлекая за собой всех путников, только что чудом вырвавшихся из лап фашистских стервятников.

– Спустя время стали по окраине нашей деревни траншеи копать, – громко говорила она, стараясь не сбавлять темпа движения, – дома на землянки разбирали. Это значит, что-либо они Чернь не взяли, либо их оттуда наши войска выгнали.

Все беспрекословно следовали за ней, слушая и удивляясь дальновидности жены председателя колхоза, что до войны была негласно принята за лидера среди деревенских женщин, подчинив себе распорядок работы и взяв под контроль трудовую дисциплину колхозниц.

– А сейчас, если они деревни начали сжигать, то явно отступают, – продолжала вслух рассуждать Александра Ильинична и, одновременно доводить до остальных свои мысли, – значит – Красная Армия где-то рядом.

– Все равно, Шура, надо в нашу деревню идти, – проговорила ей Дуся. – Там в погребах что-нибудь возьмем. И дороги все знаем.

Александра Ильинична молча кивнула ей в знак согласия и, задыхаясь от быстрой ходьбы и тяжелой ноши, продолжала свой нелегкий путь, увлекая за собой остальных, не давая им замерзнуть и упасть духом в столь тяжелый момент жизни.

Уже в родной деревне попытки проникнуть в уцелевшие погреба не дали никакого результата, по причине то, что талая от пожаров вода залила все низины, овраги и подполы, замерзнув потом и сковав все льдом, тем самым погубив те запасы, что еще не были разворованы бесцеремонными и безжалостными немецкими солдатами. В беспомощности женщины бродили между черными останками своих сгоревших домов и сараев, пытаясь найти что-нибудь, что могло им помочь согреть и накормить голодных детей, которые уже не плакали, а стонали от пробиравшего насквозь их маленькие тельца мороза.

– Идти надо, нельзя стоять, сдохнем так! – трясущимся голосом проговорила Александра Ильинична и снова демонстративно повела за собой всех, кто был с ней.

Едва она тронулась, как уже обежавшие все вокруг дети и подростки приволокли откуда-то довольно большие деревянные санки и огромный плетеный короб, что сразу же был водружен поверх найденных саней, а внутрь его были посажены самые маленькие дети, что до сих пор были на руках у матери и старшей Шукалой. Ведомые ей женщины поочередно стали тащить за веревку груз с малышами, а бежавшие следом ребята постарше придерживали его, чтобы тот не опрокинулся.

Как на зло, усиливавшийся мороз заставлял всю процессию держать высокий темп движения, постоянно переходя с быстрого шага на легкий бег, пока кто-нибудь из самых младших или самых старших не начинал задыхаясь причитать и умоляюще просить сбавить скорость.

– Не могу больше, дочь! – простонала мать Александры Ильиничны.

– Дуся, тащи ее! – не поворачиваясь прокричала та, хватая за воротник пальто своего восьмилетнего сына, который уже терял силы и почти перестал самостоятельно переставлять по дороге ноги.

– Мама, не могу больше, дай отдохнуть! – захныкала смертельно уставшая Оля.

– Давай отдохнем, Шура. Часа два уже бежим. Ведь нет никого за нами, – не выдержав, остановилась обессиленная Дуся и начала смотреть на удаляющуюся и петляющую в поле дорогу, по которой они преодолели уже несколько километров пути.

Преследования не было. Скованные холодом окрестности выглядели безжизненно пустыми. Маленькая процессия вырвавшихся из лап смерти людей одиноко расположилась на безлюдном ледяном пути, где еще днем ранее двигались отступающие гитлеровские части.

– Нельзя стоять! – простонала шатающаяся от усталости Александра Ильинична. – Идти надо. Нам до темна до Черни добраться нужно. Там к кому-нибудь попросимся, отогреемся. А сейчас нельзя стоять. Детей поморозим. Пошли, пошли.

– Не дойдем, Шура! – уже начала кричать на сестру заметно сбавившая скорость хода, а потом и совсем остановившаяся Дуся. – Детишек пожалей! Ведь свалятся сейчас все. Загнала ты нас. Давай на Сальницу к Елизавете Никитичне повернем. Тут за большаком совсем немного будет до нее.