Цветок сливового дерева

Глава 1

«Верю ли я в призраков? Нет, но я их боюсь.»

Дарья никогда не любила кладбища. Однако с раннего детства была приучена ко всевозможным старым традициям, которые связаны с этим местом.

Первой умерла бабушка. Шестилетняя Даша, её мама и дедушка начали регулярно ездить на кладбище прибирать могилку, выдёргивать сорняки, мыть надгробную плиту, очищать черно-белую фотографию от грязи, ставить в серую гранитную вазу букет свежих георгин или гвоздик, наливать стакан компота или водки, делиться с усопшими пирожками и конфетами. Время от времени красить оградку.

Самое неприятное во всём этом было то, что всегда надо было рано вставать. «По холодку», – говорил дедушка.

Её будили в шесть утра. Она быстро умывалась, надевала удобную одежду.

Ни о каком завтраке и речи быть не могло, потому что в такой час голодным может быть только безумец. Даша всегда так думала, потому что засыпала поздно, читала по ночам. И единственное, чего хотелось утром, – это спать.

Букет всегда был очень свежим, только что сорванным с грядки на даче. Он никогда не был упакован или как-то украшен ленточками. Его никогда не дарили родственникам или друзьям, им не украшали праздничный стол.

Их красивая цветочная грядка на даче служила исключительно для кладбищенских посещений. Пионы, тюльпаны, ромашки, георгины и розы – все отправлялись в одно и то же место – на могилы.

Часто готовили пирожки, чтобы отнести их мертвым. Традиционно, все вместе, вручную, как будто готовились к чему-то важному, замешивали тесто из муки, родниковой воды, щепотки соли, немного янтарного подсолнечного масла из ростовских подсолнухов. Варили собственную картошку с дачи, разминали с луком, слегка поджаренным на сковородке со сливочным маслом, молча добавляли молотого перца, словно это был какой-то магический ингредиент. Затем тонко раскатывали тесто скалкой, сделанной из грушевого дерева, ветку которого дед срубил у кладбищенской дороги. Лепили пирожки, выпекали в духовке до золотистой корочки, накрывали белой тканью и везли усопшим. Разрешалось съесть один прямо на кладбище, чтобы помянуть кого-то из близких.

Даше всегда казалось, что эти их семейные пирожки были особенными. Нигде и никогда она не ела ничего подобного. Те, что продавались в школьной столовой или пеклись друзьями, имели другой вкус. Они были пресные, недостаточно перченые, и после них в груди не разливалось тёплое чувство печали, которое заставляет тебя думать о тех, кто уже в другом мире, соединяя ваши души вместе. А дедушка всегда говорил, что с мертвыми надо держать контакт. Во-первых, потому что без нашего внимания их души ссохнутся от тоски. А во-вторых, потому что мы сами в них нуждаемся. Мертвецы оберегают нас от демонов и проклятий. Даша не особо понимала его философию. Однако дед говорил, что придёт время и она всё поймёт.

Дней для посещения кладбища было предостаточно. Свободные выходные, день рождения бабушки, дедушки, мамы, Новый год, родительская суббота, Пасха и т. д. В общем, повод находился почти каждые выходные.

Даша любила бабушку и не была против того, чтобы наведываться к ней время от времени. Но всему есть предел! По её мнению, они ездили слишком часто. Без всяких посещений она могла лежать в своей кровати дома, смотреть в потолок, трогать медальон, который достался ей от бабули, и думать о ней.

Медальон хранился в их семье больше сотни лет и передавался из поколения в поколение. Дашин прадед был кубанским казаком. Во время русско-японской войны он был на Дальнем Востоке и по пути назад, домой, встретил одного монаха в храме Святого Николая Чудотворца. Этот человек был талантливым ювелирным мастером, он сделал для него украшение из белого золота – медальон с изображением Девы Марии, которая нежно прижимает к груди младенца. За ними расцветают церковные витражи: красный, словно кровь Господня, голубой, будто чистое небо, и зелёный, как сама Земля, покрытая лесами. Эти краски переливаются в хрустале, стоит свету коснуться поверхности.

После смерти бабули вещица досталась ей. И каждый раз, когда Даша касается его, в её сердце разливается тепло. Кажется, будто бабушка жива, и души предков стоят позади неё, защищая и оберегая от бед.

Однажды ей даже приснился прадед. Настоящий военный казак в своей родной стихии, на вороном жеребце. Высокий, одетый в потрёпанную одежду, кожаные сапоги в пыли. Сам загорелый, голубые глаза острые и грубые, как шашка, висящая на поясе. Он посмотрел на семилетнюю Дашу с высоты своего коня, снял медальон из белого золота с груди, нагнулся и протянул ей, сказав, что сделал всё, чтобы защитить их род. Она строго-настрого наказал бережно хранить медальон как семейную реликвию и оберег. Даша отнеслась к этому со всей ответственностью.

Девочка всегда имела яркое воображение, видела цветные сны. Иногда это были кошмары, и она просыпалась в страхе, осматривала комнату. В такие ночи ей казалось, что рядом кто-то есть, тень или призрак, вечно наблюдающий за ней. Случалось так, что слышала голоса, но всегда говорила, что ей показалось, или убеждала себя в том, что это был всего лишь сон.

Голоса шептались между собой, иногда обращались к ней, звали куда-то, просили о чём-то.

Однажды, когда ей было лет восемь, прямо посреди ночи её разбудил голос старушки, которая просила зайти к ней домой и покормить Барсика. Так звали кота соседки, умершей несколько дней ранее.

Утром девочка рассказала об этом деду. В этот раз он не отмахнулся, воспринял информацию всерьёз. Вызвал МЧС, дверь вскрыли и действительно обнаружили оголодавшего котика в квартире усопшей. Забрали себе. Чёрный, как уголь, зеленоглазый Барсик прожил с ними ещё десять лет. Похоронили его на даче, под навесом кислого винограда Изабелла, из которого бабуля и дедуля делали забористое домашнее вино.

Даша сказала себе, что у старушки-соседки были незаконченные дела на земле, брошенный без присмотра котик. Поэтому её дух не ушёл в мир иной, а бродил по квартирам их многоэтажки и просил о помощи.

Прошли годы с тех пор, как умер Барсик. Но порой Даше кажется, что в квартире раздаётся его мяуканье, словно эхо из прошлого. В такие моменты она говорит себе, что котик где-то рядом, что его дух здесь, оберегает её, как личный ангел-хранитель.

Когда ей исполнилось десять, умер дедушка, и они остались с мамой вдвоём. Поводов для поездок на кладбище стало больше.

Что же касается их ритуальных посещений кладбища, на обратном пути всегда посещали могилки дальних родственников, соседей и друзей. Оставляли конфеты, здоровались с портретами на надгробиях, а порой рассказывали последние новости из города живых.

Даша назвала местное кладбище «городом Мёртвых», который после смерти её мамы стал больше «города Живых». Всё потому, что в небольшом провинциальном городе почти не осталось молодёжи, все разъехались куда-то. Кто на учёбу в Ростов, кто на работу в Москву и прочее. А когда в городе одни старики, кладбища разрастаются с огромной скоростью.

Но это не значит, что в родном Каменске скучно. Просто здесь не так, как в больших городах. Совсем другой ритм жизни. Свой южный вайб, уютная атмосфера, тёплые звёздные ночи, жёлтые подсолнечные поля, широкий и вольный Дон, чьи воды льются песней с казачьим мотивом.

Даша выросла, закончила местное училище, стала учительницей начальных классов в школе, в которой училась сама, вышла замуж, родила дочь, развелась.

Её мама ушла в другой мир, когда Даше было двадцать пять лет.

Единственная наследница их маленькой квартирки в центре, она осталась в родном провинциальном городке насовсем. Дачу она продала за гроши.

Сегодня Дарье тридцать, её дочери семь. У них спокойная, тихая жизнь. Работа, друзья, походы в кино, прогулки у причала, мороженое по субботам, генеральная уборка по воскресеньям.

Утром в выходные Даша и её маленькая Маша спят сколько захотят, смотрят мультики и неспешно пьют чай на диване. Никаких строгих правил, никаких еженедельных поездок в город Мёртвых.

Девочки предпочитают оставаться в городе Живых.

Однако они всё же ездят на кладбище к родным несколько раз в сезон.

И самое главное в жизни взрослой Даши то, что ей больше не снятся кошмары, исчезли шёпот и притаившиеся в ночи тени. Призраков нет.

Глава 2

– Мам, сегодня у бабушки день рождения, – говорит маленькая Маша, с аппетитом поедая булочку с маком.

Девочка черноволосая и кареглазая, как мама, румяная и очень симпатичная.

Она сидит за кухонным столом, одетая в голубую пижаму в звёздочках, и пьёт какао из такой же голубой кружки.

В её ушах маленькие серёжки-гвоздики, подаренные дедушкой. По его словам, это тоже семейная реликвия. Прабабушка купила их в первые годы революции на чёрном рынке. Они сделаны из жёлтого золота, переплавленного из кусочка старой иконы. А внутри настоящие маленькие изумруды.

В детстве её мама Даша всегда верила в эти семейные байки о сокровищах, о том, как важно печь поминальные пироги, постоянно носить цветы на могилы, чтобы поддерживать связь с мёртвыми. Но с годами поняла, что это лишь сказки и что с ушедшими в иной мир близкими можно общаться, просто не забывая о них, уважая память.

Сама Дарья среднего роста, около 165 сантиметров, с блестящими чёрными волосами, доходящими почти до талии, которые всегда были её гордостью. Круглое лицо сердечком, чистая белая кожа и карие глаза с длинными ресницами. В свои тридцать она выглядит на двадцать пять.

Она смотрит на старомодный настенный календарь, который обновляет каждый год по старой семейной традиции.

14-е августа обведено красным маркером.

– Сегодня бабуле было бы семьдесят, – говорит Даша, вставая. – Надо ехать.

Ставит недопитую кружку с кофе в раковину, полотенцем убирает маковые крошки со стола и отправляется в душ.

Ровно через час, полностью собравшись, вооружившись пакетом конфет и печеньем, бутылкой лимонада, маленьким букетиком гвоздик и тяпкой, девочки едут на кладбище.

Обе одеты в короткие шорты, футболки и кепки. Они также предварительно нанесли защитный крем от загара, потому что на степном кладбище нет ни одного деревца и солнце палит как в Африке.

Преодолев пятнадцать километров, они оказываются в пригородной зоне, в городе Мёртвых. Дарья паркует своё маленькое красное «Пежо» 2017-го года выпуска, достаёт сумку и отправляется к знакомым могилкам. Её маленькая копия – Маша – идёт следом.

В субботу после полудня на кладбище никого нет, слишком жарко. Поэтому девочки здесь совершенно одни.

Раньше расположение умерших родственников находилось легко и быстро, сейчас всё гораздо сложнее из-за количества новых могил. Но в памяти Даши хранится карта города Мёртвых, девочки точно не потеряются.

– Привет, бабуль, – здоровается Маша с прабабушкой, поглаживая черно-белую фотографию на сером надгробии.

Здесь хватило места только для одного, а бабушку они похоронили на другом конце кладбища.

– Привет, дедуль! – громко говорит Маша, вытаскивая старый засохший букет из вазы.

Быстро тараторит, рассказывает об оценках в школе, друзьях и о том, что хочет кота.

– Будет тебе кот, – комментирует мама, – через несколько месяцев.

– Да, дедуль, у нашей соседки Раи кошка беременная. Скоро родит, – говорит Маша. – Я уже начала придумывать имя, правда, пока не знаю, мальчика мне дадут или девочку.

– Сама и выберешь, – отвечает мама. – У нас был кот Барсик.

– Симпатично, – кивает Маша, – но немного банально. Хочу что-то вроде Леди для девочки и Пирата для мальчика.

Даша работает тяпкой, срывая высушенные солнцем жёлтые сорняки, а Маша собирает их и закидывает в мусорный мешок.

Через полчаса работы отправляются в место, где лежит мама Дарьи.

По пути, как обычно, здороваются с остальными, где-то кладут конфеты, печенье, наливают лимонад в гранитные кружки.

Наконец доходят до Дашиной мамы, Веры Сергеевны.

Когда Вера умерла, её могилка была самая крайняя, дальше было только большое пшеничное поле. Но за прошедшие пять лет кладбище вновь разрослось и теперь заполнило часть степного поля.

Дочь садится на корточки, вытирает пот со лба, достаёт из рюкзака термобутылку с холодной водой, жадно пьёт, затем брызгает пару капель себе на лицо.

– Фух, – говорит девочка, надевая солнечные очки, – это тебе не отдых в Турции у моря, как у Ваньки Петрова со своими родителями каждый год. Кстати, мам, мы хоть раз в Турции побываем?

– Можно, – кивает Даша, не глядя на девочку, потому что её взгляд прикован к чему-то очень необычному.

Маленькое дерево, высотой с метр, не больше, стоит буквально метрах в пятидесяти от них.

– Раньше его здесь не было, – говорит вслух. – Видать, кто-то посадил.

Закончив уборку, они складывают засохшие цветы, сорняки в мешок. Дарья берёт его и идёт к краю, где пересекаются границы кладбища и пшеничного поля. Там, на отшибе, небольшой пригорок, на который разрешено выбрасывать биоразлагаемый мусор. Вытряхивает содержимое мешка и разворачивается, чтобы пойти назад. Останавливается около деревца, которое оказывается небольшой сливой, на ветках висят штучек десять спелых плодов.

Сливки тёмно-синие, маленькие, покрытые пылью и белым налётом.

Опускает взгляд и замечает, что плоды падают на надгробие и пачкают его. Липкие следы на граните привлекли зелёных мух, которые жадно поедают жёлтую погнившую мякоть и пьют сладкий золотой сок. От этого над могилкой стоит кислый запах.

– Не дело это сажать такое в городе Мёртвых, – Даша осуждающе мотает головой. – У ушедших на ту сторону должно быть всё чисто в этом мире.

Уже собирается уходить, как вдруг её взгляд цепляется за фотографию на памятнике. Совсем молодая девочка-подросток, лет четырнадцати, светленькая и голубоглазая, смотрит на неё с портрета. Даша тут же узнаёт её.

– Анастасия Волкова, – читает вслух. – Только фамилия у тебя была другая.

Это одноклассница, принцесса школы, звезда бальных танцев, мечта всех мальчишек.

Много лет назад её мама нашла богатого мужчину, вышла за него замуж, он удочерил Настю, и они переехали в Москву. Первое время они ещё возвращались летом на каникулы, пока был жив их дед, а потом перестали и окончательно пропали из виду.

Даша всегда воображала, что талантливая провинциальная беленькая девочка, принятая в круг богатых людей, выросла в настоящую красавицу, получила хорошее образование где-нибудь в МГУ и работает в модном месте, типа модного журнала, и что-то в этом роде. Зимние каникулы проводит на горнолыжных курортах в Австрии, летом катается на яхте в Сен-Тропе. Или, может, не работает совсем, а вышла замуж за человека ещё богаче её приёмного отца и припеваючи живёт на Рублёвке в собственном замке.

Воображение Дарьи рисовало разные картины Настиного будущего. Она воображала многое, даже учёбу за границей, но никак не могла представить такое.

Настя умерла ещё совсем девчонкой и похоронена здесь, в Каменске, не в Москве.

Она оценивающе рассматривает надгробную плиту и памятник, сделанные из простого полевого камня, который быстро крошится и даже не требует обработки. Оградки нет, всё заросло сорняками.

– Похоже, приёмный отец не стал на тебя тратиться, Насть, – обращается к девочке на фото. – Как так? И к тебе никто не приходит. Значит, мамы тоже больше нет.

Даша помнит её маму. Очень яркая, эффектная блондинка с фигурой модели. Она всегда была очень улыбчивая и добрая. В отличие от её собственной мамы, Настина не тратила время на могилки, огороды и прочее, она жила.

Но вот что странно: мама умерла пять лет назад, когда Даше было двадцать пять. Настя умерла в четырнадцать, то есть шестнадцать лет назад.

«Почему её могила здесь, в относительно новой части кладбища?» – спрашивает себя девушка.

Постояв ещё несколько минут, решает уйти. Затем останавливается и озадаченно смотрит на состояние плиты и земли. В детстве они не были подругами, но Настя всегда была с ней добра и вежлива, плохого не делала, а значит, она заслуживает хотя бы немного уважения, даже после смерти.

Дарья возвращается туда, где сидит её дочь, берёт тряпку, тяпку, сумку и снова идёт к Насте. Протирает могилку, убирает сорняки и непонятно в каком порыве решает срубить сливу.

Несколько раз ударяет остриём тяпки по тонкому стволу молодого деревца, окончательно перерубая его. Бросает сливу на отшибе вместе с остальным мусором.

Уходя, кладёт Насте печенье и наливает стакан грушевого лимонада.

– Это была любимая бабушкина кружка для пикников на кладбище, – сухо говорит маленькая Маша, недовольно глядя на то, как мама оставляет оранжевую металлическую кружку в белый горошек на Настином надгробии и уходит.

– Бабушка не будет против, – отвечает Даша, вытирая пот со лба. – Они были знакомы.

Уставшие, грязные и в пыли, девочки возвращаются домой.

В машине дочь говорит:

– Я на кладбище мальчику конфету дала.

– Какому мальчику? – озадаченно спрашивает Даша, сворачивая с автотрассы. Заканчиваются жёлтые, высохшие под солнцем поля, и пейзаж сменяется на городской.

– Ну, маленькому такому черноволосому, – весело говорит Маша. – Пока ты мусор выбрасывала, он подошёл ко мне и попросил конфету. Я и дала.

В душе холодеет, Даша крепко сжимает руль.

– Но на кладбище не было никого, кроме нас, – говорит она.

– Да был же! Ты просто его не видела из-за высоких надгробий, он маленький был.

– И с кем он там был?

– Один, – отвечает девочка, хмурясь. – Меня это удивило. Но я подумала, что его родители где-то рядом, а он просто гуляет по кладбищу.

– Понятно, – тихо говорит Даша, закусывая губу.

Страх и подозрение забираются в сердце и заставляют адреналин закипеть в венах. Дочь что-то говорит, но она её не слышит, потому что в голове повторяет одну и ту же фразу: «Пусть это будет обычный живой мальчик. Никаких голосов, никаких призраков нет».

Глава 3

Ромка 1997 г.

Табор расположен в поле у реки, где среди пшеницы, кукурузы и подсолнухов прячутся маковые поля. Меня зовут Ромка, и моя семья – табор из двадцати человек. Мы живём в ржавых фургонах и палатках на обочине трассы Ростов—Волгоград. Вокруг бесконечная степь и невыносимая жара +40, комары ночью кусаются, кровь пьют. Вдали виднеется Дон, коричневый, грязный. Мать в нём стирает бельё, моет посуду.

Отец – цыган с татуировками на руках, мать в длинных юбках и цветастом платке. День и ночь они варят наркотики в поле из мака. Вроде не сложно, но процесс адский. Иногда я им помогаю.

Воняет жутко, гнилью. Кастрюля дымит, я и младшие братья кашляем от едкого пара.

Денег на этом зарабатывают настолько, что хватает на месяцы виски и жратвы.

Мимо иногда проезжает милиция, не говорят ни слова, потому что «свои», в доле.

Зачем я здесь? Почему родился в этом уродском, пропитанном жестокостью и грехами мире? Мне всего восемь лет, и о себе знаю лишь то, что я Ромка, маленький торгаш.

– Иди в село, Ромка! – кричит отец, откупоривая уже вторую бутылку пива на завтрак. – 10 грамм – 500 рублей.

Рядом младший брат валяется в грязи. Мать гадает на картах.

Ненавижу эту жизнь, подчиняюсь отцу. Бреду по пыльной дороге, босиком, в рваной майке с изображением Терминатора. В кармане грязных джинс пакетики с коричневым порошком.

Иду в ближайшее село. Клиенты: алкаши и местные наркоманы, шофёры с трассы.

– Пацан, доза есть? – хрипит высокий лысый парень.

Я молча сую пакетик, хватаю копейки.

Жарко, пить хочется. На глазах наворачиваются слёзы, вытираю их рукой. Если не продам товар – побои, ремень, кулак в живот.

В животе урчит от голода. Хорошо, если дома дадут поесть. Вчера была ворованная курица, картошка, самогон. Но это было вчера.

Возвращаюсь назад, когда уже алый цвет заката окрасил небо над золотистыми полями. Дома опять все пьяные, пахнет потом, раздаются крики, ругань. Из магнитофона звучит цыганский романс.

Героин убивает, мы живём в аду и отправляем других туда же.

Больше так не могу! Уйду, завтра же сбегу!

Пока все ещё спят утром, сбегаю. Но куда идти – не знаю. Отправляюсь в деревню, прошу работы грузчиком в магазине. Но тётка гонит меня метлой, как прокажённого. Двое суток без еды, только воду пью. Ночую в поле. Губы потрескались, тело раздирает агония голода, в душе страх, тоска.

– Мамочка, хлебца… – шепчу в бреду. Видится, будто мать рядом.

Умираю ещё до рассвета.

Вижу, как меня нашёл отец. Хоронят в поле без креста, степь молчит, Дон поёт.

– На один рот меньше кормить, – сплёвывает отец, уходя.

А я ещё здесь. Не могу уйти, мучит жажда и голод.

Сегодня моё одиночество нарушили. Красивая, чистенькая черноволосая девочка с косичками. Такая улыбчивая, глаза добрые. Я назвал её «Лучик Света». Жаль, что не был знаком с ней при жизни.

Она угостила грушевым лимонадом и конфетами. Жажда и голод на время ушли. Пока девочка была со мной, я как будто бы жил, сделался очень счастливым.

– Поскорее возвращайся, – говорю вслух, – без тебя будет голодно и очень одиноко.

Сижу у чужого надгробия, поджимая колени, и гляжу на алый закат.

Глава 4

Одетая в клетчатые пижамные шортики и синюю футболку, Маша плюхается на диван и включает вечерние мультики. Она только что вышла из душа, и от неё вкусно пахнет клубничным гелем для душа.

– Мам, день был жуткий, я с ног валюсь. Может, закажем пиццу?

– Ты знаешь, на следующей неделе едем в Москву к тёте Наташе, нужно экономить, там всё дорого. Так что сегодня дома готовим. Хочешь, сделаю пиццу в духовке? Осталась одна замороженная.

– Эх, скучно, но давай…

Даша идёт в ванну и отмокает в тёплой пенной воде целый час. Кожа на лице и плечах немного щиплет, потому что девочки сгорели на солнце.

В телефоне играет классическая музыка, на белом кафельном полу стоит бокал красного вина.

Это их с Машей воскресный вечер: мультики, пицца, чистая пижама, ароматное розовое мыло, гель для душа, вино для взрослых, сок для детей.

Виноградный напиток и тёплая вода расслабляют, немного пьянят, и мыслями Даша улетает в прошлое. Вспоминает знакомство с бывшим мужем, отцом её дочери, их жизнь до и после брака. Там не было ничего красивого или романтичного. Всё как-то буднично и совершенно обыкновенно. Без страсти, без нежности, о которых она читала в книгах и видела в кино.

Он пригласил на свидание, она пошла от скуки. Начали встречаться, случайно забеременела, и родилась Маша. Он предложил расписаться, Даша согласилась, но потом сильно об этом жалела, потому что они с мужем совсем друг друга не любили.

Ей хотелось нежности, цветов, объятий, тёплых улыбок по утрам. Иногда принимать вместе ванну, ходить в кино, болтать без умолку о книгах, а иногда вместе молчать. Хотелось съездить на Байкал, на Чёрное море, в Москву, сходить хоть раз в Третьяковку, побывать в Питере, увидеть белые ночи, разводные мосты. Но ничего этого не было…

Была только суета, работа, ругань. Потом муж стал изменять с соседкой. А Даша его даже за это не осудила. Сразу попросила развод, освободив и его, и себя.

Он не плохой человек, даже немного помогает им. Даёт какие-то копейки со своей зарплаты водителя автобуса. Правда, не регулярно, в некоторые месяцы прогуливает всю зарплату в баре. Но этого хватает, чтобы купить тетради, ручки и весь школьный материал на год. Как говорится, и на том спасибо.

К дочери он никогда не приезжает. Выходные предпочитает проводить с друзьями и кружкой пива в баре или на рыбалке.

«Встречу ли я кого-нибудь в свои тридцать? – спрашивает себя Дарья. – В конце концов, я ещё ничего, совсем не старая. Люблю жизнь, хожу в спортзал, всё ещё о чём-то мечтаю.»

Она вздыхает, ныряет в ванну с головой, закрывает глаза, позволяя горячей воде полностью накрыть себя. Считает до пяти, выныривает. Слышит детский шепот: «Я хочу пить. Принеси ещё грушевого лимонада!»

Дрожь проходит по всему телу! Она хватается за белые края ванны, резко встаёт, натягивает полотенце, выпускает воду. Так быстро прыгает на кафель, что случайно задевает бокал вина, и красная жидкость быстро заливает пол, словно кровь.

Даша тяжело дышит от страха. В детстве она часто слышала голоса, но, повзрослев, их шепот исчез.

Она поднимает глаза, видит кривую, будто написанную ребёнком, надпись, выведенную пальцем на запотевшем зеркале: «Ромка.»

– Нет! – говорит вслух, хватает полотенце и яростно стирает надпись. – Не позволю этой ерунде запугать меня! Этого нет!

После ванны одевается в такие же пижамные шортики, как у дочери, футболку, ставит пиццу с колбасой в духовку, и девочки вместе смотрят вечернюю комедию по телевизору.