Путь с войны

– Здорово, братуха, – прошепелявил хозяин.

– Здорово, мой друг, – сказал Ырысту.

Они обнялись. Гость отогнал от левого уха Тараса зеленую жирную муху. Ырысту держал друга за плечи с невыносимой бережностью.

– Шо ты меня, как инвалида? – сварливо заметил Тарас. – То есть, совсем инвалида, я ж на ногах поди-ка стою.

– Я рад тебя видеть, – сказал Ырысту.

– Я тоже. Давай, заходи.

В сенях стояли грабли, лопата, другой инструмент, на тяпке засохли комья земли. По подоконнику расположились вымытые огурцы.

– Солить собралась, – кивнул на овощи хозяин. – Зацепи пару штук.

Ырысту взял два огурца, прошел за Тарасом в избу. Здесь первая комната, она же прихожая, она же и кухня, была прокурена до слез. Тарас своим щупальцем выщелкнул правую створку окна. Большую часть кухни занимала печка, на которой стояла пустая кастрюлька и закрытый дощечкой пузатый чугун.

Напротив печи был проход без косяков и двери в безоконный закуток, там Ырысту заметил кровать с одеялом и грубой подушкой. Тарас сел за стол у окна, пальцем сдвинул блюдце с окурками, лениво сказал:

–Ты садись, Ырысту.

– Ага. Нет, подожди!

Бардин сбегал на улицу, вернулся с баулом, из которого достал бутылку мутной жидкости, заткнутую тряпичной пробкой.

– О! О! Це дило! – похвалил Тарас. – Там, глянь, у шкапчике… ты руку протяни. Стаканы доставай. Миску тоже. Наливай.

Хилюк обхватил клешней стакан с самогоном, Ырысту поднял свой и сказал:

– За тех кто…

– Завязывай! – оборвал его Тарас. – Ребят помянем третьим тостом. Сейчас – за встречу, – опрокинул в рот посуду, вдохнул с плеча.

Ырысту тоже выпил без закуси и опустился на стул, с которого тут же вскочил. Из табурета торчал острый ноготь гвоздя.

– Давай молоток, – сказал Ырысту.

– В сенцах поглянь, – отозвался Тарас и отвернулся к окну.

Ырысту отыскал молоток, вколотил гвоздик до шляпки, снова разлил самогон по стаканам.

– Как ты, Тарас? Это… як життя?

– Сам видишь, руки украли, – ответил Хилюк без намека на жалобу, буднично и безразлично. – Такая штука. Чутка зазевался и все.

– Ты писал.

– Как писал? Диктовал. А эта записала. А ты? Увидел весенний Берлин.

– Ага. Только гостинца тебе не привез.

– Я за это не в обиде, – усмехнулся Тарас. – Молодец, что пришел. Там в чугунке, картошки достань. Наварила мандавошка. Поди не испортила.

Ырысту доставал картошку в теплых мундирах и говорил:

– Серегу комиссовали еще в прошлом годе. Старшину насмерть убило уже в Германии. Саня Нехорошев… не знаю, я после отпуска по ранению не видел его. Церцевадзе в Днепре вашем утоп. Ринат…. не знаю. Кацман ногу потерял….

Тарас, сдирая кожу с луковки, презрительно прокомментировал:

– Великое дело! Ногу! Пф-ф… Без ноги шо? Даже на гармони можно. Сиди себя, наяривай. Я в Москве, когда в госпитале чалился, там одну ногу когда отрезают, так за серьезное не считается. Пару дней повалялся, и выгоняют.

Ырысту промолчал, сел к столу и спросил:

– А Кремль ты посмотрел? Было такое в планах, я помню.

– Только и остается, что смотреть. Это охеренно – смотреть. Целыми днями смотришь, смотришь. Веселуха. А Кремль – нет, не видел. После всех этих дел не до Кремля.

Глухо стукнулись стаканами и выпили. Ырысту рассказывал о Польше, о Германии, больше – о людях, пытался изобразить войну, как можно веселее. Пути друзей разошлись в сорок втором, за это время много накопилось. Только судьба Тараса сложилась так, что остался он покалеченным.

– Ну и шо? – спрашивал Тарас. – Я тоже там в Белоруссии нормально так повоевал. Одно время партизанил малёха, потом опять в регулярную. Почему меня не убило? Ума не приложу.

– Не говори так.

– А как? Хошь я тебе в ладоши похлопаю? Аплодисменты! Обаятельной улыбки хошь? Улыбка у меня дюже гарная. Одно только радует – эту козлиху как поцелую! Она дрожит, сука!

– Зачем ты так то? – с укоризной сказал Ырысту. – Тоже натерпелась.

– Поди, знай! – Тарас ударил по столу жалким двупалым кулачком. – А я разумею, шо… Давай не будем об этом. – он взял было бутылку, но тут же отставил. – Сам наливай, руку менять не будем.

Из окна донесся мерный звон, мимо дома солидно прошла тощая корова с колокольцем на шее.

– Во, дывись, – Тарас показал на скотину. – Не сожрали немцы. Так и эта дура…

– Мы тему поменяли, – напомнил Ырысту и после паузы вкрадчиво заговорил. – Под Брянском воевал один летун. Истребитель. И хорошо воевал, сбивал уродов люфтваффе, как в тире. Героический летчик! Но! Дело в том, что у него ампутировали обе ноги – гангрена была. Так он приспособился. Протезы заказал, ему сделали. И так натренировался, что пришел после ранения в свою часть авиационную, никто и не заметил, что без ног. Такие протезы бывают, что запросто заменяют ноги там, или руки. Главное – голова. Ну надо, конечно, попотеть, потренироваться. И всё абгемахт.

– Брехня, – отрезал Хилюк, а у самого засветились в глазах интерес и ромбики надежды.

– В газете писали, – выложил Ырысту непробиваемый аргумент.

– Это что за протезы такие? Да нет! Брехня. Чушь. Журналисты – мастаки истории сочинять, сказки для поднятия боевого духа.

– Так ведь можно проверить. Ща напишем письмо, все узнаем. Есть бумага с пером? – и для окончательной убедительности Ырысту бросил козырную карту. – Сам знаешь, человек на войне способен на, блять, невозможное.

– То на войне, – с сомнением сказал Тарас. – На войне оно так. Способен на всё. Без войны ни к чему не способен. В том и беда! Меня возьми… – тут они увидели в окно, как мимо поваленного забора во двор медленно зашла женщина. – А, приперлась.

Тарас подвинулся на стуле, спрятав под столом пустой рукав, нижней губой он дотянулся до носа почти, увечье, странно, стало незаметно – сидит симпатичный мужик, нормальный, но с недовольной гримасой. Ырысту убрал молоток за сапог, пригладил волосы, повернулся к двери. На расстоянии, глядя из хаты, супруга Тараса казалась старой и строгой бабищей с многопудовым телосложением, а в комнату вошла молодая застенчивая девушка с привлекательными формами, статью царицы и простонародным круглым лицом, которое украшали милые ямочки на щеках.

– Здравствуйте, – тихо сказала она.

– Это мой друг. Однополчанин Ирис Бардин. Я рассказывал, – представил гостя Тарас. – А это жена. Кличут Аленой.

Ырысту встал и поклонился, пробормотав «очень приятно».

– А что вы холодное? Я разогрею сейчас, – смущенно сказала Алена.

– Ты лучше того, сходи к Литовченкам. Бутылку надо, – велел Тарас. – И в огороде сорви чего-нибудь.

– Хорошо, – покорно согласилась Алена, подошла к столу, подняла с пола молоток, в наклоне прошептала Тарасу – Тебя сводить?

– Иди, куда сказано! Швыдче!

Алена, выходя из хаты, успела махом заправить постель в маленькой комнате, привести в порядок миски и чашки, достать из закромов мешочек с сухарями, которые были немедленно предложены гостю со словами: «Без хлиба – не еда».

– Не знаю, дружище, не знаю, – сказал Ырысту. – Мне она понравилась. Эти все дела – забыть и растереть. Время такое херовое. Надо уметь простить. Многие жили при немцах.

– Шо это такое «при»?! При немцах! – ожесточился Тарас. – Так и говори: под немцами! Понимаешь, под? Во всех смыслах.

– Ты прям точно знаешь? Даже и так. Прости за цинизм, от нее не убудет.

– Я точно не знаю, но есть добрые люди – намекают.

– Забей! На этих добрых людей забей. Забыть и закрыть! Я, как друг твой, говорю. Не мое это собачье дело, но я об этом думал и… Моя там тоже непонятно как вела себя. Узнаю – отметелю. Но один раз. Как ты делаешь, это ежедневно, по капельке, тут с ума можно сойти, причем обоим. А вообще, тебе жить.

– Мне лучше бы было, – Тарас печально посмотрел Ырысту в глаза. Первый раз за весь вечер, чтобы так просто, так честно, в глаза. – Если бы точно знал. Но эти все слухи, косой шепоток за спиной. Невыносимо же! Она говорит – не было. А как проверить?

– Как проверить? Надо поверить, – вставил Ырысту, но Тарас словно не услышал.

– Как проверишь? Найти эту немецкую часть? У них поспрашать. И вот что: лучше бы она работала на фрицев, в комендатуре служила или еще где. Гестаповцам бы доносила на коммунистов, тут я без базара смирился бы. А, что с немцем легла… тяжело.

Ырысту дожевал сухарик, запил водой из полулитровой железной кружки и задорно сказал:

– К слову про Литовченко. Был я тут в плену. Да ты не округляй шары! Не у фрицев. Твои земляки-украинцы пригласили посидеть у них. В погребе.

Бардин рассказывал о своих приключениях, Тарас затаив дыхание слушал. Ырысту был рад отвлечь товарища от нехороших думок. Хилюк даже опечалился гибелью Ефима Лукича и предложил помянуть.

– Всем погибшим за свою землю, – Бардин поднял стакан.

– Сколь так лежит по лесам, по болотам неприкаянных душ? – грустно сказал Тарас. – А братские, прости Боже, могилы! И ни креста над могилкой, ни даже звезды. Неужто и того не заслужили? Политрук тогда говорил, что война не кончилась, пока все не похоронены. До последнего солдата.

– Это Суворов.

– Чего?

– Генералиссимус Суворов так говорил.

– Кавой, мля, Жувожлов?! – воскликнул Тарас изо рта у него выпала картофельная кашица. – Генералиссимусы, пижорашы, полковошсы, мать их! Они похоронят….– Тарас взял с подоконника самокрутку и закурил. – Ты пойди и спроси эти кости разбросанные, шо они хотят. Они тебе и скажут, что и не хороните, и оставьте! И пусть и видят, да только чтоб такое больше не повторилось!! Чтобы последняя война…

Вернулась Алена с бутылкой, о которой предупредила, что надо тару вернуть Литовченкам.

– Вернем, – хмуро сказал Тарас.

– С нами присядь, – предложил Ырысту.

Алена посмотрела на мужа и отказалась:

– Грядки пойду поливать, сушь стоит.

– Я помогу? – предложил Ырысту.

– Сидите, общайтесь.

В дверях Алена обернулась и встретила взгляд Ырысту полный сочувствия и переживания.

– В госпитале был один чудак, – вспомнил Тарас. – Данила Андреевич. Говорит, что война, убитые, раненных сколько, без рук, без ног, фашизм, нацизм и все подобное, нам важно, а на деле – мыши для опытов в стеклянной коробке. И ты думаешь, это самое главное, а на деле наружный лаборант поставит сороковую галочку в сто первой графе. А граф и строчек у него – два тыщи.

– Вот и смотрят на тебя снаружи, с карандашом над столбиком цифр. Простишь ты жену или так и будешь до конца своих дней рычать? – Бардин разлил и выпил. – Или расходитесь. Зачем мучиться, и друг друга мучить?

– Как это расходитесь? – Тарас с трудом поднялся с табуретки, он был уже сильно пьян.

– А так! Прости, прощай, спасибо. А ты хочешь, чтоб вам вместе жить, но она всегда будет виноватая. Удобно устроился! Хи-итрый хохол!

Тарас вышел на улицу. Ырысту успел докурить прежде чем Алена затащила в хату бесчувственного мужа. Бардин помог доволочь Тараса до кровати, а потом невесомо погладил женское плечо и вздохнул: «Ох-хо-хо…».

Ырысту вышел во двор, заглянул в дощатый сортир, но тут же отошел, оправился за домом. В темной воде до краев заполнившей вкопанную в землю бочку отражалось небо с погасшими облаками, напоминая царский пятак лежащий в свежем сене. Ырысту умылся, вытер лицо рукавом.

В это время к нему подошла Алена, вполголоса, но яростно сказала:

– Слушай, как ты там? Ирис! Ты хотел повидаться? Сколько хочешь! Хочешь живи у нас сколько надо! Пейте, вспоминайте! Развеселишь Тараса хоть на минуту, так и хорошо. Хочешь так? Будем рады. Только не надо нас жалеть!! Нам это не надо и хватит. И меня не жалей! Понял? Не смей меня жалеть!!! Я самая счастливая в мире! Не смей меня жалеть!

Ырысту пьяно икнул и неожиданно повалился на колени

– Прости меня! Прости, пожалуйста. – молитвенно произнес он.

– Перепил? – Алена сделала шаг назад.

– Прости за всех… за себя… за то, что немцы, то что здесь, прости. За то, что думал плохо про тебя, прости.

– Дурак! – ласково сказала Алена. – Я тебе на полу постелила, ляж, проспись.

Она ушла, Ырытсу, стоя на коленях, выдернул тонкую травинку, разломал ее на несколько частей, а потом ушел отсыпаться в старую баньку, дверь в которую висела на одной петле, а в темноте предбанника таилась комариная засада.

Утро застало Бардина, пьющим воду из тазика. Мыльный вкус слегка, зато холодная. Ырысту вышел из бани, осмотрел дверь, слетевшую с петли. Разогнал солому в бочке, поплескал на лицо, босыми ногами прошлепал к крыльцу, на котором стояла Алена в платье и тапочках, в руке она держала огромного размера сапоги.

– Доброе утро, – пропел Ырысту.

– Доброе, – отозвалась Алена. – Под ступенькой чекушка, если опохмелится, то возьми.

– Золотая ты женщина!

– На работу пошла. Тараса не буди пока.

Когда Алена ушла, Ырысту достал маленькую бутылку с бухлом, отнес ее в огород, бросил в бочку охлаждаться, возле баньки надел сапоги и заглянул в сарай. Не по-хозяйски, бардак, груды барахла. «Напихано невпихуемое», – проворчал Ырысту, вытащил литовку из-под шалаша ржавых инструментов. Обнаружил грабли, потом, взяв в обе руки орудия труда, подошел к калитке, вышел со двора и принялся косить крапиву.

Срезанные бодылины отгреб подальше, осмотрел забор. «Тут делов-то!», – сказал Ырысту и услышал сзади: «Здравствуй!». Вчерашняя женщина из избы на околице шла по дороге, перепрыгивая колдобины.

– Тебя как звать-то? – Ырысту оперся на грабли и приосанился.

– Галина.

Ырысту представился сам, попробовал игриво пошутить, чего женщина не поддержала и поспешила уйти. Понятно: Галина не дружит с семейством Хилюк.

Бардин сходил в сараюшку, где взял охапку других инструментов, вернулся и приступил к починке ограды.

Тарас, выйдя на улицу, увидел гостя, проворно роющего яму.

– Здорово.

– Доброе утро, – сказал Ырысту, ставя в яму заборный столбик. – Глянь оттуда, оцени. Ровно?

– Малёха к себе… от себя… чуть влево. Есть.

– Иди, придержи.

Тарас уперся в столбик, Ырысту забросил в яму земли, сверху – камней, еще земли, велел другу утаптывать, ноги-то работают, нечего волынить.

Прибив горизонтальную жердину, Бардин поинтересовался насчет гвоздей – имеющихся маловато.

– Не знаю, – ответил Тарас. – Надо у этой спросить.

– Хозяин! – саркастически протянул Ырысту.

– Я так-то воевал!

– Ты так-то больше года дома.

Тарас был видно согласен. И скорее всего его злость на жену росла в том числе и из тех обстоятельств, что он не может выполнять свои мужицкие обязанности. Не мужские, с которыми все нормально, а мужицкие, хозяйские. Спасала Тараса самоирония.

– Решим так, что руки не дошли, – сказал он, шевельнув обрубками пальцев.

– Тогда придерживай колья, я буду прибивать.

Ырысту прибивал плашки, бурча с добротой: «Кто эту ограду делал по первости? Руки бы оторвать!». На что Тарас отзывался примерно: «Такой человек, что руки из жопы. Зато ноги какие!».

Когда Алена к обеду вернулась домой, забор был починен. Она с похвальбой поохала, сказала:

– Заходите в хату, мужики. Кормить вас буду.

– Через пару минут, – отозвался Тарас. – Докурим. Хорош уже в доме дымить.

Алена ушла в дом, поправив за собой марлю в дверном проеме. Ырысту проводил ее взглядом и сказал Тарасу

– Слышь, Гуньплен! А ведь она тебя любит.

– То не любовь. То преданность. – Тарас аккуратно припрятал окурок в ограде. – Преданность, которая из чувства долга, любовь же – это про свободу. И думаю так: преданность – такая штука, она не совсем про верность. Разные вещи, душа и тело, но эту тему надо додумать. А за гондона можно и в лоб, не смотри что два пальца всего, звездануть я могу еще.

– Гуньплен – это книжный герой, чтоб ты знал. Английский лорд, человек который смеется.

– А я такой лорд Черниговщины. Любил я посмеяться… Людлю. В смысле, мы еще посмеемся! Так?

– Ух! Поржем!

В хате стоял запах керосина, слитый с ароматом топленого жира. Алена разогрела давнишнюю картошку, положила возле мисок по луковице. Лук был какой-то безвкусный.

– Сама? – равнодушно спросил Тарас.

– Я не голодная, – сказала Алена. – Так посижу.

Ырысту вспомнил про чекушку, сначала хотел сходить, принести, но что-то остановило.

– Надо бы дверь в бане поправить – спланировал он. – Сарай разобрать. У вас там бедлам.

– Поправим, разберем, – сказал Тарас, не поднимая лица от тарелки.

– Слышь, Тарас! Когда поедем Москву, Кремль смотреть? Надо глянуть, че мы там защищали в сорок первом. Вдруг фуфло какое-то.

– Всяко, – сказал Тарас. – Так бывает. А вот говорят Ленинград – интересный.

– Там сейчас не до нас. Ленинград после блокады. Фрицы-суки! Лучше стрелять, чем блокада. Миллион, считай, человек от голода померло.

– Жалко? – резко спросила Алена.

– Конечно.

– А мне нисколечко не жалко! Они в своих столицах не жалели. Нехай побудут в нашей шкуре!

Ырысту удивился до крайности, и вся симпатия к жене Тараса мгновенно улетучилась. Алена взяла чугунок и вышла из дома.

– Ты на нее не думай, – сказал Тарас, словно оправдываясь. – Она не такая. Тут, понимаешь какая штука, родители ее умерли от голода. Дядька родной на два года ее младше… Все близкие на юге, в поднепровье… четыре тетки, дедушка, двоюродных было полно. До войны, без блокад, от голода все перемерли. Свое село аленкино, где детство, школа проходили, все село подчистую. А земля там такая, шо палку воткни – прорастет.

– По радио говорили, что голод в тридцатых это агенты. Типа иностранные агенты с Запада все замутили.

– Ну может они и агенты, – Тарас показал глазами наверх. – Но нам это знать не положено. Шо? Посидим, да пойдем сарай разгребем. Там и гвозди найдем по-любому.

Сарай разбирали до вечера, ненужный хлам Тарас хотел выкинуть на дорогу, но Ырысту воспротивился этому, нагрузил ржавую тачку и со страшным скрипом отвез мусор в яр за деревней. Починили в бане дверь, выкорчевали старый пень. А на следующий день Ырысту выдирал из земли корешки в палисаднике у Галины.

Вскоре он, расплетая косу, лежащую на подушке, спрашивал:

– Галк, а правда гутарят, что ты с эсэсовцем в открытую жила?

– Что с того? – лениво потянулась Галина по постели.

– Ничего.

– Хилючка напела? Каждый выживает, как может. Разве не так?

– Так.

– Я еще и с полицаем была, и со вторым секретарем райкома партии. С подпольщиками была. Теперь с тобой хочу быть. Эй, руки! Попозже хочу, дай отдышаться.

– А Хилючка, Алена, она с немцами крутила? – спросил Ырысту.

– Та-нет. Точно, нет. Нужна она больно.

– А ты, значит, нужна?

Галина встала с кровати, на ее ягодицах краснели следы пальцев. Она накинула ночнушку, выпила воды из кружки и сказала.

– И без тебя здесь хватает, кто осуждает. Половина села морды воротят, не разговаривают.

– А другая половина одобряет?

– Много вопросов, милок. Я же не спрашиваю почему у тебя документы другого солдата.

– Ух, проныра. Снял называется гимнастерку, – Ырысту стал одеваться. – Я к тебе, Галинка, больше не приду.

– Придешь.

– Завтра.

Тарас глядел в раскрытое окно, когда вернулся Ырысту, который со двора начал возбужденно говорить:

– Слышь, Тарас! Я узнал за Алену во время немцев…

– Ни-ни-ни! Замолкни! – Тарас закрыл правое ухо мизинцем, левым уткнулся в оконную раму. – Ничего знать не хочу! Это все не важно!

– Ладно, молчу.

– Я все продумал – тебе спасибо, надоумил – все, что было, пусть быльем порастет. Все не важно.

– Ну и правильно!

– Сходи к Литовченкам, займи, я отдам потом.

– В бочке должно плавать, – вспомнил Ырысту.

– Значит, сходи к бочке.

В последующие дни Бардин провел капитальную уборку и мощнейшую починку в хозяйстве Хилюков. Тарас помогал по мере сил, и с работой к нему возвращались спокойствие и уверенность.

– Ирис, скажи, как ты делаешь «ух!», – просил Тарас цепляя щупальцем ведро с песком.

– У-ух!

Двор преобразился, из запущено пустого стал добротным и ухоженным. Ырысту даже привез на тачке из-за деревни гладких камней и отсыпал дорожку с обеих сторон калитки. Часть переулка, прилегающую ко двору – тоже прибрал, где-то подсыпав, где-то скосив. И удивительное дело, селяне видя такую заботу вдруг тоже взялись за избы свои заброшенные, за свои огороды заросшие, за деревенские улицы, откуда убрали шлак и дерьмо, чего не бывало со времени НЭПа.

Благоустройство деревни отнес к своим заслугам глава сельсовета, невзрачный не старый мужчина, производивший впечатление марионетки-карьериста. Эта бедовая буратина пришел к Хилюку агитировать на покупку облигаций государственного займа. Говорил глава на невыносимом суржике, разбавленном канцеляритом. Алена, подбоченясь, стояла средь двора и то резко, то с мольбой пыталась отказаться.

– На что? Николаич, на что? Какие облигации, когда вместо денег – трудодни? Побойся Бога.

Председатель ответствовал, что он и Бога уважает, и того, кто повыше, а коли есть указание, то облигации надо брать, муж у тебя, который Тарас, сущий куркуль, каких поискать, так у него запасы, заначки, их надо вскрывать. Ырысту, сидящий на ступеньках крыльца, высказал вполголоса что-то ругательное, глава сельсовета услышал, спросил «это кто, прописка е?». Бардин подумал ругательное уже в собственный адрес, надо тихо сидеть, не высовываться.

Из-за угла вышел Тарас, послушал пару куплетов агитки, сказал главе, что денег нет, что держимся, как можем, делая при этом беспалой рукой те движения, которые сурдопереводчик понял бы как «Вон пошел отсюда!». Хилюк не постеснялся сказать это и вслух. Обиженный председатель пошел к следующему дому, а Алена сказала:

– Ты бы уважительней, Тарас.

– С чего бы?

– Власть.

Тарас сел на крыльцо рядом с Ырысту, проговорил:

– Власть. Власть, ты разумей, это запах пота. Пот сам по себе безвкусный, а вонища, когда пот мешается с грязью. Тогда надо с мылом смывать.

– Что ты такое говоришь? – немного испуганно сказала Алена.

– А это не я! – Тарас лукаво посмотрел на Ырысту. – Это китайский император Сяо Вэй сказал. Знаешь такого, Алёнка?

– Не знаю.

– Да знаешь! Песня же есть, – тут Тарас запел. – Песня: «Сяо Вэй, Сяо Вэй, пта-ше-чка! Канаре-ечка жалобно поет!». Так братан?

– А есть еще с отчеством китайским, – с серьезным видом сказал Ырысту, запев романс. – «Сяо Ляо Вэй мой, сяо ляо вэй. Голосистый сяо ляо вэй. Ты куда летишь…».

– Дураки! – Алена засмеялась и пошла в огород к свои грядкам.

Утром Ырысту сидел на крыше, возился с зазором между кровлей и трубой. По лестнице забралась Алена, протянувшая ему жестянку с гвоздями.

– Мне не нужно, – удивился Ырысту.

– Для маскировки – тихо сказала Алена. – Хотела благодарить. Спасибо тебе, Ырыст.

– Не трудно.

– Я же всё боялась, что Тарас… ну сделает с собой что-нибудь. До того черный был. Или со мной сделает. Такой черный аж страшно. А теперь… спасибо тебе.

– Вон что. Пожалуйста.

– После твоего появления наладилось. Дом у нас стал. Не четыре стены, а дом. Настоящий, куда идти хочется, очаг. И какая-то семья. Я ж простая баба, мне только и надо, что дом, да семью. Глядишь, ребятишек Бог даст. И ты не думай, что я этим блокадным детишкам желаю так и надо. Вспылила тогда просто, в тот день пятнадцать лет исполнилось, как мама умерла. Ты не думай. И с немцами никаких у меня не было.

– Я знаю, – сказал Ырысту.

– А, Галина. Понятно. Ты позови ее к нам. Приходите вместе, мы б с ней помирились, а то чего это – не замечать друг дружку. Дружить же, а? Меня прощают, я прощаю.

– И наоборот.

Алена подышала полной грудью, посмотрела с высоты на село.

– Пора мне. Ты приходи ко мне на работу часа через два-три с тачкой. Отвезешь там. Придешь?

Алена спустилась, а через некоторое время ее на лестнице сменил муж. Ырысту и Тарас сидели на крыше, смотрели в ясное небо.

– Видения твои еще бывают? – спросил Тарас.

– Видения и сны, как ночь. Вот древние люди видели в ковше из звезд Большую Медведицу. Как? Или водолей, охотник с собакой. Как они по звездным дырам это видели? Попробуй, расшифруй. Во фантазия!

– Я когда на тот свет забежал, тоже видел чего-то. Тоже не понял.

– Как там?

– На том свете? – Тарас провел языком по зубам, и Ырысту подумал, что друг не изуродован в страх, а он – смешной. – На том свете не хуже, чем на этом. Но все дела – здесь. Грехи наши здесь. Если разобраться, то тот случай, когда я губу потерял и руку, он справедливый. Если все вины мои собрать, то меня пощадили еще. То была, может быть, ключевая развилка, где нужно подумать, пойти в другую сторону. Понял я это только сейчас.

Ырысту почему-то подумал, что у него тоже есть ключевой случай, и не так давно это было: подросток в фашисткой форме размазывал слезы, не зная, что снайпер его пощадил.