Кто бы их заставил замолчать. Литературные эссе и заметки

Цимбелин

«Цимбелин» – несуразная пьеса, в ней довольно бестолково объединено сразу несколько сюжетов, первый из Боккаччо (новелла девятая второго дня), потом сама история Британии и, уж совсем ни с того ни с сего, известная сказка про злую мачеху, которую использовал еще Геродот. Весь этот компот переваривается с трудом и вызывает улыбку, если не усмешку. Сравните историческую часть пьесы хотя бы с «Антонием и Клеопатрой» или с «Юлием Цезарем». Там – четкое следование реальной истории, тут – нечто, напоминающее скорее сказочку. Конечно, римские авторы не писали подробно о Цимбелине, да и вообще о Британии у них сказано немного – незнакомая, чужая, варварская страна, – но все равно историю взаимоотношений британского вассала со своими «хозяевами» можно было передать реалистичнее, показать хотя бы трагедию маленькой (тогда еще) нации, которая столкнулась с мощной армией развитой империи.

Ничего такого в пьесе нет, и этому есть только два объяснения – либо «Шекспир», постарев, заболел болезнью Альцгеймера (пьеса-то поздняя), либо «Цимбелина» написал не он. Я склоняюсь ко второму варианту, не может быть, чтобы человек настолько потерял талант, навыки, даже просто трезвый взгляд на мир. Однако в пьесе есть места довольно поэтичные, в первую очередь – монологи Имогены (Имоджена – итальянское имя!), а в конце – и других персонажей, Йакимо и Постума, вполне похожие на кое-какие монологи раннего и зрелого «Шекспира». И тут напрашивается версия (впрочем, кажется, уже и озвученная), что пьесы «Шекспира» – коллективное творчество нескольких авторов; я бы предпочел вариант – двоих, его и ее. И вот один из них умер или отошел от дел, а другой продолжает писать – примерно как Борис Стругацкий после смерти брата Аркадия…

Зимняя сказка

«Зимняя сказка» – клон «Отелло». Тема ревности – главная, она заводит действие; только, в отличие от «первоисточника», ревность здесь не подпитывается посторонней силой, она внутри короля Сицилии, который, обратив внимание, что его жена слишком настойчиво приглашает гостя, короля Богемии, задержаться еще на некоторое время, делает из этого однозначный вывод. Чушь собачья или, скажем так, сказка, которой она по названию и является. Из сказок взят и приказ короля убить дочь от «неверной» жены: ребенка отвозят далеко, во все ту же Богемию, и оставляют на берегу, правда, с большим баулом золота. Ну и так далее, вплоть до того, что якобы умершая королева через пятнадцать лет оказывается живой и происходит счастливое воссоединение королевской семьи, хотя и с одним исключением – сын короля, сильно переживавший из-за истории с мамой, умирает молодым.

Не думаю, что эту пьесу написал «Шекспир». Снова, как и в «Цимбелине», есть несколько неплохих монологов, но этим мнимое сходство и ограничивается. Невозможно представить, что автор «Гамлета» и «Отелло» опустил бы планку так низко. Укрепляет подозрение дата создания пьесы: 1611-й год, то есть это одно из последних произведений «Шекспира»; и затем он ничего стоящего уже не написал.

Напрашивается вывод, что около 1609 года, между созданием «Макбета» и «Цимбелина», настоящий автор основных пьес «Шекспира» или умер, или бросил сочинительство.

Король Лир

«Король Лир» – пьеса великая, но уж очень мрачная. Начинается она, кстати, весьма примитивно, опять как в сказке: две плохие дочери, которые льстят отцу, и одна хорошая, она говорит правду и попадает в немилость. И другой ход примитивно плосок – один хороший сын, Эдгар, второй – плохой, внебрачный, Эдмонд, который клеветой завоевывает отцовскую благосклонность, а его единокровному брату приходится бежать из дома. Другими словами, добро и зло очерчены резко, так, как в жизни обычно не бывает, редко ведь можно встретить всецело хороших или полностью плохих людей. Как я уже сказал, все это более похоже на сказку.

Однако дальше события развиваются чрезвычайно оригинально. Бегство Эдгара и исход Лира дают «Шекспиру» шанс создать пронзительные ситуации – сцены во время бури, с безумным королем, которого сопровождает шут, и с Эдгаром, переодевшимся в бродягу. Актеры, получая роль, обычно спрашивают у режиссера – а есть там что играть? Так вот, особенно Эдгару много чего есть играть, он вынужден в присутствии собственного слепого отца притворяться идиотом, и так, чтобы отец его не узнал.

Интересны и другие герои, они не остаются в статичном положении, характеры раскрываются нетривиально. Плохие сестры, сперва сообщницы, ссорятся насмерть из-за, как им кажется, «настоящего мужчины» – Эдмонда, человека, что сказать, действительно и умного, и активного, пробивающегося, но – без моральных тормозов. Мужья сестер, в начале пьесы «никакие», тоже обретают плоть – один из них, герцог Корнуэлл, оказывается таким мерзавцем, что страшно смотреть, он собственными руками вырывает глаза у старого Глостера, отца Эдгара и Эдмонда – сцена настолько жуткая, что «Шекспир» был вынужден дать на неё такую же сильную реакцию: эпизодический персонаж, слуга – слуга! – не вынеся такого кощунства, убивает герцога. Очень интересный, неординарный, решительный ход со стороны автора! Вообще сцена ослепления – центральная в пьесе, после нее неиссякающий интерес публики к спектаклю гарантирован.

Второй зять, герцог Альбанский, оказывается отнюдь не зеркальным повторением первого: в начале пьесы подкаблучник, он со временем выпрямляет спину и вступает в сражение с шайкой преступников во главе с собственной женой.

В целом накал пьесы выше, чем в любом другом произведении «Шекспира», текст преимущественно замечательный. Вот только концовка… Понятно, что Лир должен умереть, но для чего «Шекспиру» понадобилось умертвить и Корделию? И так ясно, что Эдмонд – последний негодяй, да и Лиру для ухода в мир иной новые удары не нужны, вполне достаточно пережитого. В итоге не остается в живых ни один из женских персонажей, и это несправедливо, даже неправильно, потому что для продолжения жизни нужна женщина; если «Шекспир» почувствовал необходимость смерти всех трех сестер, ему следовало создать еще один женский персонаж, могу даже конкретно предложить, какой – любимую девушку Эдгара, которая верит в честность суженого и дожидается его возвращения. Может, с моей стороны и нахально «исправлять» «Шекспира», но тот конец, который пьеса имеет сейчас, даже такому законченному мизантропу, как я, представляется чересчур мрачным.

Тимон Афинский

Помню, когда я в первый раз прочел эту пьесу, она мне очень понравилась – пожалуй, самое мизантропическое из всех произведений «Шекспира»; но впечатление проверяется повторным чтением, и сейчас я уже не испытал такого восхищения. В драматургическом смысле интрига построена примитивно, «читается» с самого начала: понятно, раз Тимон такой щедрый и альтруистичный, то он должен разориться и никто из тех, кому он помогал, ему на помощь, не придет – это элементарно. Таким образом, в пьесе, по сути, только один относительно неожиданный ход – то, что Тимон покидает город и становится отшельником; но и это выглядит слишком логично для художественного произведения. Своеобразно разве лишь то, что он, по сути, – единственный герой, хоть мы имеем дело как будто не с моноспектаклем. Все остальные персонажи – даже непонятно откуда взявшийся Алкивиад – выглядят рядом с Тимоном статистами. Тем не менее в пьесе есть немало хорошего, звучного текста, а один абзац такой, что прямо просится в цитату:

Живописец. Превосходно! Обещания – в духе нынешнего времени: они открывают глаза у ожидания. Исполнение – дело гораздо более глупое, и в настоящую пору оно в ходу только у простых и ограниченных людей. Обещание – дело самого хорошего тона, исполнение – нечто вроде духовного завещания, доказывающего тяжелое умственное заболевание у того, кто делает его[18].

Перикл

Во-первых, это, конечно, не тот Перикл, кого мы с этим именем связываем, а «царь Тирский». То есть нечто подобное тому, как если бы кто-то написал пьесу «Черчилль, король Мозамбикский». Имя настолько приросло к конкретному историческому персонажу, что в другом контексте воспринимается с трудом.

Во-вторых, это, безусловно, пародия, не такая злая, как «Троил и Крессида», но пародия. На что? На романы эпохи Античности. Пьеса эта – вольная переработка античного романа об Аполлонии Тирском[19]. Роман сей мне неизвестен, но канва событий похожа на те античные романы, которые я читал, в частности – на «Эфиопику» и «Золотого осла»: приключение за приключением, действие постоянно переносится из одной страны в другую, из одного города в другой; в итоге охвачено чуть ли не все южное побережье Ионического моря – Тир, Тарс, Эфес и даже остров Лесбос… И, как в античных романах, здесь тоже невозможно относиться всерьез к тому, что происходит, это сплошная и откровенная выдумка. Сперва Перикл видит, что умерла его жена, затем – что убили его дочь, а в конце пьесы все нити повествования сводятся и оказывается, что обе они живы. Чушь собачья, но, представьте себе, читается легко, настолько непринужденно она написана.

«Шекспир» вообще мастер сконструировать хеппи-энд, я обратил на это внимание еще в «Цимбелине», там тоже в финале все недоразумения трогательно раскрываются. Но он и финалы трагедий пишет умело, со множеством трупов. Все линии в итоге в его пьесах ведут или к свадьбе, или к смерти. Что тут можно сказать? Правильно, так и надо.

Литературоведы считают, что Шекспир написал последние три акта «Перикла», а первые два – другой автор. Думаю, они заблуждаются: четвертый акт «Шекспир» написать никак не мог: в него включена предельно грубая сцена, действие которой протекает в борделе. Шутки тут переходят грань приличий, это ниже его вкуса.

Буря

Постановку «Бури» я видел дважды: довольно красивый, но скучноватый спектакль эстонского режиссера Эвальда Хермакула и отвратительный фильм Питера, кажется, Гринуэя, своего рода апофеоз постмодернизма, течения, которое я и так не люблю. Вообще, думаю, это «непоставимая» пьеса – потому что она вообще не пьеса, а скорее, прообраз жанра, мною тоже нелюбимого, – фэнтези. Однако «Буря» все же талантливее, чем современные ее клоны, она хоть и сказочная, но поэма, а не триллер, и вполне читабельна – если только не обращать внимания на разные благоглупости, в первую очередь на то, что по сцене почти с самого начала шатается очередной deus ex machina в лице волшебника Просперо; как именно свергнутый миланский герцог приобрел свои выходящие за пределы человеческих возможностей дары, не уточняется, и это заставляет предположить, что все, происходящее на сцене, на самом деле – сон автора по имени «Шекспир». Написал ли сам «Шекспир» эту, тоже позднюю, пьесу? А черт его знает. Может, и написал, хотя бы частично, потому что временами текст совсем недурен, смешны и болтовня спасшихся из морской пучины вельмож, и ругань разных выродков, как человечьих, так и звериных, – надо же придумать Калибана! Да и Миранда вполне симпатичная девушка, идея создать существо, которое не видело до совершеннолетия ни одного человека, – как минимум любопытна. Портит все сам Просперо, такой же всемогущий, хоть и по другой причине, как Герцог из «Меры за меру» – поскольку понятно, что действие пьесы с его помощью должно прийти к счастливому концу, то все, что он делает, заведомо неинтересно, он – не драматургический персонаж; но мы и сказали, что это – не пьеса.

Много шума из ничего

Начнем с того, что существует пьеса на сицилийском диалекте с таким же названием, «Tantu trafficu pi’ nenti», написанная неким Микеланджело Флорио еще до того, как «Шекспир» приступил к сочинительству. Этот факт – и не только этот – послужил для некоторых итальянских исследователей основанием считать, что Флорио и есть «Шекспир» (!).

Вот биография Флорио в их изложении.

Родом из Мессины (в которой, кстати, происходит действие «Шума»), Флорио в молодости перебрался на cевер Италии. Он учился в университете Падуи вместе с Розенкранцем и Гильденштерном (реальные студенты того времени), жил некоторое время в Тревизо, где был свидетелем истории, похожей на «Ромео и Джульетту», а затем бежал в Англию, поскольку подвергался преследованиям как кальвинист. И стал там, как утверждают исследователи, писать пьесы под псевдонимом «Шекспир», который он выдумал, исходя из девичьей фамилии матери – Кроллаланца, что в переводе означает «ломай копье» – то есть то же самое, что «shakespeare».

Подумать, что «Шекспиром» мог быть чужестранец, конечно, безумие – пьесы написаны на богатейшем английском языке; но совпадения удивительные и наводят на мысль, что Флорио мог участвовать в том коллективном творчестве, в ходе которого несколько английских дворян (или один дворянин и его любимая девушка) занимались тем, чем, по идее, дворянам не положено (сочинение пьес), как идейный генератор и знаток Италии и итальянской литературы.

Что же касается «Шума», то есть там и «оперный злодей», и нелепые ситуации, но, с другой стороны, есть и прекрасные диалоги двух насмешливых молодых людей, Бенедикта и Беатриче, которые издеваются друг над другом, а когда им поодиночке в шутку внушают, что другой к нему (к ней) неравнодушен, то между ними вспыхивает взаимная любовь.

Мессина присутствует в пьесе чисто символически, хотя обращает внимание тот факт, что принадлежность города (и вообще Сицилии) в ту эпоху Арагону отмечена автором отмечена. В тексте немало каламбуров, переведенных, увы, буквально, с объяснением в сносках, но есть несколько строк, которые так и просятся, чтобы их процитировали:

Беатриче: …ни один умный человек умом хвалиться не станет.

Бенедикт: Старо, старо, Беатриче: это было верно во времена наших прабабушек. А в наши дни если человек при жизни не соорудит себе мавзолея, так о нем будут помнить, только пока колокола звонят да вдова плачет[20].

Пропустил кое-какие пьесы, в первую очередь «бестселлер» «Шекспира», «Ромео и Джульетту», – мне она не нравится. Пьеса эта ранняя и довольно слабая, нитки (белые) видны, образ брата Лоренцо не вызывает доверия – вообще-то ведь именно его безалаберность стала причиной трагедии: не проследил, доставлено ли письмо, опоздал к склепу. И тут можно вспомнить либретто Феличе Романи, автора не только талантливого, но и исключительно образованного – «Данте нашего времени», как его звали современники – «Капулетти и Монтекки», по которому Винченцо Беллини написал прекрасную оперу: в ней Лоренцо собирается пойти и предупредить Ромео, но Капелло (главе дома) его поведение кажется подозрительным, и он велит взять врача под стражу. Также у Романи намного лучше передана историческая составляющая действия, у него семьи враждуют не просто так, а по причине того, что одна из них примыкает к гвельфам (то есть они сторонники папы римского), а другая – к гибеллинам (сторонникам немецкого императора). Вражда эта тяжелым бременем легла на средневековую Италию, от нее пострадали многие, в том числе и тот автор, с которым Романи сравнивают. Еще одно преимущество либретто Романи перед трагедией «Шекспира» – образ Тебальдо (Тибальта). У «Шекспира» тот, по меткому выражению Гоар, «оперный злодей»[21], зато в опере Тебальдо вполне приличный человек, просто он тоже влюблен в Джульетту и воспринимает Ромео, как соперника. Однако, когда молодые люди – одновременно – узнают о гибели любимой, они бросают мечи и, в беспросветной печали, обнимают друг друга. Очень сильная сцена, впечатляет.

Однако надо все-таки упомянуть, что действие «Ромео и Джульетты» происходит снова в Италии, на этот раз в Вероне. Подобная назойливость «Шекспира» особенно ясно показывает, что в этой стране он был, и она произвела на него неизгладимое впечатление; ни одну другую страну «Шекспир» так последовательно не изображал, разве что Англию, и то больше в «исторических хрониках».

Пропускаю также «Сон в летнюю ночь», не нравится мне эта пьеса, нет желания перечитывать, как и «Виндзорских насмешниц».

А исторические хроники (кроме «Ричарда Третьего»), мне кажется, имеют сугубо «региональное» значение – в качестве пособий по английской истории.

Итак, осталась одна пьеса – но зато главная.

Гамлет

«Гамлет» стоит в творчестве «Шекспира» не то что особняком – он стоит в гордом одиночестве. Это единственная трагедия «Шекспира», в которой есть герой в привычном смысле этого слова – кто-то, кто борется – или хотя бы старается бороться – с несправедливостью, и погибает. Ни Антоний, ни король Лир, ни Кориолан, ни Тимон, ни тем паче Макбет или Ромео на такую позицию не вытягивают, единственный, кто тоже, безусловно, герой, – это Юлий Цезарь; но он погибает в первой половине пьесы…

Вторая особенность «Гамлета» – сюжет. Сюжеты «Шекспир» обычно где-нибудь брал – из сказок, из итальянских новелл, из исторических источников («Юлий Цезарь», «Антоний и Клеопатра», «Кориолан»). «Гамлет» тоже имеет историческую подоплеку, такой сюжет, как известно, был изложен Саксоном Грамматиком – но повествование Саксона здесь не более чем повод, в то время как, например, «Антония и Клеопатру» можно считать едва ли не историческим документом. Другими словами – перипетии «Гамлета» придумал сам «Шекспир». И придумал, скажем прямо, великолепно. Какая галерея персонажей, каждый из которых входит в пьесу со своей личной интригой! Лицемер Клавдий; по-женски слабая Гертруда; маразматик Полоний; его сын – «честный малый», но дуралей Лаэрт; несчастная и очаровательная глупышка Офелия; мерзкие стукачи Гильденстерн и Розенкранц, не случайно превращенные в «настоящих» героев таким же мерзким ХХ веком (увидел бы «Шекспир» пьесу, где им отданы первые роли, перевернулся бы в гробу!); недалекий верный друг Гораций… Нигде больше «Шекспир» ничего близкого к этой плеяде героев не создал.

Сюжет движется как бы сам собой, идея с тенью Отца дает широкие возможности для интерпретации, в том числе и для такой, где кто-то из придворных переоделся отцом Гамлета – то есть полностью снимая сказочность. Идея Гамлета прикинуться сумасшедшим оригинальна – и действительно, а что бы вы ему посоветовали? Создать тайное общество из людей, верных королю, устроить заговор? Так, наверное, все происходило в жизни; но это неинтересно. Совершенно потрясающа идея «мышеловки» – театр в театре, тут «Шекспир» надолго опередил свое время. Особо надо отметить амбивалентность пьесы – ведь игра Гамлета в идиота (и случайное убийство Полония) приводят к безумию и гибели Офелии, то есть Гамлет – герой тоже не без вины (как все мы в этом странном мире). Но опять же: а что ему делать после того, как он обнаружил, что любимая девушка – дочь одного из тех, кто рад служить убийце его отца? Во всем этом чувствуется сходство с древнегреческой трагедией – рок выше человека.

Впрочем, все, что я пишу, довольно банально и наверняка сотни раз обдумано сотнями режиссеров, рискнувшими поставить эту пьесу. Увы, я не видел постановку на Таганке: во время гастролей театра в Таллине ее не показали, а когда я учился в Москве, Любимов был уже в опале. Зато Гоар смотрела этот спектакль, можно сказать, перманентно, во время своей московской аспирантуры она стала одной из фанаток Таганки. Где-то в нашем небогатом архиве должна лежать тетрадь с точными датами ее посещения любимовского «Гамлета» (она была жуткой педанткой). В Таллине я видел «Гамлета» дважды: в постановке Пансо и в постановке Микивера, в первой из них Ярвет играл Клавдия, во второй – Полония. Изящным Гамлетом во второй постановке был наш поэт-актер Юхан Вийдинг.

В издании, по которому я сейчас перечитываю «Шекспира», последний том посвящен одному только «Гамлету», пьеса приведена в четырех переводах – Пастернака, Кронеберга, К. Р. и Радловой. Для разнообразия выбрал на этот раз перевод Андрея Кронеберга. Очень недурно, может, не так поэтично, как у Пастернака, но зато с хорошим драматургическим чувством, реплики меткие и понятные. Бедный Андрей Иванович, очень уж рано он умер, мог бы еще много ценного создать! А в конце книги приведено дополнительно несколько переводов монолога «Быть или не быть», и среди них я обнаружил настоящую жемчужину – перевод М. Загуляева. Как поэт могу сказать, что у Михаила Андреевича монолог получился лучше, чем у Пастернака. Богата Россия талантами!

Пушкин как человек эпохи Возрождения

«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа», – сказал Гоголь.

С этой цитаты, как известно, начал свою речь о Пушкине на заседании Общества любителей российской словесности Федор Достоевский. Цитата была выбрана не случайно, в течение всего выступления Достоевский подчеркивал русский дух и народность Пушкина, например, сказав:

«Никогда еще ни один писатель ни прежде, ни после него не соединялся так душевно и родственно с народом своим, как Пушкин».

Я думаю, и Гоголь, и Достоевский ошибались. Очень трудно назвать Пушкина явлением «русского духа», также весьма сомнительно утверждение, что он соединялся душевно со своим народом. Да, Пушкин писал по-русски и про российскую жизнь, но в его мышлении и стиле явно чувствуется «западный акцент». Его творчество заметно ближе, скажем, к Шодерло де Лакло, чем к тем же Гоголю и Достоевскому, даже несмотря на то что лучшие вещи Гоголя написаны на сюжеты Пушкина. И в дальнейшем, если поискать близких по духу Пушкину писателей, то в ХХ веке это скорее Борис Виан и Ремон Кено, нежели, скажем, Борис Пастернак и Евгений Евтушенко. Вплоть до самого конца двадцатого века мне сложно назвать хоть одно произведение в русской литературе, конгениальное творчеству Пушкина. Пушкин остроумен, легок, изящен, русская литература в целом если не мрачная или унылая, то, по крайней мере, серьезная; Пушкин не моралист, а в русской литературе нравственные поиски служат основополагающим стержнем.

Но самым главным различием между Пушкиным и сонмом русских писателей последних двух веков является отношение к религии. Русская литература, как и русская цивилизация вообще, по своей сути православна, даже в советский период, утратив религиозность в прямом смысле слова, она сохранила главные христианские принципы любви и милосердия, Пушкин же к православию относился весьма иронично. Современные православные деятели это, кстати, очень даже хорошо понимают, вот что пишет о Пушкине, например, один священник:

«Увы, не понял он (Пушкин) глубины, красоты и величия истинного православия».

Дело, конечно, не в понимании, Пушкин, умнейший человек, все прекрасно понимал, просто ему это было чуждо. Пушкин был европейцем, и не просто европейцем, поскольку европейцы тоже бывают разные, есть Вольтер, а есть и Паскаль, – не просто европейцем, а порождением конкретной эпохи в истории Европы: эпохи Возрождения. Этот замечательный период, один из лучших в мировой истории, характеризовался многими чертами, Пушкину родными, из которых я в первую очередь назвал бы жизнелюбие. Прошло мрачное Средневековье, которое сейчас, кстати, всячески пытаются обелить, доказывая, что все было не так уж и плохо, прошло, и снова можно было жить и радоваться, любить женщин и искусство, вино и философские диспуты. Вот это все, в отличие от «красоты и величия православия», на самом деле означающего покорное поклонение церковным догмам, действительно было Пушкину близко, в нем, как и в людях, живших в Италии в то счастливое для художников время, бурлила, по выражению Владислава Ходасевича, «жгучая радость жизни».

Но Возрождение – это не только и даже не столько веселье, хотя веселье воистину было одной из его главных черт, надо же, в самом Ватиканском дворце устраивались оргии – кому это не нравится, у того спрашиваю: а что, религиозный фанатизм или ханжество лучше? Смысл Возрождения заключен в самом его названии, это возрождение великой греко-римской цивилизации, за тысячу лет до этого грубо втоптанной в землю варварским ранним христианством. И Пушкин не был бы человеком Возрождения, если бы в его произведениях тоже не ожила бы Античность – а она ожила, и не только в виде присутствия реальных персонажей той эпохи, таких, как Лициний или Овидий, но еще больше в постоянных ссылках на основополагающую часть Античности, греко-римскую религию. Обитатели Олимпа, Зевес и Феб, Вакх и Киприда, Амур и Эрот, и многие другие – это лучшие друзья Пушкина, к которым он постоянно обращается, с которыми сравнивает свою жизнь, от которых получает творческую энергию. Имена Венеры и Аполлона можно встретить в текстах Пушкина так же часто, как имя Иисуса Христа в романах Достоевского.