Буриданы. Алекс и Марта

Национальное чувство, по мнению Алекса, тоже не сулило особых перспектив, Николай ведь не был чистокровным русским, не говоря уже об императрице-немке, но спорить он не стал, а сменил тему. Они хвалили какое-то время Витте, построившего фундамент экономического развития России, пожалели убитого Столыпина, сумевшего обуздать террор и освободить крестьян от давления общины, что, ко всему прочему, оказало положительное влияние на их с Конрадом дела, и дошли в разговоре до русского менталитета как такового.

– Это странный народ, – сказал Алекс. – Не такой, как другие. Тут больше думают о душе, чем о том, чтобы амбар был полон. Когда дела из-за такого отношения застопорятся, раздражаешься, а когда у тебя горе, и ты видишь, что даже чужие люди тебе искренне сочувствуют, ощущаешь умиление. И помочь в трудную минуту они тоже всегда готовы.

Наконец выйдя на улицу, они оказались посреди шумной и потной толпы. Кого тут только не было: и уличные торговцы, и вышедшие делать покупки домохозяйки, и карманные воры, и просто подозрительные субъекты, характер деятельности и доходы которых было невозможно угадать. Алекс знал, что когла сядет солнце, появятся и проститутки, деревенские девушки с тупыми лицами, торгующие своим телом, словно ситцевой тканью, безучастно. Он недавно прочел «Преступление и наказание» и был убежден, что оба, и Достоевский, и Толстой («Воскресение» он читал уже раньше), идеализируют проституток. Для подобных девиц этот промысел был естественным и даже в какой-то степени желанным, поскольку только таким образом они при удаче могли сколотить приданое, чтобы с его помощью потом, вернувшись в деревню, найти себе мужа.

Конрад словно угадал его мысли.

– Ну что, пойдем куда-нибудь?

Пару раз в год, приезжая в Москву, Конрад словно срывался с цепи, в Берлине он был примерным отцом семейства, тут же им завладевала похоть и, сойдя с поезда, он сразу начинал взбудораженно озираться по сторонам, ловя взгляд каждой пробегавшей мимо девчонки. Русский он знал плохо, хотя и пытался для пользы дела выучить, и Алексу волей-неволей приходилось составлять ему компанию. С уличными девками они, конечно, не путались, а посещали бордели подороже, где иногда можно было встретить весьма интересных женщин, не только русских, но и латышек, евреек и персиянок; как-то Алекс наткнулся даже на какую-то барышню из Тарту. Это был как бы маленький общий секрет двух зятей семейства Беккер – но сегодня у Алекса «пойти куда-нибудь» настроения не было.

– Боюсь, что не успею, – вытаскивая часы из кармана жилета, наврал он неумело, – надо еще собрать вещи, у нас, эстонцев, это занимает массу времени…

Он не хотел говорить Конраду про Татьяну – одно дело мимолетом расслабиться, и совсем другое – иметь постоянную любовницу. Об этом Конрад может потом, в Берлине, доложить Сильвии:

– А ты знаешь, что наш лифляндский родственник изменяет своей благоверной?

Конрад бросил на него внимательный взгляд, но не сказал ничего. Они вместе прогулялись до Лубянки, где царила невообразимая вонь; лошади, погрузившие морды в мешки с овсом, махали хвостами, под их ногами галдели голодные голуби и чирикали воробьи. Здесь они обменялись на прощание рукопожатием, Конрад попросил передать привет Марте, а Алекс – Сильвии и вообще всем Беккерам. Он надеялся, что родственник пойдет сразу в сторону гостиницы, но тот не спешил, стоял и смотрел сентиментально, как Алекс садится в коляску. Поэтому ему пришлось разыграть еще целый спектакль, сказать извозчику громко: «На Долгоруковскую!» и помахать Конраду, и только, потеряв того из виду, шлепнуть кучера по спине:

– Я передумал. На Триумфальную, к дому Ханжонкова. Дальше я покажу.

– И какие же машины тебе присылает из Германии партнер? – спросила Татьяна, когда Алекс через пару часов завязывал перед трюмо галстук.

– Да всякие. Все, что может пригодиться в деревне. Почему это тебя интересует?

– Нет ли у него такой машины, которая сделала бы из одного Алекса двух? Так, чтобы один поехал на море к жене и детям, а другой остался в Москве?

Комплимент понравился Алексу, как нравилась ему и сама Татьяна. Их связь не походила на типичные отношения между богатым семьянином и молоденькой любовницей, включающие обычно деловой компонент. Татьяна упрямо отказывалась от финансовой помощи, не позволяла даже снять для себя квартиру получше, чем та крошечная мансарда, где они сейчас находились, и делать подарки. «Я не содержанка, а самостоятельная молодая женщина, вполне способная заработать себе на жизнь, я не желаю продавать свое тело», – провозгласила она, когда Алекс в очередной раз пытался вынуть бумажник. У нее была только одна слабость – она любила сладкое. Пирожные и шоколад, которые Алекс приносил ей в качестве гостинцев, она ела с аппетитом, но всегда добавляла: «Алекс, пожалуйста, больше не носи лакомств, а то я растолстею!» Склонность к полноте действительно просматривалась в ней уже сейчас, но Алексу это даже нравилось, Марта, как была худая, так и осталась, должно же, в конце концов, быть какое-то различие между женщинами, иначе зачем вообще иметь любовницу?

– Я думаю, такую машину изобретать не стоит, а то в мире станет слишком много людей, – сказал Алекс наконец. – Кто их кормить будет?

Татьяна засмеялась, она хохотала долго и громко, то ли не могла, то ли не хотела взять себя в руки, хохотала до слез и вытирала их, постанывая, простыней.

– Я пыталась представить, как это будет выглядеть. Возникнет страшная путаница, у каждого окажется множество двойников, и поди пойми, с которым из них ты столкнулась.

Она села в постели, каштановые волосы струились по полным голым плечам и таким же полным грудям.

– И что самое ужасное, – продолжила она, – ты можешь встретить саму себя. Гуляешь по Тверской, а навстречу идешь ты сама.

– Только с более развратной улыбкой на лице, – добавил Алекс про себя.

– Из Крыма прислать что-нибудь? – спросил он, натянув пиджак.

– Одного Алекса, пожалуйста!

Закутавшись в простыню, Татьяна вылезла из постели и прильнула к нему.

– Ох, как я не хочу тебя отпускать! Я схожу с ума в этом страшном городе, среди всех этих продавцов папирос и семечек, чистильщиков обуви, приказчиков и извозчиков!

Губы Татьяны были такими же сочными, как и ее тело – у Марты они были тонкие и сухие.

– Сиди дома и читай! – сказал Алекс, нежно, но уверенно высвободившись.

Смеркалось, особенно не спеша, Алекс прогулялся по Садовому кольцу до Долгоруковской. Дом он увидел уже издалека, настолько тот был больше и выше всех окружающих зданий. Почти шесть лет прошло после покупки квартиры, но Алекс все еще не свыкся полностью с мыслью, что он, третий сын простой хуторянки, живет в большом городе и не прозябает в какой-нибудь деревянной конуре, а имеет просторное, снабженное всеми удобствами современной цивилизации жилье в недавно построенном кооперативном доме, в одном подъезде с адвокатами и профессорами, врачами и актерами. Приобрести такую дорогую квартиру было рискованным шагом, тогда ведь было совсем непонятно, как пойдут дела в Москве – но у квартиры оказался один огромный плюс, который он не мог не учитывать – центральное отопление. Марта, после смерти Рудольфа истерически боявшаяся открытого огня, могла тут чувствовать себя спокойно: в закрепленные под окнами радиаторы текла по трубам из расположенной в подвале дома котельной горячая вода, на кухне стояла высокая газовая плита, до ее конфорок Лидия никак не могла бы дотянуться, и даже керосиновая лампа не представляла опасности, поскольку той просто не было – дом освещался электричеством.

Не встретив никого ни во дворе, ни на лестнице – лето, все уехали или на море, или на воды, или на дачу, он вошел в прихожую. Было тихо и тут, Дуню он пару дней назад отправил в деревню, на помощь родителям, косить сено и убирать урожай, Конрад же предпочитал останавливаться в гостинице, хотел, наверно, избежать необходимости потом, когда Алекс приедет в Берлин, предоставлять ночлег уже ему – немцы любили приватность. Так или иначе, но квартира была пуста, и Алекс прошелся по комнатам, проводя последнюю «инвентаризацию»: не надо ли взять с собой что-то еще – основную часть поклажи он собрал уже вчера и отвез на вокзал утром. В комнате мальчиков, глядя на пустую кровать Германа, он почувствовал, что им снова овладевает страх. Как коварна все-таки жизнь, захочет, даст себя вкусить, не захочет, перечеркнет все уже в детстве. «Нога болит», – похныкивал Герман, вначале Алекс не обращал на его жалобы особого внимания – подумаешь, нога, это тебе не сердце или желудок, поболит и пройдет; но не прошло, и мгновение, когда врач поставил диагноз, было ужасным – словно вынесли приговор. Одного сына он уже потерял, неужели умрет и второй? Кстати, будь он победнее, непонятно, чем бы все кончилось, разве мало он видел на родине, как молодые и на вид совершенно здоровые люди угасают за несколько месяцев – но теперь сосед Сперанский рассказал Марте про профессора Боброва и его санаторий, они отправили мальчика туда и, тьфу-тьфу, лечение как будто помогло, в последнем письме Марта написала, что осенью Герману, возможно, удастся вернуться в Москву и даже пойти в школу.

А почему я еду всего лишь на две недели? – подумал Алекс вдруг. – Почему я не могу хоть раз в жизни позволить себе отпуск подлиннее?

Он знал, конечно, почему – чтобы побыстрее вернуться к Татьяне. Связь с ней иногда буквально сводила его с ума, он постоянно проклинал себя за то, что изменяет жене, и клялся покончить с этой историей, но уже на следующий день ноги словно сами несли его к Татьяне. На работе были одни проблемы, дома другие, только у нее он чувствовал, что может на пару часов обо всем забыть. Но теперь разлука с семьей что-то в нем сдвинула. Пошлю-ка я Августу телеграмму, объясню, что делать, решил он, а сам задержусь в Ялте недели на три, а то и на месяц. Подобный перерыв в отношениях мог пойти на пользу и Татьяне, чего ради она тратит свою молодость на женатого мужчину? Алекс не раз спрашивал, неужели у нее нет ухажера помоложе, но Татьяна только смеялась, объясняя, что «мальчишки» ее не интересуют, ей подавай зрелых мужчин. «Но те ведь все уже давно разобраны», – разводил Алекс руками, на что Татьяна отвечала, что ну и пусть, она и не хочет «под чепчик», а собирается жить своей жизнью. Может, если Алекс исчезнет, она образумится и найдет себе кого-то, более подходящего по возрасту?

Проверив, закрыты ли все окна, Алекс остановился на секунду у рояля, нажал на пару клавиш – он любил музыку, жалел, что сам уже стар, чтобы ей учиться, и радовался, что детям повезло больше, чем ему – потом подошел к книжной полке, подумал, что бы такое прихватить в дорогу, выбрал французский роман, который Марта очень хвалила, и название которого, «Опасные связи», напоминало о его собственном положении, сунул в портфель и вышел.

Буря – вот она, желанная или нежеланная, но, позволения не спрашивая, придет, когда вздумает, а не тогда, когда этого хочется тебе, придет и перевернет все, опустошит дом, разобьет окна, снесет крышу, переломает яблони в саду, сорвет с веревок и раздерет в клочья мокрое белье, и тебе надо выбирать, то ли спрятаться от нее в самой дальней комнате или, еще лучше, в подвале, признав, что против стихии человек беспомощен, то ли схватиться за что-нибудь прочное, например, магнолию, растущую у ворот, и держаться, стиснув зубы, поскольку не кто иной, а ты сама, бунтовщица, пригласила ее, буквально умоляла, вопила, что чему-то должно случиться, раз уж жизнь вдруг переполнилась фальшью.

Ничего не предвещало, что это произойдет именно сегодня, синее Черное море лениво плескалось о берег, дыша тяжело, но размеренно, как спящий человек, Алекс и София только что вернулись из санатория, куда ходили навещать Германа, сидели на песке и отдыхали перед тем, как идти купаться, Виктория не давала отцу покоя, все лезла ему на спину, Эрвин читал книгу, а Лидия, переваливаясь, бродила по одеялу, падая и снова поднимаясь, вдали же, как нередко, белел одинокий парус – Василидис ловил рыбу, чтобы было, чем кормить отдыхающих – и вдруг прибежала загорелая хозяйская дочка, которая учила Софию всяким глупостям, и сообщила, что какая-та барышня спрашивает Алекса. И Алекс, такой спокойный, почти что беззаботный, хладнокровный Алекс, встревожился, искусственно удивился: «Неужели меня?», нервно встал и побрел – такой походкой, что ты, Марта, впервые поняла смысл выражения «поджал хвост».

И немедленно вспомнились все события последнего года, пробежали перед глазами, словно ханжонковский киносеанс – натянуто веселое настроение Алекса, его чрезмерная сердечность, все более дорогие подарки, все более отчужденные объятия, словно и не тебя он обнимает, а кого-то другого, словом, все, что ты по неопытности и по легковерию считала странным побочным продуктом идущих в гору дел или, по крайней мере, временным и малоопасным влиянием московских улиц, полных искушений, но в чем умная женщина сразу распознала бы вульгарное предательство. «Traditore!» Кто traditore, вопроса не было – но вот кто эта donna, которая осмелилась нарушить ваш покой даже здесь, на берегу солнечного моря, почти на елисейских полях, куда любовницам, по неписаному закону, дорога открыта лишь в том случае, когда сама жена уехала в Ниццу развлекаться? Она не знала, кто она, и хотя и желала узнать, гордость не позволила встать – дети не должны были видеть, как она из-за какой-то паршивой вертихвостки отводит взгляд от моря. Эрвин по-прежнему читал книгу, Виктория, которой Алекс запретил идти за ним, словно в отместку, вбежала по колени в воду, Лидия села, взяла погремушку, засунула ее в рот и теперь вдумчиво грызла – и только София, самая старшая, казалось, что-то поняла, подошла и неожиданно обняла мать, что она, не слишком эмоциональная, делала редко. Дочь пахла солнцем и абрикосами, надо было надеяться, что она не услышит, как у мамы – в такую жару! – стучат зубы, только от чего, от возбуждения или от гнева? Или вовсе от опьянения?

Герман приближался, хромая, как всегда. На нем была белая рубашка с короткими рукавами, штаны до колен и сандалии, а на голове – льняная шапочка для защиты от солнца.

– Отец не пришел? – подойдя к Софии, спросил он разочарованно.

София не ответила. Она вручила Герману бумажный кулек, и они сели на скамейку под олеандром. Стрекотали цикады, вдали, перед зданием санатория, стоял автомобиль.

– Что с тобой, почему ты дрожишь? Тебе холодно? Тут ведь жарко, – сказал Герман, открывая кулек.

Он протянул его Софии, но сестра покачала головой.

– Не хочу. Ты не знаешь, что вчера случилось.

– Что же? – спросил Герман равнодушно. Да что там могло случиться!

– К папе приехала любовница. То есть, мы сначала не знали, что это любовница, просто его позвали к воротам. Потом он вернулся и сказал, что должен на пару часов отлучиться. «Конечно, иди, если надо», – сказала мама. Папа ушел, мы еще какое-то время были на пляже, но потом маме стало холодно, и мы пошли в дом. А после ужина мама сказала, что все должны сразу идти спать. Я хотела дождаться папу, но мама не позволила. Мне совсем не спалось, я слушала, как шумит море, и вдруг услышала папины шаги. Потом они стали разговаривать. «У тебя любовница?», – спросила мама? «Откуда ты это взяла?» – удивился папа. «А кто за тобой заходил?» – «Ах, это! Да один деловой партнер просил помочь своей сестре», – объяснил папа. «Не ври», – сказала мама, – «я давно знаю, что у тебя любовница.» «Никого у меня нет!» – возразил папа. «Алекс, повторяю, не лги! Больше всего я ненавижу ложь», – не уступала мама. Папа долго молчал, а потом сказал: «Хорошо, предположим, что у меня есть любовница, только предположим, потому что на самом деле никого у меня нет. И что бы от этого изменилось? Ты же знаешь, что на самом деле я люблю только тебя». И тут мама заплакала, я никогда не слышала, чтобы она так плакала, это было еще страшнее, чем тогда, когда погиб Рудольф. Отец пытался ее успокоить, но мама закричала: «Уйди, я не хочу тебя больше видеть!»

София замолчала, она по-прежнему дрожала, ее губы подрагивали.

– И он ушел? – спросил Герман.

София покачала головой.

– Нет, он снова стал говорить, что все это мамины выдумки. Дальше я не слышала, потому что они закрылись в спальне. Они еще не вставали, когда я вышла. Я сама взяла со стола пакет, который Василидис для тебя приготовил… Как ты думаешь, отец теперь уйдет от нас?

– Чего ради? – удивился Герман. – Он же сказал, что любит только маму.

– Но если у него есть любовница…

– И что с того?

Герман попытался представить себе, что это такое, иметь любовницу. Это вроде того, как когда медсестра Оля наклонилась над ним и случайно задела его грудью?

Он взял из кулька персик и надкусил. Персик был красный, но внутри еще совсем кислый. Несмотря на это, он доел его, только вокруг косточки оставил немного желтой мякоти. София придвинулась к нему и взяла его за руку.

– А император не приходил?

Опять этот император! Герману он уже надоел, папа с мамой тоже всякий раз спрашивали о нем, а теперь еще и сестра…

– Не приходил, – ответил он резко. – И не придет больше. У него теперь времени нет. Ты что, не знаешь? Началась война.

София не знала, она даже не поняла, что это такое.

– Бобров велел передать родителям, что пока в санатории все останется по-прежнему, – продолжил Герман. – Пусть генералы и солдаты воюют, а больные должны лечиться. Скажешь папе, когда он проснется?

София кивнула. Она как будто уже не дрожала.