Мой жестокий сводный страж

Глава 8

Новость, которую принёс посланник канцлера, уничтожила то хрупкое спокойствие, что успело установиться. Я сидела в своих покоях, уставившись на завязанную руку, и прислушивалась к суете, которая поднялась во внешнем дворе. Слышала громкие приказы, лязг доспехов и топот сапог гвардейцев, которые сливались в тревожную какофонию. И чувствовала, как по спине бегут мурашки от неизвестности, которая душила меня, словно удавка. Что с отцом? Неужели его перевели в другие темницы, откуда никто не возвращался? А если он попал в нижние темницы? Он же тогда сойдёт с ума.

Я ждала, и это ожидание длилось мучительно долго. Солнце уже перевалило за зенит, когда за дверями послышались тяжёлые, чеканные шаги. Створки раздвинулись, и на пороге появился Мо Цзюньцзюэ, заполнив своей подавляющей аурой всё пространство. Чёрная броня слегка блестела в остатках дневного света. Лицо потемнело от ярости, челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки.

— Идём в рабочий зал, — коротко бросил он, не удостаивая меня взглядом.

Я молча поднялась. Задавать вопросы в коридоре было бы глупостью, не хотелось, чтобы другие слушали. Поэтому я молчала и шла следом.

— Всего через три дня твоему отцу предъявят обвинения на утреннем собрании двора перед ликом Сына Неба, — сказал Мо Цзюньцзюэ, когда мы вошли. У меня округлились глаза, а земля словно ушла из-под ног.

Через три дня будет объявлен приговор. За такой короткий срок невозможно было собрать доказательства невиновности, особенно когда я была заперта в собственном доме. Нам словно подрезали крылья, чтобы мы никогда не посмели даже доказать свою правоту.

— Помощник управляющего ведь уже признался! Ты сам всё слышал, он сказал, что это Су Ханьчжо и его люди подбросили письма! Разве этого недостаточно, чтобы оправдать моего отца у цензоров?! — воскликнула я, сделав шаг вперёд, но Мо Цзюньцзюэ издал короткий, злой смешок.

— Слова раба, вырванные под пытками, против репутации благородного клана Су? Ты, видимо, совсем потеряла рассудок, Фан Чжаохуа. Су Ханьчжо — племянник императорской супруги. Если я приду во дворец и скажу, что выбил признание из старика, меня поднимут на смех, а твоему отцу отрубят голову в тот же день. Включи мозги. Нам нужны неопровержимые доказательства: бумаги, печати, финансовые следы, которые докажут, что золото из южных провинций оседало в его павильоне, а не в ваших сундуках. Только так можно будет оправдать твоего отца и твою семью в целом.

Слово «нам» странно отозвалось в груди, заставив сердце сжаться. Нам? Неужели человек, который еще вчера клялся уничтожить мой род, теперь говорит так, словно мы стоим на одной стороне? Я не смела в это верить, но где-то в глубине души заворочалась крошечная, пугающая надежда, за которую я тут же возненавидела себя.

— Почему ты это делаешь? Если ты хочешь доказать измену Су Ханьчжо, почему же не делаешь это тайно? Зачем вмешиваешь меня и в то же время наслаждаешься моим падением? — произнесла я, смотря в его тёмные, непроницаемые глаза.

Мо Цзюньцзюэ подался вперёд.

— Не льсти себе так сильно, Фан Чжаохуа. Я делаю это точно не ради тебя. Его дом получил контроль над южными торговыми путями и купил половину армии. Я служу трону, а не твоим капризам, и прямо сейчас ты мне нужна, — проговорил он и выразительно взглянул на расправленные по столу свитки.

Я удивлённо приподняла бровь: зачем ему я нужна?

— Твой отец был не только советником, но и купцом, и всегда вёл двойную бухгалтерию, — он придвинул стопку дощечек. — Я нашёл его дневники, но они написаны скрытым шифром. Символами, которые использовались в древней поэзии эпохи прошлой династии. Мои книжники бьются над этой разгадкой, но никак не могут её найти.

Мо Цзюньцзюэ обошёл стол и остановился так близко, что я почувствовала запах кожи, исходящий от его одежды.

— Мне известно, что ты помогала переписывать его трактаты. Поэтому ты должна знать этот шифр. А теперь садись и читай, Фан Чжаохуа. Мне нужно знать правду.

Его голос понизился, перейдя на шёпот, но в нём всё равно скользила угроза. Мо Цзюньцзюэ указал на низкий столик у окна, где как раз были приготовлены кисти, чернильный камень и стопка рисовой бумаги. Он приказывал мне, но в то же время подавал соломинку утопающему: если я смогу расшифровать записи, то найду зацепку, которая ведёт к Су Ханьчжо, и тогда у нас появится шанс. Небеса даровали мне возможность, и я не собиралась от неё отказываться, даже если все кары небесные упадут на мою голову сегодня. Я подошла к столику и опустилась на подушку, подобрав подол платья. Мо Цзюньцзюэ взял один из свитков и сел рядом со мной.

Слишком близко. Так близко, отчего наши колени едва не соприкоснулись. Пространство сузилось до этого крошечного столика. Я чувствовала исходящий от него жар, или же это моё тело так реагировало. В комнате воцарилась гнетущая тишина, которая давила на плечи. Я взяла палочку чёрной туши, чтобы растереть её, но едва напрягла кисть, как рана на ладони отозвалась болью. Я невольно поморщилась. Рука дрогнула, и кусок туши упал на поднос. Мо Цзюньцзюэ раздражённо вздохнул, и я мысленно сжалась, ожидая очередной насмешки. Но её не последовало: вместо колкости он перехватил мою руку и коснулся своими мозолистыми, большими пальцами моей ладони, перенимая вес и направляя движение. В этот момент моё дыхание остановилось. Я чувствовала его грубую, испещрённую шрамами кожу. Он начал медленно водить моей рукой по камню, растирая тушь круг за кругом.

— Не напрягай ладонь, пусть работает запястье, — прошептал он, заставляя волоски на моём затылке встать дыбом.

Глава 9

Это было невыносимо. Его рука была на моей, а дыхание касалось моей кожи. Густой древесный аромат туши поднимался от камня и смешивался с его запахом. Я чувствовала себя так, словно меня окунули в кипяток, а затем выставили на мороз. Я хотела вырвать руку, ударить его. Но тело меня не слушалось: я обмякла под его властью, подчиняясь странному, порочному ритму. Когда тушь стала достаточно густой, он медленно убрал руку. Мне потребовалась вся моя сила, чтобы не издать стон от внезапной потери этого тепла.

— А теперь читай, — хрипло приказал он, отвлекая меня на доли секунды, словно сам уже почувствовал опасность этого долгого прикосновения, которого теперь не хватало нам обоим.

Я развернула свиток дрожащими руками и вчиталась. Строки состояли из вычурных, архаичных иероглифов. Я сразу поняла, что это были стихи, написанные поэтами из восточных провинций. Но голос подвёл меня, я не могла начать. Пришлось прочистить горло, прежде чем заговорить.

— Стихи написаны поэтами, но ключом является каждый третий символ, если читать столбцы справа налево.

Стараясь держать кисть двумя пальцами, чтобы не тревожить рану, я начала выводить слова на чистой бумаге. Мо Цзюньцзюэ следил за моими движениями так внимательно, что это заставляло напрягаться. Так прошло несколько часов. Тени в кабинете всё больше удлинялись, приобретая лиловые и тёмно-синие оттенки. Слуги, зашедшие в комнату, зажгли фонари в коридоре. Мы работали в напряжённом молчании. Строки складывались в безрадостную картину. Отец действительно отслеживал потоки серебра, которые уходили мимо императорской казны. И нити эти все вели к подставным торговым домам, которые, в свою очередь, вели к знакомому нам человеку.

— Здесь запись о двадцати тысячах золотых, что одолжил господин Лу Тансюань. Переписка гласит, что долг перекуплен Белым Журавлём, — я указала кончиком кисти на последний переведённый столбец.

Мои глаза слипались от усталости, спина ныла от сидения без опоры, и Мо Цзюньцзюэ выпрямился.

— Белый Журавль — это личный символ Су Ханьчжо.

— Значит, Су Ханьчжо держит на поводке Лу Тансюаня. И в тот раз тот мерзавец предлагал мне стать его наложницей не по своей воле.

Головоломка в моей голове начала складываться в неприятную картину: Су Ханьчжо играл со мной. Желал сделать покорной марионеткой чужими руками, оставаясь при этом моим благородным спасителем в белых одеждах. Я почувствовала тошноту. И заметила, как лицо Мо Цзюньцзюэ отразило торжество и одновременно гнев.

— Я же говорил, что твой изящный спаситель — просто расчётливый ублюдок. Он хотел унизить тебя и бросить в постель торговца, чтобы потом выкупить и сделать своей послушной собакой, — проговорил он голосом, полным яда, и склонился надо мной.

Слова Мо Цзюньцзюэ били меня, как плети. Я сжала губы, сдерживая слёзы от унижения и обиды: я была всего лишь камешком на доске, который передвигали мужчины, даже не спрашивая моего согласия, и думали, что могут со мной так играть.

— А ты... ты, наверное, торжествуешь? — мой голос дрогнул, предательски выдавая подступающие слезы от унижения. Я опустила голову, не в силах смотреть на него. — Должно быть, тебе смешно видеть, как легко меня обманули, превратив в жалкую, слепую марионетку в чужой игре...

Лицо Мо Цзюньцзюэ потемнело, торжество исчезло, уступив место опасности. Он резко подался вперёд, перехватывая моё запястье, отчего кисть выпала из моих и без того слабых пальцев, поставив уродливую кляксу на бумаге.

— Если бы я хотел втоптать тебя в грязь, то ты бы уже валялась у моих ног давным-давно, умоляя о пощаде. Даже не смей сравнивать меня с этими трусами, я не прячусь за чужими спинами. Если я решу сломать тебя, то сделаю это, глядя прямо в глаза, и своими собственными руками, — прошипел он так, словно был разъярённой гремучей змеёй.

Его хватка стала настолько жёсткой, что мне стало больно. Мы смотрели друг на друга как два зверя, выслеживающих, кто и как начнёт нападать. Казалось, воздух вокруг нас заискрился. И в этот момент за окном раздался тихий, едва слышный стук, отчего мы оба замерли. Цзюньцзюэ нехотя отпустил мою руку и, схватившись за меч, бесшумно подошёл к окну, где на каменном подоконнике лежал маленький предмет. Это была ветка дикой сливы, вокруг которой был обёрнут кусок белого шёлка. Он взял её двумя пальцами, словно ядовитое насекомое, и развернул ткань. Его спина напряглась. А когда глаза впились в строчки, он развернулся ко мне, и я увидела, как в них полыхает безумие. Скомкав послание, он швырнул его мне на колени.

— Читай, — рявкнул он, отчего по моей спине пробежали мурашки.

«Луна не должна скрываться во мраке. Завтра в час Собаки у старой беседки в восточном саду. У меня есть новости о вашем батюшке. Су Ханьчжо».

— Это безумие... — прошептала я, побелев от страха и глядя на кусок шелка как на ядовитую змею. — Зачем он зовет меня туда, если сад кишит твоими людьми? Это ловушка... Но что... что если у него правда есть новости об отце?

— И что ты решила, сестрёнка? — его голос вибрировал от гнева, который, казалось, готов был вырваться наружу и уничтожить всё вокруг. — Побежишь к нему и позволишь снова гладить себя по волосам, пока он продаёт жизнь твоего отца?

— Я... — он не дал мне договорить, резко схватив за подбородок и заставляя смотреть только на него.

— Запомни: если ты пойдёшь туда и сделаешь хоть шаг навстречу ублюдку, то я больше не буду играть в благородство. Я сожгу вас обоих, — прошептал он мне прямо в губы, обдавая жаром своего дыхания.

Оттолкнув меня, он развернулся и стремительно вышел из рабочего зала, захлопнув дверь так, что с потолка посыпалась пыль. Я осталась одна, сжимая дрожащую руку, а сердце билось так, что причиняло боль. Если я пойду, то он обезумеет от ярости. Но я не могла не пойти: Су Ханьчжо мог быть последним фрагментом головоломки. Я должна всё выяснить.

Глава 10

Говорят, ненависть — это ледяной клинок или же кипящая смола, которая течёт по венам вместо крови, разъедает всё внутри и забивает дыхание в груди, отчего каждый вдох даётся с хрипом. Ненависть была моим щитом и моим проклятием все эти десять лет. Я кормил ею свою боль, выковывая стальную броню, которая позволила мне выжить в грязи среди убийц и интриганов. Я смог подняться с самых низов, переступая через трупы, только ради того, чтобы однажды вернуться в поместье Фан и увидеть, как эти благородные, надменные господа захлёбываются собственной кровью и валяются у меня в ногах.

Я желал сломать Фан Чжаохуа, растоптать её мир. Но я просчитался и не учёл одного: эта смола, которая всё это время кипела во мне, на самом деле была отравлена. И ядом была именно Фан Чжаохуа.

Я сидел в темноте своего рабочего зала, не желая зажигать свечей. Перед глазами стояло её бледное и испуганное лицо, когда я прижимал её к стене в архиве. А также я помнил её запах: она пахла орхидеей и чем-то чистым, девичьим. Помнил ощущение и вес её хрупкого тела в своих руках. Это воспоминание обжигало меня... Сами небеса видели, как я её хотел.

Это желание было сродни пытке, которое скручивало мои внутренности в тугой узел, заставляло мышцы каменеть, а челюсти — сжиматься. Я желал разорвать эти шёлковые тряпки на ней, впиться поцелуем в её надменные губы до тех пор, пока она не начнёт задыхаться, умоляя меня остановиться или же продолжить. Я хотел заклеймить её, чтобы каждый ублюдок в этой проклятой империи знал, что она принадлежит зверю.

Я вспомнил слова, которые сказал ей перед тем, как уйти. Я дал ей выбор. И сейчас, когда час Собаки неумолимо приближался, я сидел и ждал, что же она выберет.

Мой слуга тихо постучал в дверь, открыл её и вошёл, остановившись на пороге.

— Господин, к задним воротам сада прибыл человек. Охрана пропустила его, как вы приказывали, — произнёс он, и у меня в груди что-то оборвалось. Значит, Су Ханьчжо решил явиться.

— А госпожа? — глухо прохрипел я, отчего лейтенант невольно поёжился.

— Первая госпожа покинула свой павильон и направилась к старой беседке.

Вдох, а затем второй. Ослепляющий гнев ударил в голову, вытесняя разум. Она пошла к нему после всего, что я сказал! После того, как я лечил её раны! Эта дура предпочла поверить сладкоречивому интригану, который втянул её отца в болото, из которого не выбраться.

— Никто не должен входить в восточный сад, — приказал я, поднимаясь из-за стола и сжимая рукоять изогнутого меча так, что дерево заскрипело. — Никто туда не должен входить, что бы вы ни услышали. Понятно?

— Да, командир.

Я покинул свой рабочий зал и вышел в ночь, применяя технику лёгких шагов, которую отточил до совершенства: она позволяла сливаться с тенями. Это была основа подготовки стражи. Нас обучали этому, и сейчас я мог бесшумно приблизиться к ним и наблюдать.

Я перемахнул через невысокую каменную ограду и замер на крыше крытой галереи, надёжно скрытой густыми ветвями старого дерева. Туман в это время плотно стелился по земле. В центре сада, у полуразрушенной беседки, оплетённой диким виноградом, стояли двое.

Одной из них была Фан Чжаохуа в тёмном плаще со скинутым капюшоном, обнажавшим высокую причёску. А напротив неё стоял Су Ханьчжо в своих неизменных белых одеждах, которые в полумраке, казалось, едва заметно светились. Я не мог расслышать каждое слово: как назло, они говорили тихо, опасаясь стражи, но обрывки фраз всё же долетали до меня.

— Вы рискуете собой, господин Су Ханьчжо, — произнесла Фан Чжаохуа без той нежности, которую когда-то сама ему выказывала.

Но сам факт того, что она разговаривала с ним, выводил меня из себя.

— Ради вас, Чжаохуа, я готов рискнуть гораздо большим, — ласково, по-кошачьи произнёс ублюдок.

Его голос резал мои нервы похлеще ножа. Су Ханьчжо сделал к ней шаг, и она не отстранилась. Хотя должна была!

— Ваш отец находится на нижних уровнях тюрьмы. Но, как я вам уже говорил, у меня есть люди. Я могу передать ему лекарство и письмо. А также я нашёл свидетеля, который сможет подтвердить, что поддельные письма подбросили люди Мо Цзюньцзюэ.

Как только до меня долетели эти слова, мои глаза гневно сузились. Лживый, скользкий змей. Он искусно плёл свою паутину, перекидывая вину на меня, чтобы окончательно отрезать Чжаохуа от любой другой помощи и привязать к себе. Идеальный, белоснежный «спаситель». Чтоб его ударило тысячью молний!

— Но помощник сказал совсем другое... — начала Фан Чжаохуа, но Су Ханьчжо мягко перебил её.

— Помощник мог сказать всё что угодно под пытками Мо Цзюньцзюэ. Неужели вы верите этому бешеному псу? Ведь он ненавидит вашу семью и лишь играет с вами. Вы должны быть благоразумнее, общаясь с цепными собаками.

Плечи Фан Чжаохуа дрогнули. Я видел, что этот ублюдок поселил в ней сомнения, отравляя её разум. И у него это получалось! От ярости мир вокруг меня окрасился в красный цвет. Этот холёный благородный господин протянул руку, взял ладонь Фан Чжаохуа, склонился и коснулся губами её тонких пальцев.

И она стояла! Даже не смея пошевелиться, и не вырвала руку! Видимо, его ложь так сильно затмила ей разум, как и слепая надежда спасти отца. Неужели она не могла понять очевидного?!

Ветка дерева толщиной в мужскую руку, на которую я опирался, переломилась пополам, и этот резкий треск эхом разнёсся по саду. Су Ханьчжо резко выпрямился, отпуская её ладонь, и оглянулся на крону дерева, где скрывался я. Фан Чжаохуа испуганно отшатнулась назад.

Я чувствовал, как кровь кипит в моих жилах. Стоило лишь спрыгнуть вниз, выхватить меч и сделать всего одно стремительное движение — и его голова покатится по мокрой траве. Мой внутренний зверь ревел и царапал рёбра, желая выбраться на свободу. Желая разорвать его на куски, стереть в порошок, в такую мелкую пыль, чтобы после него не осталось абсолютно ничего.

Но я не мог этого сделать. Если Су Ханьчжо умрёт на земле моей усадьбы, то клан Фан будет уничтожен на рассвете как соучастники убийства члена императорской семьи. А меня без всяких зазрений совести и оглядки на какие-либо прошлые заслуги казнят с особой жестокостью. И тогда я не смогу ни доказать измену, ни спасти её отца, ни, тем более, спасти её саму.

Я знал это, и от осознания горькой правды заставил себя насильно разжать пальцы от дерева. Ногти впились в ладони с такой силой, что я почувствовал, как по коже течёт горячая кровь.

— Здесь небезопасно. Уходите. Я скоро свяжусь с вами, Фан Чжаохуа. И не верьте никому. Особенно ему, — тихо и поспешно произнёс Су Ханьчжо, после чего скрылся в тумане.

Фан Чжаохуа постояла ещё мгновение, прижимая к груди руку, которую он только что поцеловал, а затем пошла в сторону своего павильона. Я смотрел, как она уходит, и чувствовал, как внутри меня разрастается неконтролируемая буря из гнева и злости.

Фан Чжаохуа сделала свой выбор. Предала меня, мою заботу и наше хрупкое перемирие ради лживых обещаний врага.

Я решил не идти за ней сразу. Спрыгнув с крыши во внутренний двор, я с такой силой ударил кулаком о каменную кладку стены, что кожа закровоточила. Затем еще раз, еще и еще. Но физическая боль не могла заглушить это всепоглощающее бешенство. Перед глазами всё ещё стоял этот проклятый поцелуй и то, как она покорно позволила ему это сделать. Фан Чжаохуа сделала свой выбор. И теперь я сожгу их обоих.

***

5 мая прод не будет. Буду готовиться к первому экзамену из четырёх. Извините((

Глава 11

Спустя час, когда поместье наконец погрузилось в глубокий сон, я направился к павильону Фан Чжаохуа, сбросив доспехи. Стражники, охранявшие двери её покоев, завидев моё лицо, тут же расступились, даже не пытаясь отдать честь: они чувствовали, какая аура витала вокруг меня. Я хотел убивать.

Я даже не подумал о том, чтобы постучать, и ударил по тонким створкам из дерева и бумаги с такой силой, что переборки хрустнули, щеколда отлетела, а сами дверцы надломились и рухнули на пол. Да и если подумать, не так уж много сил нужно, чтобы их сломать.

Фан Чжаохуа сидела у своего женского столика с заколками в одной лишь тонкой шёлковой чжуни[1]. Услышав грохот, она подскочила, выронив гребень из ладоней; её распущенные тяжёлые волосы тёмным водопадом рассыпались по плечам. Я с ледяным гневом смотрел на неё и видел перед собой лишь добычу.

— Что всё это значит?! Как ты смеешь врываться ко мне... — начала она.

Мне было плевать на слова. Я пересёк комнату в три огромных шага, не дав ей договорить. Схватил за плечи с такой силой, что она вскрикнула, и впечатал в колонну, поддерживавшую балдахин кровати.

— Как я смею? Это тыкак смеешь, Фан Чжаохуа?! — прорычал я, нависая над ней и лишая всякой возможности пошевелиться, чтобы сбежать. А сбежать я ей не позволю.

Я чувствовал нежность и мягкость её кожи под своими ладонями. Чувствовал, что она была намного ниже меня. От этого моё тело само тянулось к ней, такой мягкой, беззащитной и зажатой в моих руках.

— Пусти, ты пьян!

Она пыталась вырваться, ударяя ладонями в мою грудь, но мне было все равно. Сладкий, прекрасный запах, свойственный только ей, ударил мне в ноздри, а затем в голову, напрочь лишая какого-либо разума.

— Я трезв! И от этого мне хочется убивать ещё сильнее! — я наклонился ближе к её лицу, чувствуя безумную тягу, смешанную с гневом. — Я запретил тебе туда ходить! Но ты побежала к нему сразу же, по первому мановению руки, как безвольная дворовая девка!

— Не смей так со мной разговаривать! Он принёс мне вести об отце! Он единственный, кто пытается мне помочь, пока ты держишь меня взаперти и играешь в свои игры!

Она выпрямилась, пытаясь стать выше, насколько это было возможно в моём захвате. В её глазах горел гнев, но в самой их глубине я отчётливо видел страх.

— Помочь? Да он никогда не пытался тебе помочь, ты, наивная дура! Он всего лишь скармливает тебе ложь, чтобы ты сама принесла ему на ладонях остатки вашего влияния! И ты... ты стояла там и позволяла ему трогать тебя и целовать твои руки! Как ты смеешь?! — я сорвался.