- -
- 100%
- +
Ах, мама! Она вся осталась в том, другом, пространстве, но одновременно каждое мгновение находится здесь же, поблизости, рядом со мной, ее сыном, рождение которого стоило ей жизни…».
Эпизод из будущего романа прокручивается в голове снова и снова. Текст кажется каким-то водянистым, разбавленным.
«Явно чего-то не хватает, но вот чего именно – может быть, подробностей? Но вот каких?»
Он бросил продумывать эту сцену. Не нужно обращать внимания на погоду, природу и тому подобное. Может быть, живая действительность сама по себе незримо проникнет в повествование.
Невнятная и водянистая? Пусть такой и остается. Как вышло, так и вышло. Вызывало сомнение упоминание об оружии. Стоит ли с самого начала открывать суть происходящего? Но, с другой стороны, как иначе дать понять читателю, что речь идет, возможно, об убийстве?
Принимаясь в очередной раз за обдумывание романа, он в какой-то момент незаметно для себя съезжал с сочинения конкретного эпизода на размышления о природе творчества, и когда, спохватившись, возвращался к брошенному эпизоду, оказывалось, что тот никуда не годится. Короче говоря, думать о будущем произведении, как уже существующем, было в тысячу раз приятнее, чем придумывать (выцарапывать из небытия) его конкретные составные части.
Подобные приятные ни к чему не обязывающие размышления выглядели приблизительно так.
«Поначалу я пыхтел, стараясь написать такой роман, какие пишут настоящие писатели. И страшно мучился от того, что у меня плохо выходит. Ну, хотя бы взять героев. В настоящих романах, а также в повестях и рассказах, ты каждого человека видишь – как он выглядит, какие у него повадки, и к каждому прислушиваешься. Некоторые много говорят, а некоторые только хмыкают. Но всё это интересно и важно. А я и внешность человека не могу описать, ни заставить его говорить, как следует, не получается. И вдруг в какой-то прекрасный момент со мной что-то случилось чудесное. Напряжение исчезло, я полностью расслабился и подумал: «Не получается, и не нужно!». Потому что я не настоящий писатель. И нечего мне пыжится. Буду писать, как хочу. В конце концов, не всем же быть настоящими писателями…
Это произошло как раз в то время, когда я раздумывал, как читателя заинтересовать, чтобы он все-таки прочел мое сочинение. Про оружие, про истоки замысла убийства. И вдруг понял, что все это примитивно, много раз делалось, и совсем-совсем не интересно. И не кому-нибудь, а именно мне самому не интересно. А если мне самому не интересно, как же это других может увлечь!
И я стал писать свободно и раскованно, как кто-то умный сказал».
В знакомстве с Сергеем не было ничего случайного. Оказывается, на самом-то деле они знакомы давным-давно и даже, в свое время, новорожденному Сереже досталась детская коляска, в которой годом раньше выгуливали новорожденного Владимира Семеновича…
Жены и мужья двух семейств дружили, часто встречались. Потом, после смерти Зины, его мамы, когда у его отца появилась новая жена, отношения изменились. Уже не было такого тесного общения. А потом началась война, и жизнь разломилась надвое (по крайней мере, для трех-четырех летнего мальчика): большая и прекрасная часть «до войны» и какая-то тусклая – сейчас.
Конечно, были в Москве коммуналки и покруче, прямо-таки мрачные ночлежки, не говоря уже о таких жилищах, как бараки, где люди жили не в комнатах, а в настоящих конурах. Двоюродный брат Владимира Семеновича со своей мамой-вдовой ютился в подобном бараке, где-то у черта на рогах, за Выставкой. Владимиру Семеновичу там доводилось побывать, и однажды он даже прожил там несколько дней. Лучше не вспоминать!
Такие бараки на заре советской власти задумывались, как временное пристанище большого количества рабочих, одиноких мужчин и женщин, которым предстояло возвести, или оборудовать, или наладить в кратчайшие сроки какое-то очень важное в государственном смысле сооружение – метрополитен, или комбинат, или секретный специальный объект (скажем, жилой дом для особо важных сотрудников и их семей).
Кратчайшие сроки срывались и превращались сначала из кратчайших просто в короткие, а затем и вообще в сроки из-за своей чрезвычайной секретности, не имеющие конца.
Потом оказывалось, что вредители и враги социализма так хитроумно все запутывали, что и концов не найдешь.
А тем временем одинокие мужчины и женщины сходись, образовывали семейные союзы, обзаводились потомством, и бараки наполнялись ребятишками, и на веревках, протянутых через вытоптанные дворы, сушилась помимо рабочих штанов и халатов родителей детская одежонка…
Да, вот еще что!
В коммунальные превращались огромные барские квартиры, состоящие из пяти, семи, десяти комнат, с прекрасными кухнями, ванными, туалетами, кладовками, с черными лестницами, такими просторными, что некоторым парадным других домов до них не дотянуться.
Разумеется, комнаты перегораживались, кладовки превращались в жилые клетушки, туалеты и ванные приходили в негодность, барские светильники заменялись висящими на электрических шнурах патронами с тусклыми лампочками, почему-то всегда засиженными мухами.
И подобные коммуналки обрастали каждая своей легендой, навсегда вытесняя их истинную историю… И уже даже начинало казаться, что раньше-то здесь ничего не было, и другие люди не жили, и комфорта никакого не было, и не звучала музыка, и не сидели в просторной зале вокруг прекрасно сервированного стола хорошо одетые и ухоженные мужчины и женщины…
Ах, что там говорить!
Что же касается квартиры, где обитали Алик, Вадик и Таня, то она все-таки выглядела совсем не плохо (если, разумеется, в ней не жить, а иногда приходить в гости). Можно было даже подумать, что это вовсе и не коммунальная квартира, а отдельная, и живут в ней не чужие люди, собранные здесь волей судьбы, а члены одной большой и дружной семьи.
Да и сам дом, в общем-то, был вполне нормальным, рассчитанным на проживание в нем вполне благополучных советских семей, занимающих каждая свою квартиру в зависимости от количества детей – чем больше детей, тем больше комнат. Скажем семья, состоящая из мужа, жены и ребенка, могла, безусловно, рассчитывать на однокомнатную квартиру. Если детей было больше, то никто бы не удивился, если бы эта семья имела двухкомнатную квартиру. И так далее.
Но это все конечно одна лишь теория.
При распределении жилья вступали в силу совсем другие законы. Ну, кому бы пришло в голову разбираться с жилплощадью какого-нибудь начальника, занимающего трех или четырех комнатную отдельную квартиру, хотя он может быть вообще без жены, потому что вдовец.
Личная жизнь подобных жильцов окутана непроницаемым туманом тайны, и если вдруг в этом тумане появлялся на какое-то мгновение просвет, то выяснялось, что у него, жильца, многочисленная родня в деревне, а старенький отец в лаптях сидит в уголке на стуле из дорогого гарнитура и тренькает на балалайке.
А главный жилец – начальник – все это благосклонно и даже с благоговением принимает.
Владимир Семенович нередко придавался размышлениям на подобные темы и никак не мог подтвердить или опровергнуть истинность жизненных фактов, лежащих в основе этих размышлений.
Как ученый, то есть человек, мозг которого особым образом устроен, он понимал: картины, что рисовались в его воображении, вполне могут полностью соответствовать действительности. Чем черт ни шутит! Но возможен так же вариант, что все это является лишь невинной игрой ума…
Он не помнил точно, когда впервые принял столь важное для его дальнейшего существования решение (имеется в виду решение написать роман). Знал только, что давным-давно. Иногда ему приходила в голову безумная мысль, что возможно он и на свет Божий появился для исполнения этой задачи. Кто знает?
Впрочем, постойте! Так ли уж эта мысль безумна? Ведь все на этом свете совершается с какой-то высшей целью…
Времени для осуществления грандиозного замысла было отпущено порядочно – с незапамятных времен аж до настоящего момента! Грех жаловаться. И возникает законный вопрос: результат, где же? Вот то-то и оно.
А происходило следующее. Только он примется за дело, как обнаруживает: с сочинением романа ничего не получается. Холод и мрак! И ужас! В панике он решает выбросить из головы эту затею раз и навсегда. «Зачем зря мучиться, верно?»
Однако же через какое-то время горечь от постигшей неудачи рассасывается, и он снова, как говорится, с головой погружается в художественное творчество. И так – постоянно.
Тут снова необходимо сделать небольшое уточнение. Писать-то роман, конечно, придется, от этого не убежать. Причем, не только в голове сочинять, а писать именно в прямом смысле – слова и целые фразы ручкой на бумаге, или складывать слова и фразы, нажимая нужные клавиши на клавиатуре компьютера, а порой просто напросто печатать текст на пишущей машинке. Но во всех случаях суть остается одна: ты не сочиняешь, не придумываешь, а лишь достаешь из глубин собственного сознания уже давно существующие там образы и соображения, которые в совокупности и составят, в конце концов, твое произведение.
Подобно многим авторам он пребывал (и до сих пор прибывает) в полной уверенности, что любой роман, и уж тем более собственный, только лишь задуманный, уже существует где-то там, в неведомом пространстве, и остается лишь вытащить его за ушко да на солнышко, побрызгать волшебной водой, и – дело сделано!
И еще.
Вроде бы – уж куда проще: нырнул в прошлое, схватил там нужную тебе деталь (или даже целый эпизод) и вынырнул. И все дела! Но вот как быть со своей современной душой, наполнившейся вдруг живыми и горячими воспоминаниями из давно прожитой жизни!
Вот возник в воображении очередной замысел, и его не постигла судьба множества предыдущих замыслов. Он оказался жизнестойким, пустил корни в сознании автора и даже отвоевал почетное место в настоящем романе.
Встреча с белым песиком, оставленным своими хозяевами на произвол судьбы, случилась гораздо позже той памятной ночи, когда, вычитав в Ветхом Завете столь поразившие его слова: «…и собака юноши с ними», он вдруг отчетливо понял: уж если и сочинять о чем-то роман, то именно о взаимоотношениях людей и собак. Для такой книги и название прекрасное уже готово – «О людях и собаках».
И вот как-то вечером, в далекие школьные годы, Владимир Семенович сидел в своей комнате и читал «Фауста» Гете по-немецки.
Шрифт старинной книги был готический, и один вид этого шрифта, как всегда, перемещал Владимира Семеновича из привычной обстановки московской квартиры (кушетка, застеленная клетчатым пледом, письменный стол и так далее, и тому подобное), в мрачный средневековый зал, наполовину каменный, наполовину деревянный, с крутыми лестницами, ведущими во тьму. И на массивном столе, среди толстенных фолиантов в кожаных переплетах, сияет, спрятанное в стеклянную колбу, пламя настольной лампы.
Чувства персонажей этого таинственного и странного произведения, само собой разумеется, не могли не тронуть трепетную душу Владимира Семеновича. Однако еще больше, чем сюжет, его занимало описание обстановки средневековой научной лаборатории. Казалось, что именно здесь, в тиши библиотеки, заваленной свитками, рукописями, книгами, заставленной колбами и ретортами, зародилась Наука (с большой буквы), распространившись оттуда по всей Земле.
На первом плане повествования оказывались фонари, зеркала, многоцветные витражи – предметы из толстого стекла, пронизанные – ярко алыми, изумрудными, золотыми лучами…
Возможно, смутная догадка юного читателя о том, что это произведение вызывало такое впечатление помимо воли самого автора, имела под собой основания. Недаром же Поэт и Ученый, каковым, вне всякого сомнения, был великий Гете, с глубоким интересом – как позже узнал Владимир Семенович – изучал физические свойства света!
Часов, наверное, в девять вечера в прихожей раздался звонок. Хотя внимание Владимира Семеновича и было поглощено чтением и одновременно размышлениями о природе готического шрифта, он все-таки расслышал предшествующую звонку в дверь возню королевского пуделя по кличке Марсик в коридоре – как он насторожился на своей подстилке, потом, скребя когтями по полу, поднялся на ноги, подошел к входной двери, и, потоптавшись, зарычал.
Когда же звонок раздался, квартира наполнилась отчаянным собачьим лаем. Пес был старый, опытный, умудренный жизнью, но ничуть не дряхлый. А ведь к тому времени ему было уж никак не меньше десяти лет. Некоторые из этой породы, считалось, чуть ли не до двадцати могли дотянуть.
Во многих домах живут собаки на правах близких существ. Дело обычное. Хозяева их даже иногда называют «наш сыночек» или «наша дочурка». Когда Владимир Семенович слышал такое, его смех пробирал. Какими нужно быть, в общем-то, мягко выражаясь, недалекими, чтобы так высоко ставить своих домашних питомцев. Но для него самого Марсик был (по признанию юного Владимира Семеновича) чуть ли не старшим братом и, может быть, даже в какой-то степени вторым отцом, потому что он испытывал к нему уважение, как к старшему. Наблюдая за своей собакой, он пришел к выводу, что по интеллекту она уж никак не уступает людям, а в некоторых случаях даже и превосходит их.
Итак, звонок в дверь и лай собаки.
– Вова, открой дверь! Это ко мне! – закричал из своей комнаты папа.
Голос отца был громкий, звонкой (не всегда, конечно, а только в определенных обстоятельствах, таких, например, как сейчас, – он ждал к себе гостей и находился в состоянии душевного подъема). Да и выражение его лица в таких случаях было особенное, восторженное: глаза сверкали, и вся его небольшая фигурка словно бы расширялась, готовая обнять весь мир.
Однако же все воодушевление быстро испарилось, лишь только он вышел в коридор и обнаружил, что это вовсе не его гостям, а какой-то незнакомый толстый мальчик, который смущенно топтался в дверях, не решаясь переступить порог.
– Кто это?
– Папа, это ко мне.
Выражение радости и доброжелательности исчезло с его лица. Оно стало напряженно выжидательным. Плечи шевельнулись, как у боксера, принявшего защитную стойку.
Словно бы внутри что-то переключилось…
Кстати, с годами Владимир Семенович и у себя стал замечать, что в некоторых обстоятельствах принимает точно такую же, как у отца, защитную боксерскую стойку.
Подобные перепады настроения были хорошо знакомы Владимиру Семеновичу, и пора было бы к ним привыкнуть. Но всякий раз они неизменно вгоняли его в ужасную тоску. Только-только почувствуешь себя любимым сыном, с которым отец делится своей радостью по поводу прихода в их общий дом гостей, только-только сердце наполнится радостью, как тут же возникнет тревога и навалится тоска, потому что становится ясно: вся эта семейная гармония лишь игра на публику, в действительности же никакой общности нет. Наоборот – есть разобщенность, и даже вражда.
Неожиданным гостем оказался Жирдяй. Не успела дверь перед ним распахнуться, как он шагнул в прихожую и выпалил:
– Ушел из дома. Теперь наступает ночь. Не знаю, что делать.
Можно было подумать, что вид отца устрашающее подействует на Вадика – Жирдяя, однако тот ничуть не испугался, а очень по-светски поклонился и чуть ли даже не спросил: «как поживаете?», но тот не заметил, или сделал вид, что не заметил, эти поползновения вежливого мальчика и скрылся в своем кабинете, за стеклянной дверью.
Кроме того, что мальчики были из одной школы, Вадик жил в одной коммунальной квартире с Аликом, одноклассником и ближайшим другом Владимира Семеновича, к которому тот частенько наведывался. Именно поэтому Вадик Шур и попал в свое время в поле зрения старшего товарища.
Семья Вадика занимала одну из трех комнат в коммунальной квартире. В двух остальных проживали Алик с мамой и еще одна семья, состоящая из яркой полной дамы и ее дочери, ровесницы Вадика по имени Таня, которая умудрялась всякий раз оказываться в тесной прихожей, когда Владимир Семенович приходил к Алику. (Он был убежден, что девочка Таня его выслеживает, посягает на него, и это было крайне неприятно, так как эта девочка ему совсем не нравилась).
Вадик был большой и толстый мальчик, за что получил прозвище «жирдяй».
Интересно: как вообще появляются прозвища? Именно в связи с Вадиком и его школьным прозвищем Владимир Семенович в свое время размышлял над этой проблемой, и таким образом Вадик присутствовал в его мыслях.
Трудно себе представить, что какого-нибудь незрелого первоклашку при виде большого толстого мальчика, с трудом помещающегося за партой, вдруг осенит, и он придумает для него прозвище, скажем, «жирдяй» (или какое-нибудь другое). Первоклашки вообще очень дружелюбный народец – во всяком случае, на первых порах – и совсем не помышляют обидеть кого-нибудь из своих, да и вообще кого-нибудь.
Однако же прозвища вдруг появляются, точно из воздуха, и прилепляются к тому или другому ученику.
Да, да – именно из воздуха.
Все эти прозвища живут в атмосфере классной комнаты, или школьного коридора, или даже в школьном дворе, куда ребятишки выбегают побеситься во время переменок.
Как именно прозвища материализуются – покрыто тайной.
Вдруг, совершенно неожиданно для всех, в шуме и гаме школьной перемены звучит вдруг смешное словцо – «жирдяй», и все почему-то точно знают, что словцо это относится именно к большому и толстому мальчику Вадику Шуру, который, кстати сказать, скромнехонько стоял в сторонке и старательно кушал бутерброд с колбасой.
И все. Прозвище прилипло!
– Эй, жирдяй!
– Жирдяй пошел!
– Жирдяй, дай колбаски!
И так далее, и тому подобное…
С течением времени одноклассники привыкли к облику толстого Вадика и перестали дразнить, а слово «жирдяй» превратилось в кличку. В старших классах и эта кличка отмерла. А новой так и не придумали.
Получилось, что вообще никакой клички у Вадика не оказалось, и его окликали по фамилии – Шур.
Правда, малыши иногда позволяли себе крикнуть: «Жирдяй идет», когда уже повзрослевшим старшеклассником Вадик случайно оказывался на этаже первоклашек. Но Вадик не сердился, даже немного гордился своей популярностью.
Впрочем, как-то незаметно это прозвище прилипло к свеженькому первоклашке, соответствующей внешности.
Владимир Семенович с Вадиком не дружил, но относился к нему с симпатией. Характер отношений между школьниками, да и вообще между детьми, подростками и даже юношами, довольно трудно определить – дружба ли это или взаимная симпатия. Во всяком случае, одноклассники или ученики параллельных классов иногда оказываются в таких ситуациях, что попросить помощи или придти на помощь друг другу можно лишь в том случае, если ты испытываешь к человеку чувство дружбы.
Владимир Семенович ничуть не удивился столь позднему появлению Вадика. Потому что ожидал нечто подобное. Сегодня днем на его глазах Вадик не то, что ушел, а буквально умчался из собственного дома. И Владимир Семенович оказался невольным свидетелем этого события.
Но это оказалось не тем, о чем Владимир Семенович подумал. То есть Вадик ушел из дома не в обычном, так сказать, повседневном смысле слова – скажем, ушел из дома подышать свежим воздухом или ушел из дома в школу или в гости. Он ушел из дома, как, например, Лев Николаевич Толстой – с концами.
Что же произошло? А вот что.
Наскоро сделав уроки, что давалось легко, Владимир Семенович отправился в гости к другу и однокласснику Алику.
Собственно говоря, это не было в известном смысле походом в гости. Понятно, что если в гости – то обязательно усадят за стол, дадут чего-нибудь вкусненького и так далее и тому подобное. В данном случае никакого угощения Владимира Семеновича там не ждало. Тем более, он с Аликом и не договаривался заранее, что зайдет к нему. Так что он вполне мог и не застать Алика дома. Такое, кстати сказать, довольно часто случалось. Один мальчик направлялся к другому и в пути разминались.
Так и сегодня получилось, но дело не в этом.
Владимир Семенович вошел в подъезд, поднялся на второй этаж и собрался, было, нажать три раза на кнопку звонка (хотя квартира и была коммунальная, но звонок был общий, так что звонить нужно было каждой семье разное количество раз), но тут увидел, что дверь квартиры приоткрыта.
Такое бывало. Но, хотя дверь и была отперта, прежде чем войти, он все равно трижды нажал на звонок, чтобы предупредить Алика о своем приходе.
Обычно, не успевал звонок прозвенеть, как дверь отворялась и в проеме показывалась рослая девочка с пушистой головой и большим глазами, которые только и можно было различить в полумраке. Это была Аликина соседка по коммунальной квартире Таня.
– Здравствуй, Вова, проходи, пожалуйста, – тихо произносила девочка. – Алик дома.
На полшажка отступала, останавливалась и, продолжая, как зачарованная, смотреть на гостя, звала своего соседа по коммунальной квартире. – Алик, к тебе пришли!
Голосок у нее был слабый, словно дыхание от волнения перехватывало. При этом девочка продолжала стоять в дверях, как столб, мешая Владимиру Семеновичу перешагнуть порог.
Появлялся Алик. Он без слов отодвигал соседку точно какой-то неживой предмет в сторонку, брал Владимира Семеновича за рукав и увлекал за собой в свою комнату. Или же, если мальчики заранее договаривались погулять, сдирал с вешалки пальто, шапку, и друзья вываливались из квартиры. Таня же, точно в столбняке, продолжала стоять в коридоре.
Хотя Владимир Семенович был мальчиком (а затем юношей, молодым человеком и так далее и до сих пор таковым остается) влюбчивым и страстным именно девочка Таня никак не задевала его сердца. То есть не пробуждала в нем никаких нежных чувств. Каждый раз Владимир Семенович задавал себе вопрос: «Как так получается, что она оказывается в прихожей возле входной двери именно в тот момент, когда я звоню в дверь?» И не находил ответа. Правда, однажды его вдруг осенило: «Она же специально меня поджидает! И – о, ужас! – уж не влюблена ли она в меня?
Открытие напугало Владимира Семеновича. Сам по себе он готов был с головой броситься в любые безумные приключения, но тут в испуге остановился, столкнувшись с чужой волей. Любовь, которую он готов был искать самостоятельно, вдруг возникла перед ним в лице девочки Тани. Но сего момента для Владимира Семеновича она вообще ничего значила. Так. Пустое место. А оказывается…
Ну, ладно. Как говорится, «замнем для ясности».
Следует отметить, что все попавшие на заметку Владимиру Семеновичу события, наблюдения, диалоги, размышления, люди и так далее и тому подобное, он воспринимал как строительный материал для своей книги. Что касается девочки Тани, то он поначалу решил, что она вполне может подойти для теперешней криминальной истории. Хотя она и вспомнилась абсолютно случайно. Постольку поскольку. Девочка из коммунальной квартиры, живущая в соседней комнате со школьным другом Аликом, которого Владимир Семенович вспомнил, чтобы списать с него одного из персонажей обдумываемого романа. Что из этого получилось – известно.
Так вот, у него в какой-то момент мелькнуло в голове соображение рассмотреть Танину кандидатуру на пост главной героини обдумываемого романа. И уже в следующее мгновение эта мысль была с негодованием отвергнута.
По замыслу героиня была ничем не примечательной девушкой. То, что в нее влюблялись молодые люди, вовсе не означало, что она по сути своей достойна была подобного поклонения. Тут, скорее, все зависело от самих молодых людей. Никаким особенным темпераментом она не отличалась. Да и красота ее была какая-то невнятная. Недаром же Сергей остыл к ней, не успев возвратиться из Крыма в Москву. Да и чувство автора к ней, ярко вспыхнув, продержалось совсем недолго…
Нет, эта роль не для Тани…
Несколько слов о самой квартире, а также о доме, в котором она находилась.
Собственно говоря, для повествования описание квартиры особого значения не имеет, но все же, раз уж о ней зашла речь, можно этим воспользоваться. Владимир Семенович частенько посещал, и до сих пор посещает эту квартиру в своих воспоминаниях (или, наоборот, она наведывалась в его память), и целая гамма чувств сопровождает эти воспоминания о безвозвратно прошедшем.
Чувства не сопровождали, а наваливались всей своей горькой и одновременно сладкой тяжестью, обволакивали, заставляя сердце сжиматься. Душа освобождалась от постоянной повседневной брони и становилась легко ранимой и беззащитной.
Просто удивительно, как в такой небольшой квартире с крошечным туалетом, тесной ванной комнатой и кухней, где и двум-то людям не разойтись, помещалось столько жильцов.
Посчитаем.
В одной комнате, самой просторной, квадратной, приблизительно шестнадцати квадратных метров, жили Вовин школьный товарищ и друг Алик и его мама. Вторую комнату, размером поменьше первой, занимала еще одна неполная семья – Таня и ее мама. В третьей же комнате, самой маленькой, вытянутой как пинал, помещалась семья Вадика Шура – отец, мать и сам Вадик.