Нежное электричество

3. Кто же перерезал небу горло?

Пальцы нервно стучали по колену, пока Франческа сидела с виновато опущенной головой и тихо отвечала на вопросы директора. Она понимала, что ее халатности не было прощения. Не могла сказать ничего дельного, поскольку осознавала, что случившееся вчера – глупо. Неправдоподобно. Наверняка директор посчитал бы Франческу лгуньей, заговори она о пропаже доклада, записке и девочке с ведром воды. Она просто извинялась. Признавала ошибку и кусала губы, готовая принять наказание.

Но вскоре оказалось, что того не последует. На все извинения директор лишь качал головой из стороны в сторону, вздыхал и просил Франческу больше не относиться к важным делам с такой безответственностью. Она ведь всегда выкладывалась на максимум, так что случилось сейчас? Если бы пришла, то сумела бы обойти Миранду и отправиться на конкурс вместо нее. И Франческе не оставалось ничего, кроме как кивнуть и в очередной раз попросить прощения. Она пообещала исправиться.

Осадок остался, хотя ее и не ругали. Всеми клетками Франческа ощущала разочарование, витающее в кабинете. Ощущала и понимала, что лучше бы получила наказание, чем прощение и тяжелый вздох. Наверное, ей больше не стоило ждать приглашений на конкурсы и различные мероприятия, которые помогли бы при поступлении.

Не менее ужасным было ожидание родителями результатов. Теперь Франческа должна была написать им, что провалилась. С грохотом упала, разбив коленки и надежду окружающих. И она не могла избавиться от поедающего чувства вины. Знала, что проблема была не в человеке, что подстроил это, а в ней самой. Она не уследила за работой, не проверила ту заранее и не выучила, понадеявшись на текст и возможность подглядывать. Франческа могла не вестись на провокации, не идти в сад, но все равно сделала это. Импульсивно и бездумно.

Франческа подставила саму себя. Ей и правда стоило смириться с поражением.

Дальше вместо нее прошла Миранда. Все.

И неважно, что за Миранду могли заплатить родители.

Франческа поднялась с места, в последний раз извинилась и, тихо попрощавшись с директором, двинулась к выходу. Нужно было бежать, пока вина и стыд не захватили ее окончательно. Только бежать не получалось. Вместо этого Франческа медленно двигалась по коридору в знакомое и привычное место, надеясь отвлечься и забыться.

Помещение встретило ее запахом масляных красок, бумаги, ярким светом и несколькими стоящими в ряд холстами. Ее холст, пока что никем не тронутый, стоял посередине, в самом центре. Франческа настолько увлеклась работой, что не услышала, как открылась дверь. Не услышала шаги и голос. Подняла голову и выглянула из-за холста лишь позже. Появление Миранды было неожиданным. Так еще и со стопкой каких-то листов.

И каково же было удивление Франчески, когда оказалось, что стопка – пропавший доклад.

– Слушай, ты такая смешная. Откуда мне знать, что он делает у меня? Просто нашла и решила вернуть. Или это мой хитроумный план, милая?

– Не исключаю, – Франческа втянула воздух, свернув листы в трубочку.

Глупости. Опять эти глупости. Как доклад мог оказаться у Миранды, если она отрицала свою причастность? Наверняка забрала тот себе, спрятала под матрас, а сейчас, после провала «подруги» и своей победы, решила вернуть, чтобы унизить. Выдать себя за спасительницу, которая нашла то, в чем нуждалась Франческа.

Но она нуждалась в этом вчера.

– Забери обратно.

На лице Миранды отразился немой вопрос, стоило только Франческе протянуть ей листы.

– Мне твоя работа зачем?

– И мне больше не нужна. Делай, что хочешь. Хоть сожги, злорадствуя и наслаждаясь своей победой. Меня это уже не волнует. Забрала в первый раз, забирай и в этот.

– Господи, какое самопожертвование. Ты лишь в одном ошиблась: я ничего не брала.

– Тогда объясни, как моя работа оказалась у тебя. Еще и под матрасом, черт возьми. Там, куда бы я в жизни не полезла. «Я ничего не знаю». «Я ничего не делала», – Франческа махнула руками, пародируя Миранду и интонацию той. – А кто тогда взял мой доклад? Кто испортил мне платье? Ты буквально живешь в одной комнате со мной. Никого в комнате больше нет.

Между ними повисло молчание. Липкое, как глазированные эклеры, которыми Миранду кормил за свой счет Бастиан. Тягучее, как мед, который Франческа ложками добавляла в черный, крепкий чай. Они молчали и жгли друг друга взглядами.

– За кого ты меня принимаешь? Ты правда считаешь, что я способна на эти вещи?

– Миранда, хватит, – в тоне Франчески, прежде спокойном и ровном, начинали проявляться нотки раздражения. – Ты постоянно отрицаешь свою причастность, но подумай еще раз. Раскинь мозгами. Доступ в комнату имеем только мы. Мое платье висело в комнате. Всегда. Доклад тоже лежал в комнате. На столе. А потом исчез и как-то оказался под твоей кроватью. Ты не находишь это странным?

– Ты хочешь сказать, что я глупая, раз не понимаю таких банальных вещей?

– Это бессмысленный разговор, – махнула рукой Франческа и всунула Миранде стопку листов. Пусть забирает и идет. Все равно не признается.

Миранда, презрительно хмыкнув, резко развернулась, качнула бедрами и двинулась к двери. Она оставляла Франческу наедине с холстом и бесконечным потоком мыслей. Противных, навязчивых. В такие моменты Франческа жалела, что не могла их отключить. Не могла жить дальше, делая вид, будто ничего не произошло. Она была способна лишь на другое притворство, помогающее слиться со всеми, кто учился в этом окутанном ложью месте.

В коридорах пансиона всегда веяло холодом. Отопления на коридоры-лабиринты не хватало.

Франческа всегда считала стук каблуков, который, казалось, был слышен всем в оглушающей тишине. Раз. Два. Чужие шаги. Не ее ужасные шпильки, заставляющие ноги гудеть. Три. Четыре. Новая волна мурашек. Только на этот раз не от отсутствия отопления. Пять. Шесть. Силуэт в нескольких метрах. Черное пятно. Пятно, что шагало развязно, с перерастающей в самодовольство уверенностью. И прямо на нее.

Они будто должны были столкнуться.

Франческа будто должна была шагнуть в эту черную, всепоглощающую дыру. Хотелось сжаться, обхватить саму себя руками, чтобы хоть как-то согреться. Но она продолжала идти. С прямой осанкой, легкой походкой. Стучала каблуками, пока силуэт приближался, приобретая очертания.

Он никогда не смотрел. Всегда проходил мимо, когда они шли с Мирандой вместе. Безразличие заполняло бесконечные коридоры, когда Миранда выдавливала из себя приторную улыбку, строила глазки и кокетливо двигала одними лишь пальцами в знак приветствия. Всем своим видом он показывал равнодушие и превосходство над хрупкими чувствами. Франческа лишь отводила взгляд, не понимая Миранду и не понимая, зачем она гналась за вниманием. Считала это жалким зрелищем.

Атлантический океан. Такой же бескрайний и бесконечный, как коридор. Франческа шагнула в него неосознанно. Не успела отвернуться и встретилась с ним лицом к лицу. Посмотрел. Не просто прошел мимо, а посмотрел.

Секундное замешательство. Чужие шаги. Стук каблуков. Они разошлись. Франческа вынырнула из холодной воды, а замешательство осталось каплями на теле. Теми, что согласно физике, должны были испариться.

Пройдя еще немного, Франческа остановилась, вслушалась в удаляющиеся шаги и обомлела. Сбивающая с толку мысль. Паранойя. Она вдруг развернулась и пошла в обратную сторону.

Атлантический океан двигался в сторону кружка по рисованию. Двигался к этому просторному помещению с холстами, красками и кистями, ярким светом. Ее работами.

Он оглядывался по сторонам, сцепив ладони в замок за спиной. Заговорил сразу, как только Франческа зашла;

– Кто перерезал небу горло? – и кивнул в сторону одной из картин, что стояла в углу (Франческа убирала их все туда). Яркой, с поляной желтых подсолнухов, алым закатом и кровавыми разводами. Те тянулись вдоль неба, стекали каплями на солнечные цветы.

– Угадай, – пожала плечами Франческа, проходя дальше. Она остановилась возле него.

– Твои картины?

– Мои.

– Просто рисуешь?

– А как еще?

– На продажу.

– Нет. Я рисую для души. Да и эти не продались бы.

– Почему? – он наклонил голову к плечу с интересом. – Они оригинальны. Окровавленные пейзажи. Отличная идея.

Франческа помолчала. Не нашла слов так же, как и не находила в этом оригинальности. Вандализм. Издевательство. Не больше.

– Зачем ты пришел сюда, Б… – Франческа осеклась. – Как тебя зовут?

– Зачем?

– Что зачем?

– Имя.

Она изогнула бровь.

– Чтобы обращаться к тебе по имени. Это же… Очевидно?

В его глазах, даже на расстоянии, блеснуло недоверие. Будто Франческа была первой, кто спросил у него об имени.

– Валентайн. Меня зовут Валентайн.

– Так зачем ты пришел сюда, Валентайн?

– Мне скучно, – с ходу, без раздумий ответил он. Безразлично пожал плечами. – Гуляю по пансиону. Решил заглянуть. Посмотреть на картины. Сюда ведь всем можно, да?

Отсутствие эмоций на лице Валентайна вдруг напугало Франческу. По спине пробежал щекочущий холодок.

– Да, ты прав. Сюда можно всем.

Он кивнул.

– Как ты пришла к… Разводам на картинах? Ранам.

Но Франческа не могла сказать, что лишь исправляла испорченное.

– Не знаю, само получилось, – коротко и сбивчиво ответила она.

– Красиво рисуешь. Хотел бы, чтоб такие картины были у меня.

– Можешь забрать. Мне не жалко, – те все равно больше не радовали глаз Франчески. Картины больше не выражали спокойствия, которое она вкладывала в них.

– Просто так?

– Да.

– Ты не ценишь свою работу. Назови цену.

Повисло молчание, во время которого Валентайн внимательно разглядывал Франческу, приоткрывшую рот. Под его тяжелым взглядом становилось не по себе.

– Мне не нужны деньги, – наконец ответила она.

– Назови цену.

– Я же сказала, что мне не нужны деньги. Ты можешь забрать их просто так, если нравятся.

– Назови цену.

– Господи, тебя заело? – нахмурилась Франческа.

– Назови…

– Так, стоп, – она выставила вперед ладонь, зная, что скажет Валентайн. – Допустим, двадцать.

– Двадцать фунтов? Мало. Ты точно не ценишь свою работу.

– Сорок? – неуверенность.

– Двести.

– Сколько? – удивление отчетливо отразилось на лице. – Нет. Мне не нужно столько. Тем более, мы незнакомые друг другу люди.

– Я твой покупатель.

– Меня не покидает навязчивое ощущение, что ты просто издеваешься, Вален-тайн.

– Зачем?

– Тебе лучше знать.

– Мозг мне не грузи, – резко бросил Валентайн, чем заставил Франческу нервно сжать ладонь в кулак. – Я хочу взять те подсолнухи, – указал на картину пальцем, – и эту с кораблем. Когда дорисуешь. Если сделаешь такие же кровавые следы. За двести фунтов, – пауза. – Эта работа стоит дорого.

– Ты очень настойчивый молодой человек, Вален-тайн.

– Вечером свободна? Принесу деньги.

– Приноси.

– Тогда по рукам, – и, подойдя ближе, неспешно протянул ей ладонь.

Франческа не пожала ту.

Каждый вечер Франческу раздражал звук пилочки для ногтей.

Миранда обожала свои ногти. Каждый вечер уделяла им время, стирала покоцанный бордовый лак вонючим средством, подпиливала и красила ногти заново. Ацетон, лак и фруктово-гнилые духи смешивались в одно целое, что мешало спокойно существовать в одной комнате с ней.

Но сегодня Франческа могла лишь открыть окно. Не выйти на улицу, не прогуляться по коридору, а всего лишь открыть окно. Высунуть туда голову, прикрыть глаза и втянуть воздух, посчитав тот спасением. Она ждала. Терпеливо ждала Валентайна, все еще не веря, что продала испорченные картины, а вместе с ними – собственную боль.

В дверь постучали. Миранда подняла вопросительный взгляд, всем своим видом показывая, что никого не ждала. Не успела Франческа подняться с постели, как в комнату скользнула прохлада, а к царящим в помещении запахам прибавился еще один. Слабо различимый. Валентайн зашел в комнату, как к себе домой. Развязной походкой, с руками в карманах. Огляделся по сторонам, задержал взгляд на платье, что висело на краю дверцы шкафа. Платье, что Франческа пыталась отмыть. Звук пилочки вдруг перестал резать по ушам. Миранда выронила ее, засмотревшись на Валентайна, который не обращал на нее внимания.

– Деньги, – сухо произнес Валентайн, протягивая конверт.

Франческа спиной ощущала жгучий взгляд Миранды. Убивающий, медленно и мучительно разрывающий на части.

– Приходи за картинами завтра. Туда же, где мы встретились сегодня. В два часа. Не раньше и не позже. Я не люблю опоздания.

– Уйдешь и кинешь меня на деньги? Если опоздаю.

– Верну. Как-нибудь верну, когда в следующий раз пересечемся.

Валентайн кивнул и уже собирался развернуться, однако голос Миранды его остановил:

– Милый, не хочешь задержаться? Поговорим. Столько всего тебе расскажу…

– Кому-нибудь другому расскажи, – небрежно бросил Барлетт. Дверь закрылась, а новый аромат, смешавшийся с остальными, остался.

До чего же странно. Сегодня Валентайн Барлетт – душенька, милый, – купил у Франчески испорченные кем-то картины. Сам пришел в комнату, невозмутимо протянул конверт и также невозмутимо ушел, оставив в замешательстве и саму Франческу, и Миранду. Миранду, которая продолжала жечь «подругу» взглядом, кусала губы и до белых костяшек сжимала в руках пилочку.

4. Трудно быть богом

Не чувствуешь, ты, Валентайн. Чтобы играть Баха, нужно чувствовать. Отдаваться мелодии, отдавать всего себя игре, вкладывать в это душу и чувствовать. Слышать, а не переставлять пальцы на аккордах механическими движениями. Ты, Валентайн, не под гипнозом. К твоему виску не приставлено дуло пистолета. Играть никто не заставляет. Нужно добавить больше артистизма, больше-больше чувств. Достань их из глубин, предайся шедевру Баха, который, представляешь, можешь сыграть собственными же руками. Скрипка тебе в помощь, Валентайн. Талант и скрипка.

Да какой тут к черту талант. Нет его. Есть только заученные движениям и ноты, написанные на бумажке. Есть перетянутые, дребезжащие, будто вот-вот лопнут, струны. Настроить бы их по-новой, набраться бы для этого сил. Только сил не было, как и желания. Валентайн не хотел чувствовать Баха. Вместо этого он желал ощущать изматывающую и болезненную усталость в мышцах, бегать по полю, подтягиваться на перекладине и считать. Десять, пятнадцать, двадцать. А он стоял и играл на ненужной ему скрипке, потому что так захотел отец.

Нужно, Валентайн, нужно. Для развития. Чтоб девочкам нравилось.

Им то нравилось, а вот ему – не очень.

Хоть бы струны лопнули и избавили его от мучений. Хотя бы ненадолго. Позволили бы пойти на поле и пробежать кругов десять.

Валентайн думал обо всем, кроме скрипки, которую держал в руках.

– Отчетный концерт на носу, Валентайн, – повторяла миссис Грэнхолл.

– Помню.

– Тебе нужно отнестись к этому серьезнее.

– Знаю, – поддакивал он, создавая заинтересованность в ее словах, в разговоре.

– Ты же хороший мальчик, Валентайн. У тебя есть и талант, и потенциал. Всего лишь нужно почувствовать. Ты же играешь Баха! Расслабь руку, не напрягай так, будто собираешься кого-нибудь ударить. Понимаешь?

– Понимаю.

– Однако все равно не расслабляешь. Сделай это и все пойдет, как по маслу. Артистизм, не забывай. Эмоции. Тебе нужно передать историю через музыку. Люди должны не только услышать, но и ощутить. Давай попробуем еще раз.

– Не хочу больше.

– Валентайн, – голос миссис Грэнхолл приобрел строгую ноту. Взгляд – тоже.

– Я же сказал, что больше не хочу. Мне надоело.

– Наш урок еще не окончен. Хочешь, чтобы я рассказала родителям?

– Родителям? – язвительно переспросил Валентайн, искривив уголок губ. Не знала или делала вид? Забыла? Не хотела лишний раз напоминать? – Что они мне сделают?

Миссис Грэнхолл лишь покачала головой в осуждении, а Валентайн небрежно закинул скрипку в футляр. Он не стал забирать ее, зная, что вернется. Он всегда возвращался в этот темный и пыльный кабинет, не имея выбора и возможности бросить.

Валентайн не мог бросить многое.

Румяная и щекастая. Непонятная и неизвестная, что-то без остановки щебечущая. Валентайн стоял напротив, изучал смутно знакомые черты лица, но слушал наполовину, витая в своих мыслях. Она же – игнорировала эту незаинтересованность.

– …Мы так славно пообщались. Мне правда очень понравилось, как мы провели время вместе. Ты такой интересный. Может, сходим в буфет? Поболтаем. Знаешь, я столько всего могу тебе рассказать. Хочешь, поговорим о теориях заговора? Можем, если ты сейчас занят, встретиться вечером. Приходи ко мне. Ты слушаешь? – миловидная незнакомка похлопала глазами.

Он ведь так и не дошел до стадиона.

У него определенно были дела.

Он так и не вспомнил, кто она такая.

Наверное, булочки в буфете уже раскупили.

Он шел на стадион?

– Когда мы проводили время вместе?

 Она провела ладонью по волосам с какой-то неловкостью:

– Извини?

– Хорошо.

– Нет-нет, я… – помолчала. – Мы с тобой были вместе вчера. Ну, в моей комнате. Ночью. И я подумала, что…

– Здорово. Пока, – Валентайн лениво махнул рукой и развернулся.

Девочка же осталась стоять на месте, полная разочарования. Она думала пойти за ним и спросить, что это значит, но вовремя остановила себя. Поняла, что ничего. Его короткие ответы и беспечность поразили. Поразило то, с какой легкостью он ушел, делая вид, что видит ее впервые. И даже не обернулся.

Он обвинил во всем девочку, встретившуюся на пути и сбившую своими навязчивыми речами. Желание наматывать круги по стадиону исчезло так же быстро, как и возникло. Валентайну вдруг захотелось заняться чем-нибудь другим. Ему вдруг захотелось чего-то более увлекательного и интересного.

Засунув руки в карманы, он шел по пансиону с важным видом: расправленные плечи, гордо приподнятый подбородок, как всегда холодный и не направленный ни на кого взгляд. Походка, совмещающая в себе и уверенность, и развязность. Валентайн знал, что на него смотрели, но никогда не смотрел в ответ. Все в нем будто бы кричало, что он лучше остальных. Выше на целых несколько ступеней, потому что ответный взгляд – снисхождение. И никто его не заслуживал.

Сигаретный дым въелся в воздух. Придумывая себе занятие на оставшийся день, Валентайн выкурил две. В наглую, в школьном туалете, не боясь быть пойманным. Он курил и стряхивал пепел прямо на пол, невнимательно слушал мелькавшие разговоры, комментарии о едком запахе и предположения, что это, наверное, опять курил Барлетт.

Тишина. Разговоры. Скрип двери. Шаги. Разговоры. Тишина.

Круг продолжался до тех пор, пока Валентайн не достал из пачки третью, и в кабинку не постучали. Стук показался противным. Резанул по ушам, заставляя нахмуриться. Щелчок.

Он открыл дверь.

– Так и знал, – улыбнулся Дэниел. Он протянул Валентайну ладонь: – Привет, друг.

В ответ Дэниел получил лишь надменный взгляд, из-за чего улыбка на смуглом лице окрасилась неловкостью.

Валентайн затянулся и помолчал.

– Что надо? – резкость.

Глаза Дэниела округлились.

– Почему сразу что-то надо? Просто искал тебя. Ты вчера не вернулся, а утром я не видел тебя.

– Соскучился?

– Конечно, – и снова улыбка. На этот раз – задорная. Под взглядом Валентайна Дэниел замялся, отчего нужные слова не сразу пришли в голову. – Опять дурью маешься?

– Расслабляюсь. Не видно?

– Какие односложные ответы.

– Как наблюдательно.

– В общем… – Дэниел поправил спадающую на лоб челку. – Хочу спросить, будешь ли ты с нами вечером. Мы хотим снова посидеть. И хотим видеть с нами тебя.

– Не вы, а она, – это «она» Валентайн выговорил с каким-то особым пренебрежением. Выплюнул, не пережевывая.

И то ли сигаретный дым, то ли этот тон заставил Дэниела сморщиться.

– Мы все. А она – особенно. Думаю, так будет куда правильнее. Что думаешь, друг?

Недолгое молчание.

– Кто будет?

– Ну, как обычно. Миранда, Бастиан, Уильям и я. Тебя не хватает.

– Говоришь, Миранда хочет меня видеть?

– Думаю, что да.

– Много думаешь, – Валентайн невозмутимо потушил сигарету о стенку кабинки и кинул окурок в унитаз. – Что ж, пожалуй, сегодня и мне хочется ее увидеть.

Заняться все равно было нечем, но озвучивать это он не стал.

Валентайн не играл в покер со всеми. Ощущая навязчивые и нежеланные прикосновения Миранды, он пил сидр, который достали из заначки. Все присутствующие разговаривали и смеялись, а особенно громко смеялась Миранда. Сегодня она была активнее всех. Старалась шутить и постоянно поправляла темные локоны плавным движением. Не упускала возможности построить Валентайну глазки, на что он, как и всегда, не обращал внимания. Она прижималась щекой к его плечу, проводила по тому ладонью и сладостным шепотом называла Валентайна «милый».

Он лишь думал о том, когда это закончится. Ему не были нужны ни комплименты, ни ласковые, будто случайные прикосновения. Валентайн не хотел ощущать ее фруктово-гнилые духи, заполнившие собой пространство. Он не питал теплых чувств ни к аромату, который всегда плелся за ней глубоким шлейфом, ни к самой Миранде. Ему не были нужны эти девичьи чувства. В нем не было желания заглянуть в душу Миранды и узнать, что там таится. Больше интересовало то, что скрывалось под одеждой.

– …Да в комнате осталось. Не хочу один идти, – что осталось у Бастиана в комнате, Валентайн прослушал.

– Как так-то? – взмахнул руками Уильям. – Пошли с тобой схожу. Сейчас это нам точно пригодится. Давай, поднимайся, шрамированный, – он хлопнул друга по плечу и поправил штанину.

Теперь их осталось трое. Валентайн столкнулся взглядом с Дэниелом, который сразу после улыбнулся Миранде.

Она нарушила молчание первой:

– Может, тоже с ними сходишь? – слащаво улыбнувшись, она наклонила голову к плечу.

– Они и без меня справятся… До комнаты не дойдут что ли?

– Не в этом дело, Дэнни. Хочу поговорить с моим милым наедине.

«С моим милым». Валентайн усмехнулся. Какая глупость.

– А-а… – протянул Дэниел. – Ну раз серьезный разговор, то ладно. Не буду мешать.

Когда дверь закрылась, Валентайн повернулся к Миранде. Оглядел ее быстро, скучающе.

– Интересно, в какой момент я стал твоим.

– Это неважно, mon cher. Разве оно имеет значения? Мне кажется, что нет, – плавно пожала она плечами. – Главное, что теперь мы можем спокойно поговорить. Расскажи, как твои дела.

– Ты выгнала Дэниела из…его же комнаты, чтобы узнать, как у меня дела? – нахмурился.

– Ты не блистал разговорчивостью, когда все были в сборе. Вернее, ты не сказал ни слова. Порадуй меня теперь.

– Чем?

– Звучанием своего голоса, – Миранда коснулась его плеча кончиком пальца.

Усмешка. Пауза.

– Мне казалось, будет нечто серьезнее.

– И что же?

Валентайн не ответил. Они молча смотрели друг на друга, пока он вдруг не двинулся ближе и не коснулся ее подбородка. Кончики пальцев сжались на нем, приподнимая. Миранда приоткрыла губы с тихим, почти бесшумным вздохом.