- -
- 100%
- +
Тишина этих моментов благоговела перед Акирой, единственной способной низводить благородную магию в рутину приготовления напитка. Мы, манэко, могли только замирать в восхищенном трансе и учиться вбирать малейшие оттенки этой ритуальной феерии.
Но даже вживаясь в лучшие творения чайного дела, не следовало упиваться фантазиями о достижении такого мастерства. За одну попытку расслабиться или проявить самонадеянность Акира не преминет сурово призвать к порядку и вновь усадить за муштру повторений механических действий вплоть до полного бессмыслия. Горе тому, кто посмел бы усомниться в ее авторитете!
Славная Акира отродясь не знала ни утехи, ни жалости: крупные седые пряди драгоценным узором оплетали ее скулы, а грозный взгляд блуждал в безбрежных далях, где покоились лишь высшие канонические догмы. И если ей чудилось мельчайшее пренебрежение учениц к ее наукам, то грациозные черты вдруг озарялись нелюдским гневом, во взгляде вспыхивали раскаленные угли неистовства, а речи обретали злую остроту.
В такие минуты мы под ее яростным напором чувствовали себя робкой дичью, вновь и вновь стремящейся ускользнуть от владыки катастрофы. С ужасом взирали мы на эту внезапную трансформацию кроткой наставницы в безжалостного надзирателя, перед коим нам недоставало сил оправдаться.
– Доколе будете вы упорствовать в варварских замашках своего детского невежества?! – вскипала гневом эта хрупкая, изящная женщина-эскулап, в муках практикующая свои науки. – Вы упрямо пребываете в простецком отупении, будто стадо овец в выгребной яме бедности! Даже тысяча ударов бича не вдолбит в вас жалких простолюдинок правил почтительности и хороших манер!
В такие роковые для нас ситуации обнажалась вся сурдиница Акириного жизненного таланта. Она без устали наносила нам удары бамбуковой хлыстовиной, пока с наших ладоней не сочилась росинками кровь, смешиваясь с ожесточенными порывами рыданий. Порой казалось, что издевательства мучительницы будут продолжаться до полного умертвления телес. Но как только мы опускались в ярость безысходности и проникались суеверным ужасом, гнев мадам внезапно утихал.
Она откладывала в сторону инструменты телесного наказания и, молча возвращаясь в свое обычное состояние безмятежности, легким кивком приказывала нам приступать к дальнейшим изнуряющим занятиям у расписных ширм. Так, после очередного экзекуторского испытания, деспотизм вновь сменялся авторитарным милосердием.
До последнего часа нас держали в палатах беспрерывных тренировок, пока каждый жест и поступок не впитывался в каждую клетку тела до мелочей. По ночам мы почти мгновенно проваливались в беспамятство. Едва прикоснувшись головами к жестким матрацам, мы возвращаясь в муторный сон к изможденным дриадам из царства грез.
Но даже обессилев от дневной работы, я почему-то не уставала восхищаться сдержанной властью Акириного рассудка, которая, словно вспышки секретного кода, даровала выстраданному шедевру ее вечных усилий некую магическую животворную искру, которая передается не с помощью банальных поучений, а только лишь напрямую – из сердца в сердце.
От ее фигуры веяло неумолимостью движений, всякий раз ввергавших в трепет моею детскую душу. Да, это была наставница чрезвычайной жестокости и требовательности. Но за ее благородной суровостью проглядывала подлинная мудрость непревзойденной наставницы, таинственно влекшая нас вслед за ее сановитым примером. Через призму ее преданности искусству, я как бы прозревала горние перспективы духовного совершенства и постигала философию древних как непоколебимое предзаконие.
Наставления Акиры наполнялись для меня сокровеннейшим священным духом, и в эти мгновения я молилась, чтобы никакая досада не затуманила взор моей души, пока она восторгалась этим выражением высшего авторитета.
Посреди этой безостановочной круговерти уроков и наставлений, лишь в обществе подружки Окику мне выпадали краткие передышки для отдыха телом и душой.
В жизни манэко редко выдавались свободные мгновения, когда дозволялось спастись бегством от бдительного ока мадам Акиры и ее бесчисленных помощниц-надзирательниц. Но Окику была истинной мастерицей в искусстве эфемерных исчезновений. Она втайне приводила меня в укромные места нашей гейшеобители, в которых можно было отдышаться от изнурительного ритуального балета.
Запомнился мне один из таких уголков за раздвижными бумажными панелями. Его обрамляли ряды резных деревянных перегородок и живописных ширм, на которых мастера кисти изобразили дикие горные реки, изменчивые моря водорослей и цветущие сады камелий, уводящие за горизонты гряд своими ветвями и ручьями.
Томная импрессия миниатюрных прудов с их маленькими обитателями, будоражила воображение ребяческими грезами. Казалось, будто цветы, фонтанчики и чаши с рыбками были созданы только для того, чтобы внушать благоговение перед красой природы и укреплять детскую фантазию ее хрупкими воплощениями.
Но самым притягательным было крошечное озерцо в центре двора, малым изогнутым мостиком связанное с берегами. В эти клочки душевного отдыха, прожитые словно в параллельной реальности, впечатляла удивительная осмысленность всего окружающего антуража.
В такие часы все очарование окружающего таинственного мирка принадлежало только нам с Окику. Здесь мы были вольны дышать полной грудью и резвиться как вздумается, освобожденные от оков невыносимого этикета и порядков, заведенных в чайном доме. Подружка нередко даже позволяла себе бегать босиком по краю причудливого водоема, ради лукавого развлечения рискуя сбиться с опрятной поступи девицы на выданье, столь жестоко навязываемой Акирой-сан.
Когда Окику вот так вдруг забывалась и давала волю шалостям детства, во мне против воли поднималась та самая восторженная дрожь, что всякий раз настигала при виде безукоризненных этикетных церемоний Акиры. Проказливый задор моей закадычной подруги приоткрывал передо мной новые духовные глубины, к которым я стремилась приложить все силы своей неокрепшей души.
И хотя Окику обычно держалась надменно, брезгливо сжимая губки и пряча чувства под маской царственной безучастности, в уединенных встречах между нами неизменно проглядывала щемящая нотка доверительности. Вдвоем, за пределами строгого ока командирш, мне не требовалось носить маски невозмутимой ученицы – вместе с нею я могла показывать свои истинные эмоции, делиться потаенными детскими огорчениями и тайными грезами.
В эти интимные моменты Окику не кичилась воспитанием гейши, каким была напичкана по самое ненавистное. Более того, временами ее самоуверенная замкнутость абсолютно растворялась. Умильная озорная улыбка вскипала на лице подруги, озаряя его таким родным и теплым светом, что я невольно забывала про жестокие порядки обители.
Глядя на нее в такие минуты, я поражалась, как может юное создание столь уверенно держаться под гнетом нечеловеческих требований, не теряя индивидуальности и не закоснев в рабском фанатизме. Тогда с нескрываемым восхищением я ловила каждый ее жест, каждый изгиб бровей и взмах ресниц, запоминая это выражение доброты и обезоруживающего простодушия. Одно только воспоминание об этих лучезарных зарницах милости помогало мне не сломаться под градом изнурительных экзерсисов мадам Акиры.
Вскоре молчаливые посиделки перетекали в полушепотные разговоры о наших сожалениях и видениях грядущего. Окику, кичась потугами превзойти обитательниц чайных домов, временами небрежно роняла фразы о намерениях вырваться из золоченой неволи раз и навсегда. Она отнюдь не грезила незавидной долей гейш в почете, ибо в ее систему убеждений почему-то не вписывался перспективный лоск привилегированной профессии.
Бывало, размечтавшись в этих порывах, юная фрейлина сбрасывала с себя одеяния, совершая ритуал разоблачения телесной тюрьмы. В таких поступках запоздалая детская наивность причудливо переплеталась с робкими всплесками бунтарства. Клочья цветных шелков разлетались из рук Окику во все стороны, как безмолвные призывы о помощи, пока она стояла небрежно-вольной, застенчиво сутулясь в ожидании моей реакции.
Не смея возвысить голос, я с опаской взирала на эти артистические жесты сопротивления. Хотя сердцем я разделяла стремления подруги к свободе, но разум мой был наполнен страхом перед возмездием строгой мадам. Я боялась лишь усугубить свою и без того незавидную участь в обители. Поэтому я никогда не решалась на подобные смелые поступки, а лишь кивала головой и одобряющее заключала Окику в дружеские объятия.
Мне доводилось порой замечать в этих пререканиях отчаяния ее настоящее лицо: настороженное, негодующее, дерзкое, алчное к любым проявлениям жизни. С жаром она живописала свои мечты о большой независимой жизни за стенами резиденции гейш. В те мгновения ее темные глаза вспыхивали задором юной наездницы, рвущейся на поля сражений. Тонкие губы отважно кривились, предвкушая новые горизонты.
– Я живу как узница, моя милая Мико, – роняла напоследок Окику, обретая былое наигранное бесстрастие. – Здесь цветы неподвластны солнцу и медленно отцветают, а я с каждым днем все дальше от истинной природы жизни. Как же смогу я выдержать эту пытку властью минут убийственного безвременья?..
Я была не в силах ответить что-либо вразумительное на эти трагические вопрошания. Вместо слов утешения из уст моих вырывались лишь долгие вздохи смятенных чувств.
В таких потрясенных молчаниях мы разделяли друг с другом горькую участь пленниц «Сада изобилия». И глядя в эти мгновения на решительный профиль подруги, сурово очерченный в контражуре закатных лучей, я все больше утверждалась в мысли, что мои опасения были столь же бездонными. В финальных отблесках мне уже мерещились неизбежные знамения ее будущего рокового сопротивления системе.
Глава 6. Искусство остроумной беседы
Годы ученичества в «Саду изобилия» продолжали свой бесконечный виток. Безжалостная муштра под началом Акиры поглощала все мои дневные и ночные часы, превращая меня в послушный сосуд для вмещения классических творений айнов4.
Погруженная в эту безумную круговерть постижения увлекательных обрядов и премудростей, я временами забывалась в своем деревенском происхождении, как будто родилась в самих недрах аристократического сословия гейш. Навыки утонченного красноречия, тонкое владение нюансами мимики и телодвижений с каждым разом все больше отдаляли меня от изначальной дикарской природы.
Однако внезапные встречи с родными выбивали из этого самовосприятия и заново обнажали истоки моего воистину гадкого утенка. В краткие визиты домочадцев в обитель я воочию убеждалась в пропасти, отныне разделяющей меня и прежних близких.
После томительных ожиданий в комнатах для свиданий, исписанных благородными стихами и пропитанных ароматным дымом курильниц, наконец приходил черед встретиться с моими дорогими. Как только вереница сгорбленных крестьянских силуэтов просачивалась в приоткрытую створку, на их потрепанных лицах начинало проступать смущенное оцепенение и тень нескрываемой боязни.
Вот отец мой, некогда такой могучий, упадает в растерянном поклоне навзничь перед моими ступнями. Его узловатые кулаки неуверенно озираются в поисках приюта для растопыренных мозолистых пальцев. Я лишь жестом подаю знак, что он может преклонить колени в благоговейной позе.
За спиной старика маячит пригорбок сутулой спины матушки. На ее заплаканных глазах мерцают мутные росинки. Как-то странно кривятся в полуулыбке ее бескровные губы, будто пытаясь выразить то благодарность, то суеверный ужас перед моей новой ролью. После недолгих сетований о здравии, она повисает в немом оцепенении, покорно склонив поредевшую головку. Таковы были эти неудобные встречи с моими бывшими кровными.
Но как только я открывала уста для ответной фразы, настороженная тишина в помещении обрывалась. Выверенные модуляции голоса изящно перепадали от грудного бархата к заоблачным высотам прозрачного колоратурного стекла, бесконечно меняя ритмы и краски вдали и вблизи.
На фоне этой речитативной феерии гортанные оклики пришельцев из отчего дома обретали природный вид чудовищного хрипения. Лишенные должной школы, доморощенные простецы походили на воинство глухонемых изгоев, заблудившихся в мироздании ворожбы и заклинаний.
В такие минуты меня посещало царственное чувство превосходства над их убожеством. Порою мне даже хотелось заговорить со взмахами и позами танцовщицы в синтоистском храме, чтобы дополнительно растеребить в их сознании чувство собственной неотесанности. Но выдержка ученицы Акиры-сан все же удерживала меня от подобных жестов, так как они разили бы грубостью.
Вместо того я с деланным терпением принималась вести изысканную беседу о премудростях поэзии, философских трактатах или, на худой конец, курировать их в азах хороших манер по городскому этикету. Родные внимали мне с неизменным священным трепетом, нескрываемо напряженные и скованные в движениях.
Вслушиваясь в мои наставления, отец и мать едва заметно кивали, отчего рассыпались пыльцой перхоть и труха их дряхлых лбов. Отцово мощное тело бугрилось под тяжестью моих затейливых фраз. Скуластое крестьянское лицо его морщилось, силясь уловить мой экзистенциальный сказ.
– …Ведь ваша нога не должна тяжело выпирать вперед, – могла начать я обычный вящий урок. – Смотрите, вот так акцентируется грация, когда ты высоко выгибаешь шпоры и тихонько ставишь ногу на рейку…
И я медленно, торжественно повторяла для них пройденные мудреные шаги, один за другим высвечивая высокородный шарм в каждом своем дугообразном па.
Затем моя речь могла плавно перетекать в новое русло – пересказ памятников хайку или ракусю5 из творений древних мастеров. Длинными чарующими порциями я разливала в простецких ушах волны восторга, доселе сокрытые в догмах великих недоступных трактатов. Это были моменты поистине равновеликой радости – открывать непосвященным доступ в запретные края художественных форм и в то же время испытывать собственное превосходство в мудрости слова.
Вскоре после подобных душевных эпопей лики папеньки и маменьки обретали притупленное выражение – точно они плескались в омуте горних сфер, дремотно сонные и растерянные от всей этой свысока преподнесенной премудрости.
Братцы же, напротив, от подобных нравоучений терялись в открытую. Дремучие деревенские чадо из племени айнов! В них, тупиц, не влазили даже азы утонченных обычаев. Отважиться им на молвь по правилам изящной казуистики было равносильно подвигу прохождения семи огненных пропастей самурайской империи.
Тем не менее я старательно выделывала перед ними преогромнейшие рулады и выкрутасы голосовыми связками, прилагая немалое актерское мастерство. Парни недоуменно хлопали глазами, лишь флегматически кивая в притворном согласии с любой чепухой, вырвавшейся на свободу из моего курса речитативов. Пытаясь сохранить подобие смекалки, братовья жевали закорючки обрывков байки, которую и забывали через вдох-другой.
В печальные промежутки апатичного молчания мои родичи окончательно впадали в скуку, отчаянно коробясь от снобистских виршей их не по годам премудрого учителя. Тогда они просто обвисали на циновках, как кисло-квашеные поганки, воздевая к небесам чадящие блюдца опухших глаз. Нетрудно было догадаться, что мощные волны моих хитросплетений разбивались о недвижные грани их затурканных черепов.
Беспросветный примитивизм мирков простаков был поистине пагубен для мира словесной игры, для утонченной диалектики, в коей я так вольно резвилась благодаря сполна испитым урокам манеры гейш. Манерность моей речи ввергала родственников в смятение и немую тоску. С каждым разом я все неуклонней возносила себя над ними.
Наплевав в итоге на долг приличия, моя домашняя родня неминуемо отправлялась в обратный путь, густо благодаря меня за неоценимую милость аудиенции. Впрочем, даже сплевывая облегченные возгласы меж деревень, они ничуть не проникались итогами моих красноречивых уроков. Всё в них оставалось прежним, по-коровьи тупым и непросвещенным.
И чем дальше увеличивалась вселенная моей книжной мудрости, поданной в утонченных ризах красноречия, тем трагически огромней становился разрыв между нашими жизненными устоями. После очередного визита неотесанных и невежественных родичей, я убеждалась в горькой правде о реке времен, оттолкнувшей меня от родного тепла на темную для него сторону знаний.
С каждым месяцем эти свидания с родней становились все более бесцельными и печальными. Мы, точно жители из разных далеких стран, все чаще проводили встречи молча, раболепно созерцая друг друга под сводами пагоды. И если первое время эти визиты были долгожданным просветом к родному пепелищу души, то к концу первого года такие передышки стали напоминать череду встреч с посторонними людьми.
Наконец, мои дорогие поумнели настолько, что больше не стремились меня навещать. О чем я едва ли сожалела – ведь над моим естеством вполне довлел мир премудрых канонов и философий зацвета сакуры. Круг моей новой жизни был окончательно замкнут вокруг невидимой цитадели «Сада изобилия» и сосредоточен внутри ее резных ажурных стен.
Глава 7. Переход в майко
Как мимолетна юность и безоблачны ее дни! Кажется, лишь вчера я вступала в этот изысканный омут женского искусства гейш. А вот уже отзвенели первые мои пятнадцать вёсен, и пробил торжественный час посвящения в новую, более взрослую ипостась.
В тот судьбоносный день, едва проглянув из опочивальни на молочный прибой внешнего мира, я с радостным трепетом узрела, как двор обители уже пестрел разноцветными лепестками приготовляемого святилища. Служанки сбивались с ног, устилая тропинки узорами из крошечных майских лепестков – для моего же грядущего обряда вступления в цвет возраста.
В полном трепете от того, что после стольких лет обучения ждет меня окончательное посвящение в майко6, я долго совершала омовения и плела волосы в сложнейшие косы. Затем меня препроводили в опочивальню духов, где сэнсэй Акира со всей бесстрастностью равнодушной жрицы начала полагающиеся церемонии.
Впервые за все время обучения мне позволили обнажить свою плоть перед алтарем и фигурками святых. Полностью разоблачившись под бесстрастным оком наставницы, я, стоя на коленях, превратилась в послушную глину для ее творческих рук. Акира принялась старательно вымывать меня из родимчиков и покрывать ритуальными белилами самурайских жен.
Все это время не смел прозвучать ни единый звук из моих уст. В полном безмолвии, как невеста перед брачным ложем, я должна была принимать на себя каждый завиток румян и перламутрового сиянья, накладываемых изощренными ладонями Акиры-сан. Завершив декорирование моего алебастрового стана, мадам облачила меня в свежайшие муслиновые одеяния, благоухающие цветами сливы и орхидеи. В этот момент я уже всецело обрела верный облик натруженной японской дамы.
После бессловесных трудов преображения, на смену безропотному терпению пришел черед древних оберегов. В сумрачном полумраке пустой беседки меня заставили неподвижно вкушать парения благоуханных можжевельников в тазу и ритмично вслушиваться в отзвуки молитвенных гонгов.
Это был чудесный миг обретения истинного внутреннего зрения. Впервые я ощутила себя сродни сказочному нефриту, ценнейшей утвари царских палат – такова была незапятнанность и цельность моего нынешнего бытия. Из кометной россыпи собственных помыслов я черпала новые глубины уверенности, осознавая всей своей сутью, каким бледным фарфором спокойствия и хрупкости предстояло мне отныне быть перед миром.
И вот под заунывный вой сиплых флейт я была выведена на высокую огороженную галерею к пиршеству богов в почетной свите моих столь же юных и прекрасных подружек. Поочередно покручиваясь вокруг высоченных сакральных свеч, они одна за другой приветствовали мое возведение в сан майко под заливистые трели бессловесных гимнов.
Сопровождаемая бесстрастными лицами гейш, я присоединилась к медленному хороводу девиц, неспешно и смиренно ступая около них с опущенными веками. Ритуальное шествие завершалось изображением мистического возрождения через затяжной прыжок сквозь огненную арку. Яркие всполохи костра очистительно опалили меня, когда я с бесстрастным видом проследовала за остальными новообращенными адептками через пламя к новой жизни.
В оглушающем реве барабанов тайко и всплесков поющих чаш дайкин очутилась я перед главным алтарем в центре святилища. Там сидели некие пожилые и очень важные на вид дамы, которых мне прежде не доводилось видеть.
От их нездешнего взора исходила аура высшего духовного авторитета. Пред ними служащие монахини раскладывали мистические дары и выстраивали редкостные курильницы с волшебным дымом, который душистыми язычками скользил по угольно-черным изваяниям старца-аскета Эйаку.
Повергшись плашмя долу, я предстала перед взрослым советом сословия гейш. И тогда вперед выступила новая для меня наставница – древняя дама Изэнэми, знаменитая специалистка в ремеслах гейши. А еще была эта великая мадам знатоком древнего запретного целительства, производимого с помощью колдовских обрядов и пахучих дорогих трав, произрастающих в далеких нездешних краях. Забегая вперед, скажу, что владение этой скрытой наукой ох как сильно помогло мне в моей дальнейшей, полной приключений, жизни.
Но пока мне казалось, что заезженное даже не годами, а столетиями, лицо старухи обладало устрашающе-одухотворенной мощью самого бессмертия. Суровый, но не лишенный достоинства профиль напоминал шершавый мхом древесный ствол, по коре которого бродили зигзаги чудных символов.
В тот торжественный момент мадам Изэнэми приняла меня под крыло своего высочайшего нравственного совершенства, осыпая улыбкой прощальной дерзости мою глупую юность. С неизбывным уважением я припала устами к скрипучим ручищам старой гейши – и в моей чистой ученической душе осталось лишь спокойное, созданное истово-бесстрастным выражением ее лица.
Позже возле меня уже собралось целое сонмище юных подружек-красавиц, и неуклюже терся взявшийся невесть откуда целый выводок разномастных визгливых ребят-прислужников. Все мы, бывшие воспитанницы и арфистки обители, приступили к исполнению старейших гимнов разноцветными подголосками в честь важного события.
От этого густого полифонического амбре давно позабытое чувство детской сказочной эйфории скоропостижно завладело моим сознанием. Я улыбалась в едином порыве с другими девицами. В унисон с их испытанными интонациями я вдруг забыла обо всех перенесенных невзгодах, скорбях и страданиях минувших нескольких лет. Вместо болезненных воспоминаний во мне самопроизвольно всплывала лишь душераздирающая гамма восторга, жизнелюбия и девственного удовлетворения от столь радостного, торжественно-величавого обретения своей настоящей женской силы.
Когда же церемония постепенно сошла на убыль и последняя напевная трель умолкла за порогом святилища, я очнулась уже подле моей древней учительницы. Изэнэми без лишних ревербераций молча отправила меня с новоиспеченными подругами дальше следовать ее неукоснительным указаниям.
Одна из моих новых помощниц препроводила меня в комнатушку, где я поспешила облачиться в майко. Форма знаменитых платьев томэсодэ7 в узорах из китайского шелка сразу придала мне солидности и женственности. Эти невесомые облегающие дорогие ткани идеально оттеняли цветущий румянец моих юных ланит и подчеркивали болезненную худобу изящной статуры.
Хрупкие мои ступни вместе с тем излишне украсились неуклюжей деревянной подставой для надлежащего фасона майко. Переставляя ими путано, заковыляла я, волоча изнурительный хвост душистых тканей, повинуясь велениям новой строгой хозяйки. Прочие служанки испытующее меня осматривали на предмет неловкостей, которых я из последних сил старалась избежать.
Здесь, среди облаков аромата, я должна была спокойно усвоить и безвозмездно принять первые уроки жизненного опыта будущей дарительницы любви. Изэнэми величаво восседала на отдельном постаменте, извергая сухие вздохи из трубок и медленно выдыхая вместе с ними дымные тучки трактатов и новелл. Вслед за ней я неспешно впитывала в себя восточную метафизику гейшизма всеми своими душевными чакрами. Мои новые помощницы-манэко окружали меня, время от времени услаждая деликатным обрызгиванием благоухающих водиц.
В последующие несколько финальных лет моего наставления в хитроумный процесс замысловатой выучки была вплетена каждая отдельная клетка моего существа. Под строгим крылом мадам я постигала и накапливала в себе все доступные достижения метафизического знания древней культуры – от Асуки8 до наших дней. Я попеременно с утренней зари и до забрезжения предзакатов долбила все тончайшие нюансы танцевального мастерства и музыкальной просодии, технические навыки работы с льняными холстами и украшения лаком, инструментальной игры, основанной на принципах многозвучной гармонии, сложные методики проведения ароматических ритуалов и окуриваний, а также многопредметный театральный арсенал вплоть до лжеакробатики и завораживающей дрожи кукол-марионеток.