Голод к луне

Глава 1. Мальчик, который грыз небо

Его звали Лёнька, но бабка, единственная, кто его понимала, звала его Месяцем. И не потому, что он был круглолицый или ночной – он был самым обычным двенадцатилетним пацаном с вечно разбитыми коленками. А потому, что с трёх лет он пытался съесть луну.

Сначала это были просто вытянутые к ночному окну ручонки и недовольное мычание. Потом – тихие, настойчивые просьбы: «Дай. Дай луну». В десять лет он соорудил из бамбуковой удочки деда и сачка для бабочек нечто вроде ловушки, которую высовывал в форточку каждое полнолуние. А сейчас, в душную июльскую ночь, он сидел на коньке старого, скрипящего сарая с жестяной кружкой в одной руке и солью в другой.

Он не был сумасшедшим. Он был голодным. Такой голод, который не утоляли бабкины пироги или украденный со стола борщ. Это был зуд в костях, лёгкая дрожь в кончиках пальцев, которая усиливалась, как только на небе появлялся тот самый бледно-золотой серп или шар. Луна была для него не космическим телом, а… пирогом. Огромным, недосягаемым, висящим в буфете неба. И он знал её вкус. Он клялся бабке, что знает. Он говорил, что он холодная, как самый первый сливочный леденец, тающая, оставляющая на языке вкус пыльных дорог, старого серебра и тишины. Настоящей, бездонной тишины.

Бабка не смеялась. Она смотрела на него своими, как маслины, глубокими глазами, крестила исподлобья и шептала что-то на своём, полузабытом языке. А потом дала ему ту самую жестяную кружку – старую, с выцветшим вензелем.

– Лови, – сказала она. – Не луну. Лунный свет. Поймаешь свет – подступишь ближе к тесту.

И он ловил. Выставлял кружку на подоконник, и в полнолуние, если не шевелить её час, на дне оседала тончайшая, почти невидимая россыпь, похожая на иней. Он слизывал её кончиком языка. И голод на время отступал, сменяясь странной, всепонимающей грустью. Он видел сны, которые не были его снами. Города из пепла и теней. Зверей, бегущих по небу. Старую женщину, ткущую что-то на бесконечном станке.

В ту ночь на сарае он решил пойти дальше. Он насыпал в кружку соль – бабка говорила, соль консервирует души, может, и лунный свет удержит крепче? – и, затаив дыхание, подставил её под серебристый поток.

И случилось то, чего не было никогда.

Свет не просто осел на дне. Он загустел. Заполнил кружку до краёв жидким, сияющим, тягучим, как мёд, веществом. Оно светилось изнутри ровным, холодным сиянием. Лёнька ахнул. Голод прорвался сквозь все преграды и ударил в слюнные железы так, что свело челюсть. Он больше не думал.

Он поднёс кружку к губам и сделал большой, жадный глоток.

Мир взорвался.

Не звуком, а светом. Белая, пронзительная, всесокрушающая тишина ворвалась в него через рот, разлилась по жилам, выжгла всё внутри. Он не чувствовал тела. Он был каплей в океане звёзд, пылинкой в кольцах Сатурна, тлеющим угольком в пепле угасшей сверхновой. Он видел всё. Рождение галактик и ржавление гвоздя в стенке его сарая. Свой первый крик и тихий шелест крыльев моли, которая умрёт через три дня.

А потом голос.

Не звук, а вибрация самой ткани ночи, огромная и древняя:

«ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ДИТЯ. ТЫ ВКУСИЛ ИЗ ИСТОЧНИКА. ТЕПЕРЬ ТЫ ПРИНАДЛЕЖИШЬ ДОРОГЕ».

Лёньку вырвало. Но не остатками ужина, а тем самым сияющим мёдом, который, падая на тёмную древесину крыши, не растекался, а собирался в шарик и медленно, против всех законов, покатился к краю, а затем упал вниз, в лопухи.

Очнулся он в своей кровати. Во рту был вкус меди и пустоты. В окно светила обычная луна, будто ничего и не было. Но было. Всё изменилось. Теперь он не просто хотел луну. Он знал её вкус. И он знал, что это был только первый глоток. И что голос говорил правду – он теперь был на какой-то Дороге.

Он повернул голову и увидел в дверном проёме бабку. Она стояла, закутавшись в старый платок, и смотрела на него не с укором, а с глубочайшей печалью. В её руках блестело что-то металлическое и острое.

– Всё, – тихо сказала она. – Тронул. Теперь они придут.

– Кто? – прошептал Лёнька, и его собственный голос показался ему чужим.

– Те, кто тоже голодны. Те, кто сторожат этот буфет, – бабка сделала шаг в комнату, и Лёнька увидел, что в её руке не нож, а большая, причудливая старинная прялка. Остриё было похоже на веретено. – Они почуяли твой укус. Теперь тебе нужно доесть её, внучек. До конца. Или они съедят тебя. И свет, что ты носишь теперь внутри.

Она протянула ему прялку. Металл был холодным, как космос.

– Это не для пряжи. Это для того, чтобы спуститься с неба. Или подняться к нему. Зависит от точки зрения.

За окном, в тени старой ивы, что-то шевельнулось. Не ветром. Что-то большое, бесшумное и очень внимательное. Воздух наполнился запахом влажной земли, старого железа и… да, лунного света.

Дорога началась.

Глава 2. Прялка и пыль дорог

Прялка в руках Лёньки оказалась нестерпимо тяжелой. Не физически – он вполне мог её удержать. Тяжелой было её молчание. Металл, холодный и живой одновременно, словно вбирал в себя тепло комнаты и отдавал обратно лишь ледяную, тонкую дрожь – ту самую «костную дрожь», но теперь она исходила не от Луны за окном, а от этого странного инструмента.

– Что с ней делать? – спросил он, не отрывая глаз от тени под ивой. Тень шевельнулась снова. Казалось, она длиннее, чем должна была быть.

– Прясть, – ответила бабка просто, подойдя к окну и резким движением захлопнув ставни. Дерево глухо стукнуло, отсекая лунный свет. В комнате остался только тусклый свет ночника в виде церковной свечи. – Прясть путь. Пока они не вошли в дом. Дом ещё держит, но ворота уже дрожат.

Она говорила загадками, но Лёнька вдруг понял каждое слово. «Держит» – это старые стены, пропитанные запахом сушеных трав, воска и бесчисленных «отчитываний», которые бабка шептала по ночам. «Ворота» – это не калитка в заборе, а порог, окна, зеркала. Места, где мир истончается. И они действительно дрожали: край комода смутно двоился в полумраке, будто его отражение в воде.

– Что прясть? У меня нет ни шерсти, ни…

– У тебя есть голод, – перебила бабка. – И есть дорога, начало которой ты только что откусил. Вот и сучи нить. Из своего желания. Из своей тоски по тому вкусу.

Она взяла его руку с прялкой, обхватила своими сухими, шершавыми пальцами и сделала первое вращательное движение. Веретено завертелось с тихим, неземным жужжанием, похожим на полёт шмеля в пустой банке.

И Лёнька увидел. Из кончика прялки, из того самого острого наконечника, потянулась тончайшая светящаяся нить. Она была не из воздуха. Она вытягивалась прямо из его груди, из той самой пустоты, которая горела после глотка лунного мёда. Нить была холодной и серебристой, и её появление было одновременно мучительным и блаженным, как вскрытие нарыва.

– Веди, – прошептала бабка. – Веди её. Не дай порваться.

Жужжание нарастало. Нить уплотнялась, наматываясь на веретено, и с каждым витком Лёньке в голову приходили обрывки… не мыслей. Картинок. Ощущений.

Мокрый камень под ногой. Запах перепревших яблок в погребе, который глубже, чем должен быть. Звук шагов не в такт своему сердцебиению. Зеркало в темноте, отражающее не комнату, а длинный коридор.

Он понял. Это была карта. Пряжа из его собственной судьбы, вытянутая наружу. Дорога, которую ему предстояло пройти.

Внезапно ставни снаружи громко хлопнули, будто по ним ударили лапой. Бабка вздрогнула.

– Быстрее. Они уже здесь. На пороге иного. Им нужен твой свет. Он для них – как мед для огня. Погаснешь – и они сожгут тебя дотла, чтобы высосать пепел.

Лёнька, заливаясь холодным потом, крутил прялку быстрее. Комната наполнилась серебристым светом от растущего на веретене клубка. Тени от мебели ожили, отползая в углы, будто боясь его. А снаружи послышалось скобление. Точно кто-то больной и терпеливый скребётся длинным ногтем по стене, метр за метром, подбираясь к окну.

– Готово? – спросила бабка, глядя на почти заполненное светящейся нитью веретено.

– Куда… куда мне идти?

– Туда, куда нить поведёт. Первая остановка всегда рядом. Там, где мир протёрся до дыр. Смотри.

Бабка резко дёрнула нить у основания веретена. Она оборвалась с тихим звеном, и весь клубок взлетел, превратившись в мерцающий шар, и рванулся к старому, треснувшему зеркалу в углу – тому самому, в котором Лёнька в детстве разглядывал свои веснушки. Шар ударился в поверхность, и стекло не треснуло, а размягчилось, превратившись в плёнку ртутной воды.

– Входи, – толкнула бабка его в спину. – Пока зеркало не вспомнило, что оно стекло.

Скобление за окном перешло в настойчивый скрежет. Дверь в сени слегка затрещала по косяку.

Лёнька, не помня себя, шагнул вперёд – не к зеркалу, а сквозь него. Ощущение было как погружение в ледяной ручей. Миг темноты, резкий запах статики и сырости.

Он очутился в коридоре. Но это был не коридор его дома. Стены были обиты тёмной, потёртой тканью, а с потолка свисала единственная тусклая лампочка в жестяном абажуре, раскачивающаяся от сквозняка, которого не было. В воздухе висела пыль, но она не кружилась. Она зависла в воздухе, как будто кто-то нажал паузу. На полу лежала та самая прялка, а рядом – клубок светящейся нити, один конец которого всё ещё был прикреплён к его груди, а другой уходил вглубь коридора, в непроглядную темноту.

Он обернулся. Там, где должен был быть выход, висело то же самое зеркало, но теперь оно отражало не его комнату, а иную – пустую, запылённую, с призрачными силуэтами мебели под простынями. И в этом отражении у самого стекла, медленно проводя по нему чем-то тёмным и длинным, стояла фигура. Безликая, вытянутая, состоящая из сгустившейся тени и того самого запаха влажной земли и старого железа.

Сторож.

Он был здесь. По эту сторону.

Клубок у ног Лёньки дёрнулся и покатился по полу в темноту, разматываясь. Путь был проложен. Бежать было некуда, кроме как вперёд.

Лёнька поднял прялку, сжал её, как оружие (а может, это и было оружие?), и сделал шаг навстречу пыли замершего времени. Он должен был дойти. Он должен был найти следующую точку. Следующий глоток.

Чтобы насытить голод. Или чтобы голод окончательно съел его.

Глава 3. Коридор просачивающегося времени

Коридор был бесконечным. Или таким казалось. Шаги Лёньки глухо отдавались в рыхлой тишине, будто его окружал не строительный материал, а спрессованный войлок веков. Воздух был неподвижным и густым, им было тяжело дышать. Застывшая пыль кололась в ноздрях, каждый кристаллик – острый и безвременный.

Клубок катился перед ним, его серебристый свет боролся с удушающим полумраком, отбрасывая прыгающие тени. Эти тени были неправильными. Они тянулись не от лампы, а от самого Лёньки, от прялки в его руке, и изгибались под неестественными углами, будто пытались оторваться и уползти в сторону.

Он не решался оборачиваться. Чувство, что за спиной, в десяти шагах, стоит та самая вытянутая фигура и просто наблюдает, было острее любого звука. Он лишь краем глаза ловил движение – мелькание чего-то тёмного в висящей пыли, будто тень от его собственной тени.

Клубок вдруг резко дернулся в сторону и остановился у одной из стен, обитых тканью. Здесь обивка была особенно потертой, почти истлевшей. Нить от клубка натянулась и уперлась прямо в бархатную поверхность, как палец, указывающий на невидимую точку.

Лёнька замер. Что теперь? Пройти сквозь стену?

Он осторожно протянул руку, не прялку, а ладонь. Пальцы утонули в ткани. Она не была твердой. Она была густой, как кисель, холодной и вязкой. Он почувствовал покалывание, и в голову хлынули обрывки чужих воспоминаний, не своих, не лунных, а простых, человеческих, но утраченных:

Звон разбитого стекла. Горький запах полыни. Смех девчушки, которая давно выросла и забыла этот смех. Выцветшая лента на старом сундуке.

Это была память самого Дома. Память, которая просочилась сквозь обои в этом странном месте между мирами.

«Протори путь», – вспомнил он слова бабки. Прялка была не только для прядения, но и для прохождения.

Он взял прялку за веретено и, как шило, аккуратно ткнул острым концом в то место, куда указывала нить. Бархат затрещал, будто рвалась не ткань, а сама плёнка реальности. Разрез получился ровным, без бахромы. Из него пахнуло другим воздухом – пахнущим пылью, но живой пылью библиотек, сухими цветами и слабым ароматом яблочной пастилы.

За разрезом виднелась комната. Не его комната. Маленькая, заставленная книгами и заваленная хрустальными безделушками. В кресле-качалке у окна, завешенного плотной шторой, сидел старик. Он был не призраком, а плотным, материальным. Он чистил апельсин, и длинная-предлинная цедра спиралью падала в стоящую на полу чашу. Он не смотрел на Лёньку, но говорил, ровно и спокойно, будто ждал его:

– Зашнуровался в нашу паутину, паучок? Осторожнее, нить порвёшь – упадёшь. И Сторож подберёт. Он любит, когда что-то падает.

Лёнька стоял на пороге разреза, одной ногой в тёмном коридоре, другой – в этой уютной, застывшей комнате.

– Кто вы? – выдавил он.

– Смотритель. Коллекционер. Пленник – смотря с какой стороны посмотреть. – Старик отломил дольку апельсина, но не съел, а положил на раскрытую книгу на столике. – Я собираю вещи, которые мир теряет на поворотах. Вздохи, не долётевшие до ушей. Тени от угасших звёзд. И… кусочки дорог, подобной твоей. Садись. Он не войдёт сюда. Пока ты не разорвёшь нить.

Лёнька сделал шаг внутрь. Разрез сзади него не исчез, но стал похож на тёмную картину, висящую в воздухе. Он чувствовал, как сквозь него тянется та самая серебристая нить, связывающая его с клубком, с прялкой, с домом.

– Он… Сторож… что он такое?

– Голод, – просто ответил старик, наконец подняв на него глаза. Глаза были цвета мутного аквамарина, слишком ясные для такого старого лица. – Тот самый, который ты носишь в себе. Только вывернутый наизнанку. Ты голоден по Луне. Он голоден по тем, кто посмел к ней прикоснуться. Ты – нарушитель диеты вселенной, мальчик. А он – её белые кровяные тельца. Только очень, очень злые.

– Я не хотел… я просто…

– Хотел, – старик улыбнулся. Его улыбка была печальной и понимающей. – Очень сильно хотел. Это и есть билет на эту дорогу. Сильное, неукротимое хотение, направленное на запретную полку. Твоя бабка знала. Она припасла тебе инструмент. Древний. Для Лунопрядов.

– Лунопрядов?

– Тех, кто прядут нити из лунного света и ткут из них дороги между мирами. Их почти не осталось. Их съели. – Он кивнул в сторону тёмного разреза. – Или они сами стали Сторожами от отчаяния.

Лёнька сжал прялку так, что кости побелели.

– Что мне делать?

– Идти до конца. Найти сердцевину. Съесть её. Или быть съеденным. Другого выбора Дорога не даёт. Она как поток: он либо несёт тебя, либо ты тонешь. – Старик вздохнул и указал на дольку апельсина на книге. – Возьми. Это не еда. Это память о солнце. Она даст тебе немного твёрдости. Там, куда ты идёшь, твёрдого мало. Всё течёт, всё обманчиво.

Лёнька медленно взял дольку. Она была тёплой и пахла так ярко, так вызывающе-обычно, что на глаза навернулись слёзы. Он положил её в рот. Вкус был взрывным. Вкус лета, безопасности, простого счастья. И на миг дрожь в костях утихла, вытесненная этим теплом.

– Спасибо, – прошептал он.

– Не благодари. Всё имеет цену. Теперь твоя дорога будет пахнуть апельсинами. И ему, – старик кивнул в сторону коридора, – этот запах ненавистен. Это маленькое преимущество. Теперь иди. Твой клубок разматывается дальше. Он ведёт тебя к следующей прорехе. К «Месту, где спят зеркала». Будь осторожен со своим отражением там. Оно может оказаться голоднее тебя.

Лёнька кивнул, повернулся к темному разрезу. За спиной старик снова принялся чистить апельсин.

– И, мальчик! – окликнул он его. Лёнька обернулся. – Не теряй прялку. Без неё ты не спрядешь обратный путь. Если захочешь вернуться.

Обратный путь. Мысль о том, что можно вернуться, ударила в грудь надеждой, острой и болезненной. Он снова шагнул в холод и тишину коридора.

Разрез затянулся сразу, как только он вытащил свою светящуюся нить. Комната со стариком исчезла, будто её и не было. Но во рту оставался вкус апельсина. И впереди, в конце коридора, тусклая лампочка вдруг мигнула и осветила то, чего раньше не было: большую, старинную дверь, обитую потускневшей медью. Клубок неподвижно лежал перед ней.

Дверь была приоткрыта. Из щели струился не свет, а такое же серебристое сияние, какое было в его кружке. Сияние было холодным и бездонным.

Это было оно. «Место, где спят зеркала».

И из-за этой двери, сквозь щель, доносился звук. Тихий, ритмичный, гипнотический.

Стук. Стук. Стук.

Как будто чьё-то отражение, запертое внутри, нетерпеливо стучало по стеклу, желая выйти. Или заманивая внутрь.

Глава 4. Место, где спят зеркала

Дверь отворилась беззвучно, поддавшись легкому толчку. Стук прекратился, сменившись напряженной, звенящей тишиной. Лёнька переступил порог.

Его охватило ощущение бесконечного падения в горизонтальной плоскости. Он стоял в гигантском зале, чьи границы терялись в серебристой дымке. Но это был не туман. Это была взвесь спящего света.

Зеркала. Их были тысячи. Они висели в воздухе без поддержки, лежали на невидимых поверхностях, стояли под причудливыми углами, прислонившись друг к другу. Одни – в пышных, закрученных рамах, покрытых патиной. Другие – просто осколки с острыми, ядовитыми краями. Третьи напоминали поверхности спокойных озер в свинцовых багетах. И все они спали.

Их сон был виден. Отражения в них были нечеткими, расплывчатыми, как под толстым слоем льда. Там медленно двигались тени забытых жестов, мелькали цвета утраченных сцен, проплывали обрывки лиц, которые никто уже не помнил. Воздух был наполнен шепотом – не звуком, а самой его идеей, ворчанием снов не-существ.

Клубок, докатившись до центра небольшой площадки перед Лёнькой, замер. Серебристая нить от него всё так же тянулась назад, в коридор, и вперёд – она уходила вглубь этого леса зеркал, петляя между ними.

«Будь осторожен со своим отражением», – вспомнил Лёнька слова старика. Он посмотрел на ближайшее зеркало – овальное, в раме из черного дерева. В нём, в глубине сна, копошилось что-то бесформенное. Он сделал шаг, и его собственный силуэт, бледный и дрожащий, проступил на поверхности сна, как пятно.

И тут же все зеркала в радиусе десяти шагов вздохнули. Стекла слегка вздулись и опали, будто грудь спящего. Отражения в них стали четче. В овальном зеркале его собственный образ проявился полностью, но это был не он. Это существо имело его черты, но глаза были слишком большими и пустыми, а рот – подчеркнуто мягким, влажным, голодным. Его двойник уставился на него и медленно поднес палец к губам. Не в жесте «тише», а как будто пробуя кожу на вкус. Потом оно улыбнулось. В улыбке было столько тоски и ненасытности, что Лёньку бросило в дрожь.

– Ты… принес голод, – прозвучал голос. Но звучал он не снаружи, а внутри костей Лёньки, тихим эхом его собственных мыслей. Говорило отражение. – Дай мне. Поделись. Я так давно не чувствовал… вкуса.

Лёнька попятился. Его двойник в зеркале сделал шаг навстречу, но остался за стеклом.

– Я не могу дать тебе ничего, – пробормотал Лёнька.

– Можешь. Взгляд. Внимание. Осознание. Каждый, кто смотрит, кормит нас. Но они смотрят рассеянно. А ты… ты видишь по-настоящему. Твой голод делает зрение острым. Дай мне посмотреть твоими глазами. Хоть на мгновение.

Отражение прижало ладони к стеклу изнутри. Место соприкосновения пошло трещинами, но не рассыпалось.

– Откройся. И я помогу тебе. Я знаю, куда ведёт твоя нить. Я вижу Дорогу во сне. Она проходит через самый центр. Там, где спит Старейшее Зеркало. Оно отражает не лица, а… суть. Пустоту. Или полноту. Оно покажет тебе, что ты такое на самом деле. Хочешь знать?

Соблазн был опасным и сладким. Узнать, что он такое? Почему он хочет луну? Что за голод его гложет? Он сделал шаг вперёд, рука сама потянулась к холодному стеклу.

В этот момент вкус апельсина на его языке, почти угасший, вспыхнул с новой силой – жгучей, кисло-сладкой вспышкой реальности. Он моргнул и увидел: за его собственным отражением, в глубине зеркального сна, стояли другие фигуры. Десятки, сотни. Все с его лицом. Все с одинаково голодными, пустыми глазами. Они теснились, толкались, жадно смотря на него, на живого. Они были его отражениями, пойманными и застрявшими здесь в разное время, может быть, из разных поворотов Дороги. И все они хотели одного – выбраться. Занять его место.

Лёнька рванул руку назад.

– Нет, – прошептал он. – Я не твоя еда.

Лицо в зеркале исказилось обидой и яростью.

– Тогда стань нашей! – прошипело оно, и голос стал множественным, наложенным сам на себя.

Стекло овального зеркала затрещало. Трещины поползли быстрее. И не только в нём. Все ближайшие зеркала начали вибрировать, издавая тонкий, леденящий душу звон. Отражения в них просыпались, поворачивали головы в его сторону. Их внимание было похоже на давление. Воздух стал вязким, как мёд.

Клубок дёрнулся и покатился прочь от площадки, вглубь зеркальной чащи. Это был единственный путь.

Лёнька побежал, пригнув голову, стараясь не смотреть по сторонам. Но избегать взглядов было невозможно. Со всех сторон на него смотрели они. Иногда это были он сам. Иногда – бабка, но с холодными, чужими глазами. Иногда – тени Сторожа. Зеркала ловили его образ, копировали, искажали и выбрасывали ему вслед эти искажённые копии, которые тянулись к нему из глубины стекла.

– Останься с нами!

– Дай нам твою твердость!

– Ты всего лишь отражение того, кто был до тебя!

Звон нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Некоторые зеркала, самые хрупкие, начали лопаться. Но осколки не падали. Они зависали в воздухе, остриём наружу, поворачиваясь, как стрелки компасов, в его сторону. И понеслись за ним, осыпая серебристой, острой пылью.

Он бежал, петляя между гигантскими зеркальными полотнами, видя мелькание своего перекошенного страхом лица десятки раз в секунду. Голод внутри него, затравленный, загнанный в угол, вскипел ответной яростью. Он вырвался наружу не через рот, а через кожу – холодным, лунным сиянием, тем самым, что он выпил. Свет окутал его тусклым ореолом.

И случилось неожиданное. Зеркала, которых касался этот свет, затихали. Их звон смягчался, отражения в них затуманивались, возвращаясь в сон. Его сияние было для них слишком сильным, слишком реальным, слишком принадлежащим Дороге. Оно обжигало их сонную сущность.

Осколки, летящие за ним, один за другим падали на невидимый пол, теряя агрессию.

Лёнька, задыхаясь, замедлил бег. Он шёл теперь, и светящийся ореол вокруг него пульсировал в такт бешеному сердцебиению. Зеркала по сторонам почтительно молчали, лишь изредка вздрагивая во сне. Он понял. Его голод, его проклятие – было и его защитой. Он был частью этой логики. Частью правил этой безумной игры.

Нить привела его в самый центр зала. Здесь не было хаоса. Здесь царил порядок, почти священный. В круглой пустоте, окруженной кольцом самых древних, потрескавшихся, покрытых паутиной зеркал, стояло Одно.

Старейшее Зеркало.

У него не было рамы. Его края были неровными, будто его выковали из самой первой тьмы, а затем отполировали до блеска светом первых звёзд. Поверхность не была стеклянной. Она была подобна спокойной воде в колодце, уходящем в никуда. В ней не отражался зал, не отражался Лёнька со своим сиянием. В ней была… глубина. Бесконечная, тянущая в себя глубина.

И в этой глубине что-то было. Не образ. Не форма. А присутствие. Недружелюбное, древнее, равнодушное. Присутствие самой Луны? Или того, что на ней живёт? Или того, что она отражает?

Клубок нити лежал у самого подножия этого зеркала. Его конец дрожал и тянулся прямо к поверхности, сливаясь с ней, будто он всегда был её частью.

«Оно покажет тебя», – эхом прозвучали в голове слова его двойника.

Лёнька подошёл ближе. Его сияние гасилось близостью Старейшего Зеркала, втягивалось в ту глубину. Он заглянул внутрь.

И увидел.

Он увидел не мальчика. Он увидел пустоту, терзаемую голодом. Увидел чёрный провал в форме человека, по краям которого мерцал украденный лунный свет. Увидел, как из этой пустоты тянутся тонкие, паутинные нити к другим таким же провалам в иных зеркалах, в иных мирах – к другим Лунопрядам, обреченным. И увидел, как в самой далёкой точке этой паутины, в самом сердце тьмы, мерцает крошечная, холодная, невероятно далёкая и невероятно близкая точка. Сердцевина. Источник вкуса. Истинная Луна, скрытая за луной небесной.