«Восход Черного Солнца» и другие галактические одиссеи

Темнело. В этом мире время текло иначе. Уэстон покинул Версаль на закате, а здесь оказался в полдень. Наконец Серена встала и проводила всех в рощицу высоких деревьев, к четырем поникшим ветвям, увенчанным четырьмя огромными закрытыми цветами. Цветы медленно раскрылись.

Серена приблизилась к цветку, ступила в мягкую чашу, легла и вытянулась во весь рост. Лепестки сомкнулись, ветвь поднялась. Двое юношей расслабленно улеглись в такие же фантастические гамаки.

Одинокий в сгущавшемся сумраке, Уэстон растерялся. За время пребывания в этом мире он не получил ни одного удовлетворительного ответа. Его попросту сочли за своего. Сам мир безболезненно принял его, и теперь в рощице четыре цветка – а вчера вечером, наверное, их было три.

Серена и юноши, скрытые в цветочных ложах, покачивались у него над головой. Уэстон глубоко вздохнул, развернулся и ушел к пруду – порталу, ведущему в его прежний мир, – но что-то помешало ему сделать последний шаг. Ведь такая возможность выпадает раз в жизни! Уэстон получил, что хотел. Он оказался в другом времени, в другом мире – да еще в каком! Кстати говоря – в каком? Вот бы это выяснить…

В конце концов он вернулся к ветвям и улегся в четвертый цветок. Над головой сомкнулись лепестки, пахнуло чем-то сладким и прохладным, колыбель легонько закачалась – и все, больше Уилсон ничего не помнил.

На следующий день юноши попытались его убить.

С первыми лучами рассвета цветки раскрылись, и все четверо искупались в озерце, полном сверкающей шелковистой воды, после чего во мху разверзся миниатюрный кратер-кормилец. Потом, игнорируя вопросы Уэстона, Серена ушла по своим делам. Юноши с холодным интересом смотрели, как Уэстон следует за ней.

К тому времени он уже понял: надо уходить отсюда, причем незамедлительно. А значит, у него остался последний шанс разгадать загадки этого мира, иначе они так и останутся загадками. Поэтому он не отставал от Серены ни на шаг, выпытывал, чем она занимается, что собой представляет ее мир и так далее, – задавал тысячи вопросов, но они, по всей очевидности, не имели для девушки никакого смысла. Иногда она откликалась, но по-настоящему полезный ответ дала лишь однажды:

– Об этом спроси у Знания.

И объяснила Уэстону, куда идти. Быть может, лишь для того, чтобы избавиться от его надоедливого присутствия.

Он последовал указаниям Серены, чувствуя себя невежественным ребенком в храме непостижимой взрослой мудрости. Но слово «Знание» звучало ободряюще. Наверное, это библиотека с говорящими книгами и картинами. Или радиоатомный мозг. Испытывая нарастающее волнение, Уэстон бродил по округе в поисках названного Сереной места.

Задача оказалась не из легких, поскольку у комнаты был самый обычный вид – конечно, если эти цветные комнаты, залитые прохладным светом, можно назвать обычными. Но через некоторое время один из юношей скользнул мимо Уэстона в дверной проем, пересек комнату и стал у дальней стены.

На ней проявился сияющий овал. Юноша всмотрелся в него, прислушался, потом развернулся и бесшумно вышел в другую дверь. Овал померк.

Уэстон приблизился к стене, и панель ожила снова. Да, вот оно, Знание. Эквивалент громадной библиотеки. Машина с радиоатомным мозгом, механический коллоид, наивысшая ступень развития мыслящих машин из времени Уэстона. Знание умеет отвечать на вопросы. Серена и ее соплеменники не могут обойтись без радиоатомного мозга, потому что давным-давно лишились одной из характерных человеческих черт.

Они утратили рассудок.

Они сохранили инициативность – способность к самостоятельным действиям, – но пользовались ею бездумно, словно растения или цветы. Знание поведало все это Уэстону, отвечая на его безмолвные вопросы.

Но Знание было всего лишь машиной. Оно не ведало всего, чем интересовался Уэстон. Он понял, чего не хватает в общении с этим нечеловечески мудрым устройством: человеческого понимания. Дружелюбия. Но искать его в сияющей панели было попросту нелепо. Радиоатомный мозг, запрограммированный на выполнение определенных функций, но лишенный инициативности, предназначался лишь для того, чтобы снабжать людей информацией. По мере необходимости.

Так или иначе, Уэстон получил свои ответы.

Через некоторое время он вышел наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Он увидел, как Серена и остальные возятся с загадочными огнями, а над головой у них сияет солнце. Долгий полдень человечества.

Да, полдень. Уже тысяча лет, как здесь полдень.

Трудно сказать, что Уэстон рассчитывал найти в будущем – но никак не то, о чем сообщило ему Знание. Он стоял, обливаясь потом и удивляясь своему нежеланию двигаться. Из близлежащих мхов донеслось шуршание. Уэстон услышал рев пламени, а потом два глубоких вздоха, похожих на первые вздохи новорожденного великана.

Полдень. Вот тебе и ответ. Уже тысячу лет, а то и миллион тут полдень. Уэстон пытался уложить это в голове, но не мог, ибо привык к традиционному течению времени. Объять концепцию идеала – точки, из которой нет пути ни вперед, ни назад, – оказалось весьма проблематично.

Серена и ей подобные достигли совершенства и застыли в зените человечества. Не будет ни сумерек, ни вечера. Но, мрачно подумал Уэстон, в конце концов наступит ночь.

Ведь так бывало и раньше. Фоссилизированные муравьи и пчелы – окаменелости, чей возраст насчитывает миллионы лет, – в точности повторяют очертания современных насекомых. Самый обыкновенный таракан не менял своей формы вот уже сотню тысяч миллениумов. Достигнув совершенства, в полной мере адаптировавшись к окружающей среде, он застыл в развитии. Теперь же застыло человечество.

Полдень…

Уэстон поискал Серену. Ему все еще не верилось, что она… что она такая. Наконец он увидел: девушка занималась своими делами и двое юношей тоже, а из пляшущих огней вздымается гигантская фигура. Уэстон окликнул ее.

Полдень!

Теперь до него дошло, что у них за работа и почему они настолько увлечены ею. Они создавали жизнь, создавали ее бесконечно и безнадежно; творили ее в нестабильных формах, и недоделанная жизнь угасала или распадалась, едва успев выйти из языков пламени. Уэстон знал, что эти трое провели неисчислимое множество бессмысленных экспериментов. И пожалуй, понимал, зачем они это делали. И почему у них ничего не выходило.

Достаточно провести аналогию, и станет ясно, что случилось с человечеством за время, прошедшее с родной эпохи Уэстона.

Вскоре он снова отправился искать Серену: хотел вглядеться в ее вибрирующее неземное сияние и убедиться, что она та, кем является.

Он уже понял: в этой девушке есть что-то гипнотическое. Ослепительное совершенство, невероятная уверенность в каждом действии, ни единого лишнего движения, ни мгновения раздумий. Ну конечно, для нее это в порядке вещей – настолько же, насколько неестественно для обычного человека, – потому что Серена такова, какова она есть.

Он нашел ее, занимающуюся своими делами в обществе юношей, и в языках пламени увидел нависшего над троицей неподвижного гиганта.

– Серена! – позвал он и подумал: «Если объяснить ей, что произошло, объяснить так, чтобы поняла… Быть может, тогда она меня заметит?»

Она шагнула вперед, сбрасывая с пальцев пламя, словно стряхивая капли воды. Ее лицо сияло ярче прежнего.

– На сей раз мы преуспели, – сказала она, и Уэстон похолодел. – Теперь, когда ты здесь, нам стал доступен новый фактор. Ты. Нам нужен ты. Знание только что известило: если вооружиться твоим разумом, шансы на успех увеличатся.

Он заглянул ей в глаза и прочел в них пустоту. Ее рука вдруг сжала его запястье. Серена оказалась чудовищно сильна. Юноши отвернулись от огней и гигантской фигуры. Они направлялись к Уэстону.

Он вырвался и побежал по мшистому полю, помчался сломя голову к порталу у пруда под застывшим в полуденном безвременье ярким небом.

Во мху снова зашуршало, и Уэстон вдруг обнаружил, что его схватили за ноги. Схватили и не отпускают. Он упал ничком и проехался по земле.

Сел, обернулся и увидел, что его окружают крошечные существа – не люди, не животные, не насекомые, а ярко окрашенные создания, чьи контуры лучатся неестественным свечением. На глазах у него двое существ исчезли: попросту испарились. Остальные стояли во мху и сверлили Уэстона бриллиантовыми глазами.

Эксперименты. Неудачи. Он зацепился за эту мысль. Над ним в вежливой позе застыли Серена и двое юношей. Они чего-то ждали. «С нетерпением ждут того момента, – подумал Уэстон, – когда бросят меня в огонь, превратят мою плоть в…»

Серена с улыбкой потянулась к нему.

Если бы только он мог все ей объяснить!

Уэстона сковала ледяная паника. Надо выиграть время! Он справится, ведь эти люди лишены рассудка. Теперь он в этом не сомневался.

– Погодите, – сказал он, выпрямляясь. – Я пойду с вами, но сперва надо во всем убедиться. Ошибок и без того предостаточно. Позвольте мне обратиться к Знанию и послушайте, что оно ответит.

Они охотно сопроводили Уэстона, а следом катился выводок малышни: яркий, сверкающий, нереальный. На ум Уэстону пришли райские кущи. В стене проявилось овальное окно, Уэстон задал вопрос, и в сознании – его и всех присутствующих – обрел форму неожиданный ответ.

– Да, – говорило Знание, – в твоем разуме имеется фактор, коего недостает для успеха. Тот фактор, что я чувствовало лишь в Золотом Сиянии, а Золотое Сияние – квинтэссенция совершенства. Но в разуме присутствующей здесь женщины сей фактор выражен еще сильнее, хотя у тебя он доминирующий, а у нее – рецессивный.

– Золотое Сияние? Что это? – спросил Уэстон, чтобы выиграть время.

– Я не способно ответить на твой вопрос. Сие мне неведомо.

Но Серена не слушала.

– Преуспеем ли мы, если я воспользуюсь собой как материалом для работы? – спокойно спросила она.

– Серена, так нельзя, – сказал Уэстон.

Она не услышала. Развернулась и вышла. Юноши последовали за ней. Один скользнул взглядом по Уэстону, и в глазах больше не было смертоносного холода. Уэстон стал неинтересен и ему, и остальным.

Опасность, грозившая лично Уэстону, миновала. Теперь он мог беспрепятственно проследовать к порталу, но не сделал этого. Необходимо было увидеть, что станет с Сереной, и он отправился следом за троицей.

Теперь Уэстон как следует рассмотрел фигуру, которую вылепили в пламени. Человек, выше восьми футов, божественно красивый и вибрирующий от полуразумной жизни. В глазах у него было пусто.

Трое людей хлопотали возле только что разведенных костров. Уэстон стоял и смотрел, как они заканчивают приготовления. Поддерживаемая одним из юношей, Серена приблизилась к одному из костров и замерла в позе сосредоточенности – она явно намеревалась войти в огонь. Уэстон кинулся вперед, и как раз вовремя.

Схватил ее за плечи, оттащил от костра. Юноши глядели на Уэстона спокойно, равнодушно. Костер разгорался.

– Серена, нельзя! – сказал Уэстон. – Я не позволю!

Она не ответила. Его слова не имели никакого значения. Уэстон чувствовал неослабевающее напряжение ее мышц. Девушка упорно клонилась к костру: как только Уэстон уберет руки с ее плеч, она шагнет в огонь.

Один из юношей схватил его за запястье, пытаясь освободить Серену. Уэстон даже обрадовался этому поводу для эскалации конфликта. Он замахнулся и от души ударил юношу в челюсть. Телосложение у противника было хрупкое, поэтому он опрокинулся на землю. Лежал, глядя на Уэстона без удивления или гнева, но явно что-то замышляя.

Уэстон подхватил Серену на руки и грузно побежал прочь. За домиками остановился, оглянулся. Юноши вернулись к первому костру, где высилась гигантская фигура, и занялись своим делом – искусно, проворно, без единого лишнего движения. Дважды они указали на Уэстона.

Он опустил Серену на землю, но продолжал держать ее за руку. Девушка не противилась, хотя однажды, когда Уэстон разжал пальцы, немедленно отправилась назад, к кострам. Уэстон снова поймал ее и торопливо потащил к вратам, ведущим в Версаль и двадцатый век.

Но не нашел их, а вскоре из-за увенчанного куполом домика появился великан. Шагая, он не сводил глаз с Серены. «Идет неровно, – подумал Уэстон, – потому что создан совсем недавно, но непреклонен».

Гигантские руки нежно обхватили Серену, забрали ее у Уэстона и понесли к ожидавшим у костров юношам.

Уэстон прыгнул на великанью спину и взял шею противника в дзюдоистский захват. Гигант выронил Серену, но, как оказалось, Уэстон не мог ему навредить: вместо того чтобы вступить в драку, великан стремился лишь уйти прочь, и был он невообразимо силен. Чувствовалось, что под бледной бархатистой кожей – не обычные человеческие мышцы; они похожи на более прочные мышечные ткани сердца. Справиться с этим монстром можно лишь потому, что он еще не научился координировать движения.

Уэстон понимал, что у великана лишь один побуждающий мотив – доставить Серену к кострам. И ничто на свете не заставит его отказаться от этой затеи.

А Серена уже сама возвращалась к огням, и все происходящее казалось форменным кошмаром.

Отцепившись от великана, Уэстон догнал девушку и снова подхватил ее на руки. Серена обмякла в его объятиях. Сейчас не было смысла искать врата времени, и Уэстон побежал куда глаза глядят, а великан не спеша следовал за ним.

Уэстон понимал: надо увеличить разрыв, а потом сделать круг и поискать портал, прежде чем гигант сообразит, что к чему. Жарил полдень. Казалось, само время играет с Уэстоном в замысловатую игру. Через какое-то время он поставил Серену на ноги, но не отпустил ее запястье, чтобы у нее не сработал инстинкт возвращения домой, хотя костров уже не было видно.

Спустя несколько часов Уэстон окончательно заблудился. Мир этого времени являл собой бескрайний парк. Ничто не менялось. В сущности, весь мир оказался высокоточным механизмом для поддержания человеческой жизни.

Когда Уэстон хотел есть, его кормил мох. Когда он испытывал жажду, перед ним появлялись лужицы питьевой воды. За время отчаянного бегства, пока великан маячил на горизонте, Уэстон не обнаружил ничего, кроме поросших мхом волнообразных холмов.

Холмы, холмы… И кое-что еще.

Золотое Сияние.

Уэстон поначалу не понимал, что это впереди. Сообразил, лишь когда выбился из сил. Серена была неутомима. Он пытался говорить с ней. Девушка реагировала, когда Уэстон задевал нужные струны, и у нее всегда готов был совершенно бессмысленный ответ.

Но невозможно было отделаться от мысли, что, если достучаться до нее, объяснить, какие абсурдные побуждения движут ее жизнью, она проснется.

Великан выигрывал. Теперь их разделяло не больше полумили. Садилось солнце. Скоро стемнеет.

Здесь не бывает полутонов, думал Уэстон. Только жаркий дневной свет, а потом тьма. Вот какая судьба ждет человечество!

Он заговорил:

– Серена, послушай меня. Знание поведало мне… Послушай! Знаю, ты лишена рассудка, тобой руководит инстинкт, но все-таки постарайся понять…

Они брели, не останавливаясь, и он поглядывал на ее прекрасное умиротворенное лицо.

– Это явление называется тропизмом. То, благодаря чему растения поворачиваются к свету. А еще есть таксис, направляющий насекомых. У насекомых по-своему идеальная жизнь. Инстинкты говорят им, как поступать в тех или иных ситуациях, и противиться этим инстинктам – все равно что противиться самой жизни. Насекомые получают раздражитель и действуют по велению таксиса. Ты слушаешь? Именно это произошло с человечеством! С твоим родом! Вы лишены рассудка; подобно механизмам, вы откликаетесь лишь на определенные стимулы. Как само Знание. Если я задам вопрос, на который ты запрограммирована отвечать, ты ответишь. Спрошу о чем-то еще, и ты даже не услышишь. А сейчас? Сейчас ты слышишь меня?

Темнеет. Луны не видать, но на горизонте брезжит золотистый свет. Уэстон свернул к нему. В сумерках не определить, далеко ли великан, но он мог запросто набрать темп, ведь тут повсюду пружинистый ровный мох и никаких препятствий.

Они приближались к источнику сияния, которое становилось все ярче, но Уэстон страшно устал. В голове крутились одни и те же мысли. Через какое-то время он вновь заговорил с Сереной:

– Ты не человек. Ты утратила человечность миллион лет назад. Само совершенство – да, ваш народ достиг его, но расплатился гуманизмом. Теперь вам не нужны машины. Давным-давно вы обуздали динамику природных процессов, научились выращивать все на свете, отшлифовали этот навык до идеала. Ты владеешь этим навыком, да, Серена? Я видел, как ты им пользуешься.

Поэтому рассудок вам больше не нужен. Вы обрели рай и подстроили под него свой разум. Вот он, ответ на все вопросы: стагнация – бездуховность – тропизм. Разве ты не понимаешь, Серена, что человечество не было готово к такому совершенству? У него еще имелись дела. Не знаю какие, но точно говорю: имелись. Праздная жизнь в раю – это ад, и, чтобы вытерпеть такую пытку, вам пришлось пожертвовать рассудком.

Он снова глянул на ее полускрытый спокойный профиль. Ноль реакции.

– Ты должна понять. Кое-кто уже понял, причем давным-давно. Об этом мне поведало Знание. Жил на свете великий ученый, и занимался он психобиогенетикой. Этот человек пришел к выводу: если человечество обретет райскую жизнь, прежде чем заслужит ее, то… оно будет обречено на гибель. И он надеялся, что другие продолжат его исследования.

Он поставил перед человечеством задачу: создать жизнь. Вот он, твой тропизм, Серена. Вот он, твой таксис. Род людской проклят и обречен, Серена, но ты инстинктивно пытаешься создать новую расу, чтобы она подхватила флаг, который выронили предки. С помощью динамики природных процессов и костров жизни уже много тысяч лет ты и тебе подобные, ведомые слепым инстинктом, силитесь создать высшую расу.

Муравьи, пчелы… это чужие миры! Мне не понять ни тебя, ни твой мир, ни твой народ. Ведь я всего лишь человек разумный!

Но услышь же меня, Серена! Я не могу допустить, чтобы ты покончила с собой. Не могу допустить, чтобы ты, подчиняясь тропизму, влетела в костер, словно мотылек. Ох, Серена, Серена!

Он шагал как во сне, и вдруг впереди – рукой подать! – вспыхнуло Сияние.

Высокий дрожащий столб холодного тусклого огня – словно Зевс, явившийся Данае в образе золотого дождя. Эти замшелые руины – все, что осталось от храма, выстроенное вокруг высокого, в человеческий рост, огня. Должно быть, когда-то этому свету молились прихожане. И вот он снова здесь: мерцает, ждет.

Невыразимо уставший Уэстон понимал, что впереди последняя битва. Вернее, позади, ибо во тьме звучали тяжелые шаги, от которых подрагивала пружинистая земля. Наконец из мглы явилась новая форма жизни – новейшая из всех, что были созданы человеком.

Уэстон заслонил собой Серену и стал ждать, наблюдая, как отблески Золотого Сияния играют на мертвенно-бледном теле гиганта.

Великан шагал вперед.

И – прошагал мимо.

Не обращая внимания на Уэстона с Сереной, великан шествовал на свет! Уэстон даже рот раскрыл от изумления. Вот монстр неуверенно протянул лапищу, чтобы коснуться сияния, но та уперлась в невидимый барьер. Великан повторял свои бесплодные попытки. Уэстона для него не существовало.

Рука Серены выскользнула из ладони Уэстона, и девушка ушла во тьму, следуя инстинкту, влекущему ее к далеким кострам. От усталости у Уэстона кружилась голова. Он последовал за Сереной, то и дело оглядываясь. Великан, словно под гипнозом, пялился на Сияние и тщетно пытался коснуться его.

За людьми он не пошел.

Уэстону не запомнился обратный путь. Должно быть, он задремал на ходу, шаркая по мху, держась за руку Серены, которая увлекала его к ожидавшим ее кострам. Шли небыстро; терпение девушки оказалось до жути бездонным.

Поздним утром вышли к голубым домикам. Юноши на мгновение отвлеклись, а затем снова склонились над фигурой, которую лепили из глины.

– Уже почти готово, – промурлыкала Серена. – Значит, время не потрачено впустую. Скоро… Наверное, уже скоро!

Держать ее за руку стоило немалых усилий. Уэстон искал врата, но глаза слипались. Сонливость накатывала неумолимо, будто океанский прилив. Очнувшись, Уэстон увидел, что Серена идет к кострам. Еле перехватил.

Возможно, с течением времени врата переместились, или Уэстон просто забыл их точное местоположение. Он долго искал, и все мышцы ныли от изнеможения, а кругом стоял вечный полдень человечества – человечества, обреченного на вечную ночь и пытающегося уничтожить себя.

Работа у юношей спорилась. Слепой тропизм, древний врожденный инстинкт… Уэстон, спотыкаясь, сонно бродил вокруг пруда, тащил за собой Серену…

…И вдруг он очутился в Версале, на знакомом месте. В небе гудел самолет. Уэстон по-прежнему держал Серену за руку. Протащил ее сквозь время, из полудня в вечер.

И это стало его проклятием. Проклятием для них обоих.

К югу от Сувы есть коралловый остров, а вокруг – только океан. Когда-то тут обитали туземцы-канаки, но больше не живут. На острове заброшенный дом и обнесенный стеной сад; в саду разрослись одичавшие панданы и лишайники, а буйные тропические лозы взялись пожирать и тех и других. И кое-что еще, чужеродное и вечное, стоит вопреки ревущим круглый год пассатным ураганам, что всей яростью обрушиваются на островок.

Капитанам немногих торговых судов известно, что раньше усадьба принадлежала Джону Уэстону. Они привозили сюда провиант, инвентарь и предметы роскоши, от которых незачем отказываться состоятельному человеку, даже если он обосновался в тихоокеанских южных широтах. Но суда больше не встают здесь на якорь. Что же до канаков, никто не слушает их пьяные россказни. Канаки не планируют возвращаться. Им страшно.

Уэстон прожил на острове почти тридцать лет.

Как вы уже поняли, он влюбился в Серену. Влюбился в абсолютное совершенство рода человеческого. Всякий стремится к совершенству, и Уэстон возжелал Серену по-своему – возжелал, чтобы она всегда была рядом, чтобы он мог нежиться в излучаемом ею живом сиянии.

Понять ее он не мог, но не мог и расстаться с ней. Серена не ведала сомнений, отчаяния и горя. Вернувшись из Версаля, Уэстон понял: нет иного способа быть рядом с Сереной, кроме как увезти ее на тихоокеанский остров. Он разбил на острове сад и обнес его стеной. Благодаря врожденному умению управлять природой Серена вырастила мхи и деревья. Она снова разожгла костры жизни – и занялась своим делом.

Уэстон наблюдал за Сереной и боготворил ее. Смотрел, как она создает жизнь – создает, а потом уничтожает. Год за годом она следовала велениям таксиса. Отвечала, когда ей задавали правильный вопрос, но настоящей связи с ней Уэстон так и не добился, слишком уж глубока была пропасть между ними. Серена была само совершенство, а Уэстон не мог похвастать ничем, кроме ума.

Иногда он подумывал, не вернуть ли Серену в родной мир. Но знал, что никогда не сделает этого, ведь там ее ждут двое юношей, там ее ждут костры, и Серена с готовностью принесет себя в жертву, чтобы создать новую расу, которая займет место человечества…

Без малого тридцать лет. Она не старилась. В отличие от Уэстона. А однажды наступила долгожданная развязка.

Он отпер дверь, ведущую в сад, вошел и позвал Серену по имени. Раньше она всегда откликалась, но сегодня ответом ему была тишина.

Уэстон прошагал по извилистой тропинке и в ее конце увидел неземной цветок пламени. Высокий, тускло-золотой, он покачивался на огненном стебле; он жил, горел, ждал. Уэстон сразу все понял. Серена по-прежнему в саду, но больше ему не ответит.

Это и есть успех, к которому так долго стремились она и ее народ. Новая раса. Серена, обладавшая нужным качеством – каким бы оно ни было, это качество, – вывела точную формулу новой жизни. Сама стала этой жизнью. Ее частицей.

Уэстон смотрел на пламя. Помнил, что уже видел такое далеко в будущем, где оно пылало среди замшелых холмов. Вот почему великан забыл про Серену и пошел к Золотому Сиянию. Этим Сиянием была Серена, отдавшая себя рождению новой расы – шагу за пределы человечества, шагу, который она сделала за миллионы лет до своего рождения.

И миллионы лет ее народ ложился костьми, чтобы достичь результата, уже достигнутого Сереной в далеком прошлом!

В будущем Сияние обнесено барьером. А сейчас? Появился ли он сразу, этот барьер?

В зеленоватых сумерках пылал новорожденный огонь. Совсем скоро он озарит свою первую ночь, но умом не объять бесчисленного множества ночей, кои ему предначертано озарить. Миллионы дней и миллионы ночей, пока приливы и отливы времени стирают с планеты океаны и континенты, а люди ищут рай, находят его и сползают в бесконечный и до жути идеальный полдень человечества.

А потом – как-нибудь, когда-нибудь – этот огонь непременно проснется, ибо он – первенец сверхчеловеческой, нечеловеческой расы. Проснется и придет за человеком, а Серена будет частью этого огня.

– Серена! – выдохнул Уэстон.

А потом шагнул вперед – с сияющим лицом, с горящим взглядом, – шагнул в самую сердцевину живого пламени.