Боги умирают в полночь

Сейчас в церкви я впервые подумала о том, что возможно они-то как раз самые что ни на есть нормальные люди, а ненормальные мы. Ну да, мама же говорила что я не совсем нормальный ребенок. Вероятно то, что я за тридцать секунд могу собрать автомат Калашникова и в цель попадаю десять из десяти, но не знаю, что такое месячные ненормально для двенадцатилетней девочки.

Потом начала думать о том, что у мамы окончательно поехала крыша. Я смутно понимала почему она ревновала Гогу ко мне. Я считала тогда, что ревность может вызвать только количество любви. И с чего она вдруг решила, что меня Гога любит больше? Ведь если выбирать между мной и ею, то он конечно выберет ее. А кинутую мамой Гоге фразу «тебя что на малолеток потянуло?» я вообще не поняла.

Я вдруг отчетливо ощутила себя лишней в своей семье, а значит и во всей вселенной, потому что больше у меня ничего не было. Маме я не нужна, она меня ненавидит просто за то, что я есть в этом мире, Гога всегда будет выбирать маму… что же мне делать? Тогда я впервые так ясно ощутила огромное, всеобъемлющее, заполняющее каждую клеточку моего тела и пространство вокруг меня на многие километры вокруг одиночество. Во всех фильмах и передачах по телевизору, в книгах говорилось о том, что человек больше всего на свете хочет счастья. Я поймала себя на мысли, что не знаю что такое счастье.

Я легла на лавку и заснула. Утром я проснулась от звона колоколов. Недалеко от меня на соседней лавке сидя спал тот батюшка, что пустил меня в церковь, он сидел на этой лавке всю ночь, и сейчас тоже проснулся от звона колоколов.

– Может поговорим? – спросил он меня.

Я не знала что ему ответить и просто молчала.

– Давай ты дашь мне телефон твоей мамы, и я позвоню ей, она наверняка очень переживает.

– Она будет рада, если я не вернусь, – совершенно искренне и без обиды сказала я.

Батюшка молча смотрел на меня. В этот момент в церковь вошли Гога с мамой, у обоих были красные от бессонной ночи глаза. Гога увидел меня, подошел и взял меня на руки. Он так крепко прижимал меня к себе, что мне стало больно, прямо как тогда, в наш с ним первый завтрак.

– Никогда так больше не делай, – говорил Гога, целуя меня во все места на лице, куда попадет.

Мама просто стояла рядом. Батюшка отвел ее в сторонку и что-то ей говорил.

– Поехали домой, – сказал Гога, когда мама с батюшкой вернулись.

– Я не вернусь домой. Я там лишняя, – уверенно сказала я.

В церковь начал заходить народ к утренней, и мы вышли на улицу. Я подошла к батюшке и от всего сердца поблагодарила его за то, что вчера он не бросил меня. Потом он ушел, а я вернулась к Гоге и повторила то, что уже сказала – я не вернусь домой. И тут совершенно неожиданно мама подошла ко мне и обняла. Она обнимала меня и плакала. Она много всего говорила, как ни странно не обвиняла меня, а говорила что она плохая мать, что у нее ничего со мной не получается и вообще она неудачница, но у нас есть Гога, который и за маму и за папу. Говорила, что она будет стараться. Я молчала и не верила ей.

Моя мама человек момента, она искренне верит в то, что говорит в определенный момент, потому что действительно чувствует это, но через час мнение ее, как и чувства, могут измениться, и обещания данные в момент раскаяния уже не значат ровным счетом ничего. Когда я была маленькая я очень любила, когда мама была в «хорошем моменте», с ней было интересно и весело. Но со временем я научилась эти моменты игнорировать, потому что они давали мне ложную надежду.

– Как вы меня нашли? – спросила я у Гоги, когда села в машину.

– Мы знали, что ты могла пойти только в церковь, объездили все в округе.

Я подумала о том, что на будущее надо бы мне быть менее предсказуемой.

Дома я помылась и поела, оделась и начала собирать сумку. В комнату ко мне вошел Гога и закрыл за собой дверь.

– Рита куда ты собираешься?

– Я уже сказала, я здесь лишняя.

– Не слушай ты свою мать, она сама не поняла, что тогда ляпнула и уже раскаивается в этом.

– Если честно я так и не поняла, почему она тебя ко мне ревнует, я знаю что ты любишь ее больше чем меня. Но дело не в этом. Гога, я ведь тут и правда лишняя. Если я уйду всем будет только лучше, по-моему, мы все это понимаем.

– Ты говоришь глупости, ты маленькая, куда ты пойдешь? Как ты жить собираешься без денег?

И тут я впервые задумалась, и правда, куда и как? Я не знала. Я растерялась. Вчера я приняла самое важное и тяжелое решение в своей жизни. Я готова была отказаться от Гоги, человека заменившего мне и отца и мать и друзей, и… я не могу уйти!!! Я села на кровать и зарыдала. Но горе мое длилось недолго, я не успела впасть в отчаяние и переварить свое бессилие, в комнату ворвалась мама.

– Уходим! Менты! Бегом!

Несмотря на то, что я только что собрала сумку я машинально достала из-под кровати сумку «для отхода», в ней была одежда, белье, обувь, миллион документов на разные имена, оружие и деньги. Я бездумно надела на оба плеча обе сумки и выбежала в коридор. Я видела, как мама на кухне поливает все кислотой, следом Гога разбрызгивал что-то из баллончика.

– Помощь нужна? – спросила я.

– Нет, мы тут сами, – сказал мне Гога не оборачиваясь, – иди вниз, заводи машину и жди, мы через две минуты.

В прошлом году мы два месяца жили в дикой глуши в тайге, ближайший населенный пункт в сорока восьми километрах. Тогда надо было основательно залечь на дно. Делать было нечего, и Гога научил меня вождению автомобиля, мне это нравилось. Потом, когда мы вернулись в Москву, мы с Гогой иногда выезжали ночью за город, и я гоняла по пустынным шоссе полночи.

Сейчас я сидела в машине и мысли у меня были только о крупной сумме денег лежащей у меня в сумке. Я уже и забыла об этих деньгах. С того момента как мы вернулись в Россию из Грузии все наши «отходы» были плановыми, и моя сумка хоть и лежала под моей кроватью на всякий пожарный случай, забирала ее всегда мама.

Раньше я никогда не думала о деньгах. Я никогда не слышала фразы, которую миллионы родителей говорят миллионам детей по всему миру в магазинах «мы не можем это купить, потому что у нас нет денег». У нас всегда были деньги, и никогда не было с ними проблем, мне всегда покупали все, что я хотела.

Однажды я видела по телевизору как мордатый политик говорил, что Россия бедная и у народа нет денег, он говорил о пенсионерах, которые не могут купить себе лекарства, что у людей нет денег на еду. Я тогда была очень удивлена этому заявлению. Я никогда не думала о том, откуда берутся эти самые деньги. Я тогда спросила об этом у мамы. Она сказала, что люди работают, но зарабатывают мало. На вопрос, почему мы зарабатываем много, мама сказала, что цена за наши материальные блага – это наши жизни, спокойствие и нормальность. Мне тогда было лет пять, и я ничего не поняла, но спрашивать не стала, потому что маму раздражали все мои «почему». Сейчас я поняла каждое слово сказанное ею тогда.

Все мои мысли были о деньгах в моей сумке. Мне хотелось просто забрать сумку и уйти. Когда я уже решилась это сделать, и даже открыла дверцу машины, из подъезда выбежали мама с Гогой.

Мы уехали в тот дом в тайге. По пути я спала, и мне снился сон будто я одна и со мной большая собака, она мой лучший друг и мы живем с ней вдвоем в лесном домике. Проснувшись, я решила, что тихо уйду, заберу свою сумку с деньгами, и поселюсь где-нибудь в тайге, и меня больше никто и никогда не найдет.

Мечты мои разбил Гога, когда я уже собиралась сбежать, побег был запланирован на завтрашнее утро. Гога вероятно приметил, что я что-то замышляю, и повез меня рано утром на рыбалку.

– Я вижу, что ты что-то замышляешь, – сказал Гога спокойно, снимая длинную блестящую рыбину с крючка.

– Не понимаю о чем ты говоришь.

– Понимаешь. Рита, давай поговорим как взрослые. Ты ведь уже девушка, так давай поговорим с тобой как два взрослых человека.

– Хорошо. Говори.

– Я думаю, что ты намечаешь побег, а потому забрал деньги из твоей сумки.

– Это нечестно! – закричала я, – зачем я вам нужна? Вы только ссоритесь с мамой из-за меня. Я тебе уже говорила – я здесь лишняя.

– Это не так. Рита, ты не права, мы любим тебя и переживаем за твое будущее.

– Ты может и переживаешь, а маме точно наплевать. Дядя Олежа прав, я дикая, и это из-за той жизни, которой мы живем. Я хочу жить как все другие – нормальные люди. Гога, больше всего на свете я хочу быть нормальной, как все. Я догадываюсь, что там, за пределами нашего затворничества есть другая жизнь, где дети ходят в детский сад, ходят всю жизнь в одну школу, и не имеют кучи документов на разные имена.

– Давай все обсудим с мамой и что-нибудь придумаем, все вместе найдем какой-нибудь выход.

– Ты и сам знаешь, что ради меня мама не будет менять свою жизнь. Просто отпустите меня.

– Как ты собираешься жить? Нет, правда, как ты будешь жить? Одна? Ты во многом несамостоятельная, ты не сможешь даже жилье себе найти, потому что тебе его никто не сдаст и не продаст без родителей. А сейчас вообще все ужесточилось, социальные службы лезут везде как тараканы. Сама ты не сможешь, поверь мне. Дэ, я очень люблю тебя, ты это знаешь, но поверь, одна ты не сможешь. Тебя рано или поздно просто сдадут в детдом, ты этого хочешь?

– Нет, – грустно сказала я.

Я начинала понимать, что Гога прав. Он приводил мне разные доводы, законные, те, по которым я хотела жить. Выходило что закон совсем не на моей стороне, так мне тогда казалось. Мы долго разговаривали, Гога объяснил мне что такое закон, и почему мы не живем по нему, объяснил что такое деньги и как они зарабатываются, и то что мы выбираем для этого незаконный способ. Я наконец поняла почему мы всю жизнь убегали. Гога рассказал мне о настоящем положении вещей, и мир показался мне очень враждебным местом.

– Ты хочешь быть нормальной, но ты теперь понимаешь, что жизнь очень сложная штука. Одной быть очень тяжело, тем более ты и правда еще не в том возрасте чтобы противостоять этому миру в одиночку.

– Гога, я очень хочу хотя бы доучиться в одной школе, – говорила я, вытирая слезы.

– Мы что-нибудь придумаем, – говорил Гога, обнимая меня, – я тебе обещаю. Ты же мне веришь?

– Я только тебе одному и верю.

– Ты доучишься в одной школе, я в лепешку разобьюсь, но это у тебя будет. Не плачь доченька.

Гога часто называл меня дочерью, но только когда мы были с ним одни, маму это раздражало.

Через полтора месяца мы вернулись в Москву. Был июль и до конца лета мы поселились в частном доме в Серебряном бору. Соседний дом был Дяди Олежи, это он договорился со своим соседом, чтобы тот сдал нам дом. Мама изначально была против, но Гога настоял, объясняя это тем, что Олег будет рядом и поможет ввести меня в курс жизни, раз мама не в состоянии, а самому Гоге нужна в этом помощь, так как я девочка и ему неудобно разговаривать со мной на некоторые темы. А Олег как врач не стеснялся никаких разговоров, да и сам предложил это.

Тогда я познакомилась с семьей Дяди Олежи. Его жена тетя Марина была актрисой и практически никогда не выходила из роли. Она играла в одном средненьком московском театре, актриса она была тоже средненькая, хотя сама считала себя чуть ли не гением. Однажды, лет десять назад она снималась в каком-то русском сериале про ментов, роль у нее была второстепенная и спустя пять серий ее героиню убивали. Она ждала следующей роли в кино, ходила на пробы, но брали ее только в рекламы без текста, да и то нечасто. Она мечтала о Голливуде и все время говорила, что это из-за Олега она не стала великой актрисой. Что ради него и дочери она практически «похоронила свой громаднейший, богом данный талант». Эта фраза звучала почти каждый день.

Она была на семь лет старше Олега, но возраст ее был величайшей тайной, и она сама говорила, что ей тридцать с хвостиком. По дому она расхаживала в красно-оранжевом пестром халате в турецких огурцах, на голове неизменный платок повязанный на восточный манер. Звали ее на самом деле Мария, а не Марина, но имя свое казалось ей, как она сама выражалась, простоволосым. «Маша с Уралмаша, фу, несолидно. А вот Марина совсем другое дело».

Она считала себя интеллигенцией, и не важно, что приехала она из глуши, а родители ее вообще редко выбирались в близлежащий город из деревни, а в Москве бывали два раза в жизни. Своей дочери она запрещала на людях называть ее мамой, а мне тетей, потому мы называли ее просто по имени.

Их дочь Наташа была моей первой подругой. Была она мне скорее приятельницей, нежели подругой, но с ней нас связали долгие годы жизни. Она была на полтора года младше меня. Наташка была самой обычной девочкой, она не была симпатичной, максимум миловидной.

У нее был большой мясистый нос, который бросался в глаза. По этому поводу ее часто дразнили мальчишки, и Наташка ревела в подушку. Когда Дядя Олежа замечал такое, то выяснял, кто посмел обидеть его «нежный цветочек», и потом с обидчиком проводил разъяснительную беседу.

Однажды я видела издалека такую беседу. Олег был как всегда спокоен, в такие моменты ему даже удавалось разговаривать на полтона тише. Я видела у Олега взгляд, которым он смотрел на собак, перед тем как их «усыпить», сейчас он смотрел им на Наташкиного обидчика и что-то тихо говорил ему. Обидчик побледнел и осунулся, потом кивнул головой и убежал со всех ног. Больше его никто не видел.

Наташа была высокая и худая, несуразная, и у нее совсем не было груди. По этому поводу она тоже комплексовала. Тетя Марина говорила, что недостатки внешности надо компенсировать хорошей одеждой и косметикой, и Наташка компенсировала. Она была настоящей модницей и красила губы и ресницы. Дядя Олежа был против этого, но тетя Марина театрально, захлебываясь словами и заламывая руки говорила что бедный ребенок несчастен и им надо прилагать все усилия для того чтобы сделать ее счастливой. И вообще, если он еще раз откроет рот на эту тему, то месяц спать будет на диване, а не в ее теплых объятиях. Олег заткнулся и спал в своей постели.

Наташа любила внимание, желательно положительное, и весь ее внешний вид притягивал к ней это самое внимание. У нее было много знакомых и приятелей, она была весьма общительной и коммуникабельной девочкой. А еще она много всего знала, потому что хорошо училась, за это отец поощрял ее рублем, и рубли эти она копила. Она говорила, что сама не знает, зачем копит, но нутром чует, что делать это надо.

Олег никогда не обращал внимания на номинал купюры, которую давал Наташе за пятерку в дневнике, он давал первую купюру, которая попадала ему в руку. В карманах его брюк и рубашек всегда были беспорядочно рассованы деньги. Часто Наташке доставалась пятитысячная купюра, тогда они только вошли в оборот и Олегу нравились эти новые красивые бумажки, поэтому он часто просто менял мелкие деньги на крупные пятитысячные, и они всегда были в недрах его карманов.

О том, чем нелегально занимается Дядя Олежа, его семья знала весьма поверхностно. Он никогда не смешивал «подработку» и семью. Они были в курсе, что Олег занимается чем-то незаконным, но чем именно не знали. Меньше знаешь, крепче спишь. И тетя Марина, и Наташа знали, что Олега может не быть несколько суток, и что если что-то плохое случится, им сообщит доверенное лицо.

В первый же день Дядя Олежа сказал мне, что о его занятии мне нельзя говорить с «его девочками». Я была бесконечно рада уже тому, что просто могу общаться со сверстницей, к тому же она не будет задавать лишних вопросов. Каждая из нас знала границы и за их пределы не выходила многие годы.

В Серебряном бору у Олега была дача, а жили они в Москве, на Бауманской. Около двадцати лет назад Олег спас и буквально выходил одного очень богатого и весьма опасного дельца. Тот в качестве «спасибо» положил в карман Олега ключи от квартиры в сталинском доме. Квартира была шестикомнатной, так как была переделана и объединена из двух квартир. На лето же они выезжали на дачу. Отсюда Олег ездил на работу и по прочим делам, а его девочки жили тут все лето.

У Олега была небольшая, но очень и очень приличная парусная лодка, он гордо называл ее яхтой. На ней мы так же гордо рассекали просторы Строгинского залива, Бездонного озера, Химкинского и Клязьминского водохранилищ и Москвы-реки вообще. Это было замечательное время. Мне разрешали общаться с другими людьми, хоть и ограничивая темы для разговоров, у меня появилась подруга с которой мы купались, загорали и шатались по лесу. И вообще, мне очень понравилась их семья, и в ней мне было уютно и комфортно.

Гога возил меня в гараж к Олегу, там мы вели с ним долгие откровенные беседы. Олег рассказал мне столько, сколько за всю жизнь не рассказывала мама. Он все подтверждал с научной точки зрения, ссылаясь на книги которые заставлял меня читать.

Лето близилось к концу и меня надо было определять в школу. Я никогда не напоминала Гоге о его обещаниях, я привыкла к тому, что он их просто выполнял. Мы все были дома, к нам пришли Олег с Мариной. Все они были серьезные, но улыбались. Мы сидели за столом на веранде и все молчали. Я видела, что они хотят мне что-то сказать, но не решаются. Я хотела было спросить в чем дело, как Олег нарушил молчание.

– Рита-Рита-Маргарита, хочешь жить с нами? – выпалил он.

– Все вместе? – уточнила я.

– Нет, только ты с нами, а мама с Вахтангом отдельно. Я устрою тебя в школу, будешь учиться с Наташкой в одном классе.

– Хочу! – радостно ответила я.

– Тут такое дело, – начал Гога, – помнишь, мы с тобой говорили о законах и о том, что у тебя обязательно должен быть опекун?

– Да. Так в этом подвох? А то вы все такие напряженные, хотя говорите хорошие новости.

– Да, в этом. Чтобы законно все оформить мама должна будет на бумаге умереть, а ты остаться сиротой. Мы будем видеться, но гораздо реже, пару раз в месяц. А Дядя Олежа с тетей Мариной будут твоими официальными опекунами, на бумаге, почти родителями.

Я смотрела на Гогу в растерянности, мне давали шанс на нормальную жизнь, но я должна буду расстаться с Гогой.

– Ты же этого хотела, дочунь?

Мама молча проглотила это, видно хотела красиво избавиться от меня, и не могла упустить такой возможности, устраивая скандалы.

– Ты же хотела быть нормальной и доучиться в одной школе. Я обещал тебе.

– Наташка всегда хотела сестренку, – подключился Олег, – а вы с ней сдружились, да и мы с Мариной к тебе уже привязались. У тебя будет семья и нормальная жизнь.

Снова повисла пауза. Я подумала о том, что это не так уж и плохо, и вообще лучше моей идеи жить одной в тайге. Тогда бы я вообще больше никогда не увидела Гогу, а так мы будем пусть редко, но видеться. С Наташей мне интересно, да и к родителям ее я тоже уже привязалась. К Олегу и подавно, он рассказывал мне важные вещи, и я воспринимала его как учителя.

– Ты подумай, – сказал Олег, – только не тяни, потому что от твоего решения будет зависеть то, в какой школе ты будешь учиться, а времени осталось не так много.

– Мне можно будет оставить свои имя и фамилию? – спросила я.

– Только их и можно будет оставить, – ответил Олег, – все документы, как и свидетельство о смерти Гали будут настоящими.

– Хорошо. Я согласна.

Я посмотрела на маму, за все время она не проронила ни слова. Я никогда раньше не видела у нее такого взгляда, как будто отдавая меня в ней самой умирала какая-то часть.

– Мам, ты чего? – удивленно спросила я.

– Ничего. Просто мы ценим только то, что теряем, – спустя какое-то время добавила она. – Пусть этим поступком хоть что-то я сделаю в этой жизни для тебя. Ради тебя и твоего благополучия.