Запах времени

Глава 5

Квартира 72. 2002 год

Сегодня я проснулась раньше обычного. На часах доходило без четверти четыре. Ночь еще не сдала свои позиции дню. Я решила встать с кровати, но для этого нужно было придумать себе интересное занятие, а таких идей на это утро у меня не было. Включать свет тоже не хотелось.

Я люблю дневной свет, который проникает сквозь открытые шторы и мягко вливается в комнату. Лампочки же в старой люстре давно требовали замены, и свет их был желтый, как ржавчина, а некоторые окончательно умерли еще осенью. Но меня это не печалило. Было время, когда забота о доме и домочадцах были для меня главной задачей и самыми приятными хлопотами. Как сейчас помню свои блокноты со списками важных дел: помыть окно в детской, выбить ковер, стирка и глажка, приготовление обеда, подшивание брюк, поездка за новыми цветами, покраска оконных рам и сотни других, не менее важных, чем эти.

Невольно вспомнились моменты усталости и отчаяния, когда ты чувствуешь себя белкой в колесе, которая не может с него соскочить, потому что нет для нее другого занятия, кроме как крутиться так целый день. И целую жизнь. В молодости мне мало что казалось таким ценным, как сейчас. Все ощущалось таким бесконечным — и плохое, и хорошее. Сейчас нет ничего более бесконечного, чем пустота.

Я часто думаю: почему все закончилось, а я до сих пор нет? Почему я не ушла вместе со всем, что наполняло мою жизнь? Может, Господь лишил меня всего и оставил в звенящей тишине, чтобы я поняла ценность того, что имела? Но я и так знала эту ценность.

Каждый день мысли, как рой надоедливых мух, нападали на меня, утаскивали в прошлое, из которого не было сил моих вернуться, потому что возвращаться было некуда, будущего своего я не видела.

Я постаралась зажмуриться и не смотреть в темноту. Она не сулила ничего доброго и нагоняла страх. Она была наполовину мертвой, как и я. Можно ли назвать человека живым, если его душа давно покинула его старое тело, которое уже лет десять как устало жить?

Устать жить... За эти мысли я испытала стыд и перекрестилась. Нельзя креститься лежа. Я села в кровати и перекрестилась еще раз.

— Прости меня, Господи, прости мои грешные мысли.

Я говорила шепотом, хотя могла бы кричать что есть мочи. В одиночестве ты можешь все, но уже ничего не хочешь.

Я встала с постели и открыла форточку. Свежий воздух начал заполнять комнату, и я затянулась им, как заядлый курильщик, который был в разлуке с пачкой сигарет. Надо же, какое интересное сравнение пришло мне в голову. Иногда мне кажется, что, если бы я курила, жизнь моя была бы куда интереснее. Я бы уже не бесцельно сидела у окна, а выпускала в него клубы дыма и думала о хорошем.

Но курить я не умела, а начинать в семьдесят восемь лет было уже стыдно. Интересно, чего я стыдилась, начать курить или попросить на кассе пробить мне пачку сигарет? Тут и думать нечего. Ответ и так ясен. Незаметная старушка, которая старалась не открывать рот на публике и выходила из дома, только чтобы дойти до магазина, вдруг купила пачку сигарет. Я бы стала звездой района и объектом для пересудов быстрее, чем дошла бы до дома. Как жаль, что страх порой лишает нас яркости жизни.

Я поставила чайник, и он зашипел в ночной тишине. Птицы за окном еще спали, что придало моему одиночеству неприятный привкус.

Утром мир оживал и становился разноцветным. Я могу часами смотреть в окно и любоваться жизнью. Пусть ею живут и другие. Одно жаль, я живу так высоко, что практически не слышу, о чем сейчас говорят люди. Иногда до меня долетают крики детей, рев машин и брань местных алкоголиков, а вот простые слова остаются недостижимыми для меня.

Эх, если бы я жила этаже на втором, я могла бы слушать людей, их радости и боли, их разговоры ни о чем и о важном и быть безмолвным участником их бесед.

Чайник засвистел, и я вздрогнула, невольно прервав свои мысли. В заварнике остался вчерашний чай, и я налила себе чашечку. Посудинка была белой в крупный оранжевый горох. Сколько же лет этому сервизу? Лет тридцать? Помню, как мы с мужем стояли за ним в очереди. Он психовал всю дорогу, потому что куда-то опаздывал, как, впрочем, и всегда. Часа два стояли, не меньше. Придя домой, я перемыла и перетерла все блюдца и чашки и поставила в сервант. Пили мы из них только по праздникам. Было жалко. Несколько лет назад я достала одну пару и стала пить из нее каждый день. Не потому, что каждый мой день был праздником. Отнюдь не поэтому. Просто эти блюдца и чашечки знали меня так давно, словно стали моими друзьями, разделяющими со мной бренность жизни. Иногда я что-то рассказывала им, но не потому, что сошла с ума, а скорее для того, чтобы этого не случилось. Говорить с пустотой еще хуже.

Я пригубила чай и вернула чашку на блюдце.

— Вот так вот, — сказала я непонятно кому и неясно зачем.

Чашечка промолчала. А что ответить, если даже вопроса не было?

— Эх! — Я вздохнула оттого, что поняла: этот день будет таким же, как и сотни других уже много лет.

Но я ошибалась.

***

Я выключила телевизор в половине одиннадцатого. Закончился фильм, который я видела уже раз десять, если не больше. Как же хорошо, что человечество придумало этот ящик. Нацепив тапочки, которые, казалось, были старше меня самой, я встала с кресла и побрела в ванную. Очень уж захотелось промыть глаза прохладной водой.

Вытирая лицо, я невольно подняла глаза к зеркалу. На меня смотрела пожилая седовласая женщина. Когда я успела так постареть? Кожа белая, как лист бумаги, смятый в комок и развернутый обратно. Глаза такие бледно-голубые, словно из них вытекли краски. Плечи узкие и сутулые, будто тянут меня к земле, словно ветку яблони, усеянную плодами. На мне был фланелевый халат, стиранный множество раз.

И вдруг, глядя самой себе в глаза, я испытала страх, да такой сильный, что он сжал все внутри меня до боли, до хруста моих дряхлых костей.

«Кто меня похоронит, если я умру? — пронеслось лавиной в голове. — Когда люди спохватятся, что меня нет? Что маленькая старушка исчезла и больше не приходит за батоном и молоком? Кто? Ведь люди не видят ничего, кроме самих себя и своих забот».

Я представила, как мое тело, выпустившее дух, будет гнить и разлагаться на постели, пока не начнет источать вонь, которая заставит моих равнодушных соседей забить тревогу. А душа моя устремится вверх, навстречу Богу, солнцу и моему мужу и, возможно, сыну.

Стук раздался так громко и неожиданно, что я подпрыгнула на месте и издала какой-то странный звук, похожий на писк мыши, которая вляпалась своими лапками в ловушку с клеем. К стуку прибавился непонятный крик, и я машинально выключила свет. Ко мне никогда никто не приходил. Тем более в такой поздний час.

Скинула тапочки, чтобы они не шаркали по полу, и подошла к двери. Прижавшись к стене, начала прислушиваться к голосам снаружи. Мужской голос. Не взрослый. Странная дикция. Пьяный, догадалась я, и у меня промелькнула мысль вызвать полицию. Поднялась на цыпочки и посмотрела в глазок. Он не один, их трое. Волнение усилилось и расплылось по всему телу.

— Открывай… карга старая… денег давай! — заорал он прямо в дверь.

Это он мне?! Каких еще денег ему нужно? Я бросила непроизвольный взгляд в сторону комнаты, где стоял сервант, хранивший мои сбережения. Тратила я гораздо меньше, чем получала ежемесячно на почте в качестве пенсии. Откуда-то сверху спустились еще двое. Они были на крыше, догадалась я. Среди них появилась девочка, я увидела в глазок ее худенькое тельце, закутанное в темную куртку, которая явно была ей не по размеру. Я присела на табуретку, стоящую у двери, и стала слушать.

Я вдруг догадалась, что шум потревожит не только меня, но и остальных жильцов, поэтому почувствовала себя в некотором роде в безопасности. Дверь моя была надежно закрыта, поэтому проникнуть в квартиру они не смогут. Эти мысли еще больше укрепили мои позиции, и я немного расслабилась. Вдруг я почувствовала, как мое тело, сжимаемое от внезапного напряжения, которое я даже не успела заметить, стало ватным и тяжелым. Да уж, в моем возрасте нельзя так перенапрягаться. Ступни загудели, едва я присела — стоять на цыпочках они уже давно отвыкли.

В некотором роде я даже обрадовалась, что стала скрытым участником этого ночного приключения, так давно в моем мире ничего не происходило и не менялось.

Звук льющейся воды заставил меня прислушаться. «Это еще что такое?» — я не поняла и даже не могла предположить. Молодежь продолжала шуметь и возиться за дверью. Я снова встала и прильнула к глазку. Любопытство заставило, что уж тут поделаешь. Вдруг я увидела, как кто-то мочится прямо на мою дверь! Я беззвучно ахнула, зажав рот руками. Этого я совсем не ожидала увидеть! «Вот паразиты малолетние!» — я вдруг вспомнила, что собиралась позвонить в полицию, но дальше мысли дело не зашло.

Того, что сидел в углу, вырвало. Мне кажется, я его раньше видела где-то. Может быть, он живет в нашем доме? Последние годы я так редко выхожу из дома, еще реже рассматриваю прохожих, что уже и не знаю, как выглядят подросшие дети. Кажется, его мать — важная персона. Но я могу и ошибаться на этот счет. Я услышала голос взрослого и вернулась к глазку. Появился сонный и злой сосед. Слава Богу! Я машинально перекрестилась. Эта привычка досталась мне от мамы, она всегда так делала, даже если не было повода. В молодости я была уверена, что никогда не буду за ней повторять, уж без причины так точно, но годы взяли свое.

«Надо съездить на кладбище», — почему-то эта мысль посетила меня следом за воспоминанием о матери. А ведь там была не только она, а все, кого я любила когда-то. Практически все. Одиночество вдруг зацепило свои мерзкие руки на моей шее, сильнее, чем раньше. Кто эти люди за дверью? Чужие люди, живущие чужую жизнь, которые даже не знают, что я здесь и все вижу и слышу. Люди, чья жизнь еще впереди и над чьей судьбой еще пока размышляет Господь. Насчет моей он уже все решил.

Возня сошла практически на нет, и дети начали расходиться. Взрослые дети, которые уже могут себе позволить не возвращаться домой допоздна и напиться. Я стала вспоминать, были ли такие в моей молодости, но никто не пришел на ум. Молодежь становилась все смелее и свободнее с годами. Может, так двигалось вперед человечество, я не знаю, но вот та пропасть, в которую оно двигалось, была им еще неведома. Как хорошо, что я не увижу того падения, которое их всех ожидает. В душе я не желала им ничего подобного. Просто я отчетливо понимала, что никак не смогу уберечь их от этого. Во-первых, никто не станет меня слушать. А во-вторых, я не собиралась им ничего говорить об этом.

Я зевнула, мне сильно захотелось спать. Какое это радостное чувство — хотеть спать, настоящее наслаждение, особенно для старухи, страдающей бессонницей. И проверила дверь на предмет надежности замка и поспешила в постель. Не включая свет, я добралась до кровати и легла. Сон не ушел. Он лишь сделал мои мысли более туманными и неважными.

Вот бы тихонечко умереть во сне, так легко и не больно, от внезапной остановки сердца, например. Какой это был бы подарок! Жаль только, что сердце мое не давало никаких сбоев и я отличалась крепким здоровьем для своего преклонного возраста.

Морфей обнял меня своими нежными объятиями, и я заснула тем крепким сном, о котором каждую ночь тщетно мечтала. И приснилась мне юная девушка, которой я когда-то была, которая любила жизнь больше всего на свете и которая была так счастлива, потому что еще не знала, какая судьба уготована Богом для нее.

Глава 6

Ася Смирнова, 2002 год

Воскресенье. Доходило десять утра, когда Наташка, моя старшая сестра, зашла в комнату. Постучаться она забыла, как всегда. С тех пор, как родители умерли, моя бедная сестренка взяла на себя те роли, на которые не рассчитывала, в том числе стать моей матерью и главой нашей маленькой семьи из двух человек. Я знала, как ей непросто это дается, поэтому всегда была с ней добра и приветлива. Меньше всего мне хотелось создавать ей лишние хлопоты и заботы.

Пять лет назад, когда произошла трагедия, ей вот-вот исполнилось восемнадцать, а мне одиннадцать. Она училась на первом курсе педагогического вуза, находящегося в трехстах километрах от дома, потому что в нашем городке учебных заведений, кроме трех техникумов и не самого престижного филиала юридической академии, не было. Уехать из дома и начать взрослую жизнь было ее мечтой. Я помню, как они фантазировали с подружками о самостоятельности и парнях, обсуждая то, о чем пока еще ничего не знали. Мы с ней делили одну комнату, так что я становилась невольным свидетелем этих разговоров. Я тогда не понимала своей юной головкой, чему они так радуются, ведь меня пугала жизнь без родителей больше всего на свете. Но слушать их мне нравилось. Особенное удовольствие доставляло наблюдать, как они учились краситься и наряжались на улицу. Сколько бы я ни уговаривала Наташку взять меня с собой, она никогда не соглашалась. «Малявкам там не место», — говорила она мне и смеялась. А я злилась на нее за это. Даже жаловалась маме, но она принимала ее сторону. «Когда подрастешь, то будешь гулять так же со своими подружками», — утешала она и улыбалась.

Сейчас я подросла и могу гулять допоздна. Вот только подружками я практически не обзавелась, кроме Светки, с которой дружба была не настолько крепкой, чтобы ее вообще можно было так называть. Разве что в школе мы сидели за одной партой, давали списывать друг другу и вместе ходили в столовую. А еще Светка рассказывала мне обо всем, что происходит в ее жизни, о мальчиках, что ей нравятся, и о тех, кто ее постоянно раздражает. А это были длинные списки, что тот, что другой. Недавно она решила, что ей нужно встречаться с Лешкой Часовым, и нарекла меня сводней, обязав свести их любой ценой. Мне эта затея показалась не очень хорошей, но я пообещала посодействовать, чем смогу. Правда, я так ничего и не сделала, если не брать парочки намеков с моей стороны. Не знаю, что мне мешало, но я не хотела, чтобы они встречались. Любому дураку было понятно, что эти двое никаким боком не созданы друг для друга, а значит, вместе им не быть. И пришлось бы мне потом разрываться между ними и выбирать, а Светке бы мой выбор точно не понравился.

Я больше дружила с мальчишками, они принимали меня за «своего парня», с ними мне было интереснее, чем с девчонками. Они научили меня многому, в том числе кое-каким приемам по самообороне и курить. «Бей между ног и беги!» — советовал Сашка.

Но Наташка знала только про самооборону, поэтому к моим «дружкам», как она любила их называть, относилась более-менее снисходительно. Исключением был только Глеб, впечатление о котором у людей складывалось еще до того, как они успевали узнать его лично. Про его мать знал весь район, а самого Глеба автоматически считали яблоком, недалеко упавшим от яблони.

С тех пор как она заняла спальню, где жили родители, а я осталась в нашей старой комнате одна, моим друзьям даже разрешалось ко мне приходить, чем они периодически пользовались до тех пор, пока мы не обжили крышу в соседнем доме. Несмотря на то что Наташка работала почти каждый день в магазине и приходила поздно и у меня дома нам никто особо не мешал, крыша была тем местом, где мы чувствовали себя свободнее и счастливее. А еще там можно было курить и говорить обо всем на свете.

— Вставай, а то дрыхнешь до обеда, — сказала сестра, вытирая руки о фартук.

— Какой обед? Еще утро, и не в школу! — Я возмутилась для видимости, хотя уже давно привыкла, что она так делает.

— Завтрак на столе. Цветы я купила. — Ее взгляд смягчился. — Ты забыла, какое сегодня число?

Годовщина смерти родителей. Я помнила. Несмотря на все мои попытки забыть.

— Поедим и поедем на кладбище. Я вчера в магазине взяла конфеты и печенье. Положим на могилку. И угостишь своих друзей, пусть помянут. — Она вышла из комнаты, оставив дверь нараспашку.

Ее голос никак не выдавал чувства, но я все равно о них знала. Она держалась ради меня. Иногда я боялась, что ее сердце зачерствеет и даже принц на белом коне не сможет его растопить. Еще больше я боялась, что сможет. И тогда я останусь совсем одна. Эгоизм молодых не знает меры. Я так рано повзрослела, что чувствовала себя порой такой взрослой, что моему эгоизму приходилось двигаться, уступая место состраданию.

Конечно, я мечтала, чтобы у Наташки появился парень и она стала счастливой. Я знала, что она не бросит меня, пока я не вырасту. Тем более, мне уже стукнуло шестнадцать. Но ее часики тикали, а горизонт был пуст, словно она стояла посреди песчаной пустыни и оазис счастья и любви был лишь миражом.

Честно сказать, я поняла это не так давно. Лишь тогда, когда Купидон, чтобы его черти съели, пронзил меня своей отравленной стрелой. Я не знаю, специально ли он целился в меня, но тот факт, что он попал в самое сердце, а не прошел черкашом по касательной, подтверждал серьезность его намерений. Почему он забыл совершить второй выстрел, которым бы пронзил объект моих страданий и вожделений, хотя бы по касательной, спросить мне было не у кого. Купидону повезло, что никто его в глаза не видел, иначе я бы локтями растолкала очередь желающих выдрать ему все волосы и лично бы воткнула его стрелы ему же в задницу. На миг я представила, что случилось бы, если бы до него добралась Светка. Она бы сорвала с его плеча колчан, оставив кровавые следы от своих когтей, и пошла бы расстреливать всех симпатичных парней на районе, чтобы потом было из кого выбирать.