- -
- 100%
- +
От этих мыслей я засмеялась. Можно ли смеяться в такой день, когда нужно плакать и грустить? Но я верила, что мама с папой будут только рады, что мы научились смеяться. Пять лет — это так много, чтобы носить траур. Особенно это невыносимо долго, когда скучаешь. А я очень скучала по ним. Они были такими хорошими родителями. Мама всегда целовала меня перед сном и долго гладила, пока я не усну. Она была такой тихой, доброй и нежной, как цветок, который поливал мой папа. Он ее любил бесконечно. Несмотря на его грозный вид и грубый голос, рядом с ней он превращался совсем в другого человека. Только с ней он делался таким, вот что делала с ним любовь.
Однажды я прочитала в какой-то книжке, что Бог забирает хороших людей не из-за несправедливости, а лишь потому, что там, наверху, ему тоже нужны хорошие люди. Может и бред, но так думать мне было легче.
Когда они разбились, мне казалось, что я никогда больше не смогу улыбаться. Но я научилась. Одно только до сих пор не отпустило — я боялась машин, как чумная, и твердо для себя решила, что везде можно дойти пешком. А если нельзя, то мне туда и не надо.
На завтрак была яичница с сосисками. Наташка всегда готовила завтрак, даже если уходила на работу. Она просто вставала пораньше ради меня.
— Вкуснятина, — сказала я, садясь напротив нее.
— Завтракать нужно обязательно. — Она напомнила мне учительницу.
— Так мама говорила.
Сколько я ее помнила, она никогда не завтракала. Даже мамины возражения не могли усадить ее за стол утром.
— Да, так мама говорила… — повторила она мои слова, не знаю зачем.
Дальше мы ели молча. Каждая из нас погрузилась в собственные размышления. Но мы были вместе, рядом.
Как же здорово иметь близкого человека. Это понимаешь не сразу и не всегда. Наташка была невысокого роста, я успела перегнать ее на несколько сантиметров. Но мы были одинаково худенькими и сутулыми, беда не давала нам выпрямить свои спины. Она всегда забирала свои длинные волосы в низкий хвост, хотя они у нее смотрелись идеальными: прямые, тяжелые, цвета спелой пшеницы. Слишком светлые для натуральных. У меня же волосы пушистые и непослушные. Как у папы. На фотографиях, где он еще совсем молодой, у него на голове была кудрявая шевелюра, напоминающая гнездо. Я часто забирала их в небрежный пучок или заплетала в косичку — так они меньше лезли в глаза.
Мы доели, Наташка помыла посуду, и за мной тоже. Обычно она просила меня, но сегодня особенный день. Наверное, так она старалась проявить заботу, словно хотела показать родителям, что она выросла и со всем справилась. Мама всегда мыла посуду за всеми.
Мы собрались и вышли на улицу. Погода стояла на удивление прекрасная. Птицы пели не хуже оперных певцов. Народ суетился, люди сновали туда-сюда, несколько старушек сажали цветы в палисаднике около дома.
— Все нужно высадить до Троицы, — сказала одна.
— Так Троица в этом году поздно, аж двадцать третьего июня. Ты рано сажаешь, еще похолодает, — возразила ей другая, сидящая на лавочке и явно не одобряющая посадку.
— Никаких холодов не будет! — не унималась первая. — Жара стоит, уже сил нет.
— Купи себе огород и сажай там что хочешь и когда хочешь! — вторая пошла в наступление.
— Тебя спросить забыла! Лезешь, куда не просят! Ты никогда не сажаешь, вот и не учи меня, сидишь своей жопой на целую лавку! — Первая вооружилась граблями, ясно давая понять, что отстоит свои позиции.
Мы прибавили шаг, чтобы не слышать ругань. До кладбища идти минут тридцать, не меньше. Но Наташка знала, что идти придется пешком. Она и не возражала. Мы вышли на дорогу, по которой машины ездили не так часто. Трава зеленела не по дням, а по часам. Природа так стремилась возродиться после долгой зимы, что не теряла ни минуты. Огромные кусты старой сирени цвели вдоль дороги. Когда я была маленькой, они только начали свой рост. Интересно, кто посадил здесь столько сирени? Я остановилась. Наташка замедляла шаг, не понимая, что я хочу сделать. В руках она держала восемь розочек, завернутых в газету и пакет.
— Хочу сорвать сирень для мамы, она любила, — пояснила я и подошла к самому большому кусту.
Аромат был таким ярким и вкусным, что у меня закружилась голова. Я рвала и рвала ветки, пока охапка не стала такой большой, что с трудом помещалась в свободной руке.
— Я так люблю сирень! — Я окунулась в собранный букет и втянула носом нежнейший запах.
— Нет, тебе нравится сирень, но ты ее не любишь. Разве ты лишила бы жизни эти цветы, разве оставила бы шрамы на дереве, если бы действительно любила их?
Ее вопрос будто не требовал ответа.
— Маму я люблю больше. — Я все-таки ответила.
Весь оставшийся путь мы молчали. А я обдумывала ее слова. Что же значит любить? Разве любовь — это не есть желание всегда быть рядом? Разве это не стремление стать счастливым и сделать все для этого? А может, это просто любовь к себе и не более? И вовсе не о цветах я думала в этот момент.
Ворота кладбища были открыты. Похоронная процессия шла полным ходом. Я остановилась, словно боялась помешать им. Наташка взяла меня за руку и потянула вперед. Народу было немного. Может, умер какой старик. Если бы кто молодой, мы бы непременно узнали. Такие вести разлетались быстро.
Обидно умирать в такое прекрасное время года. Мы шли следом за ними, стараясь держаться поодаль, не хотелось принимать участие. Дойдя до развилки, мы свернули налево и пошли по дорожке вдоль могил. Некоторые были ухоженными, а другие же заросли травой, словно готовились исчезнуть. Сначала исчезает память, а за ней и могилки. Такова жизнь, к сожалению. Я шла, склонив голову, словно извиняясь перед ними за то, что еще живу, когда они уже нет.
Родители лежали недалеко от березки, их место мы увидели издалека. Два выгоревших креста, две выцветшие от времени и солнца фотографии. Но вместе, как два самых близких человека. Лавочку и столик помог сколотить дядя Коля, работник кладбища. Сделал бесплатно, даже просить не пришлось. Сжалился над двумя сиротками, ясное дело. В то время когда родители разбились, весь наш маленький городок содрогнулся. Люди шли к нам, знакомые и не очень, предлагая помощь и пытаясь оказать поддержку. Мы же хотели спрятаться ото всех, закрыться от жестокого мира, отрастить панцирь, защищающий от посторонних и чужих. А такими мы считали всех, кроме друг друга.
Наташка положила цветы и села на лавочку. Я стояла с охапкой сирени. Мама была такой молодой и красивой на фотографии. Так похожа на мою сестру. Точнее, Наташа была похожа на маму, словно копия. Иногда я даже завидовала ей в этом.
— Ты первая, — сказала она и поднялась.
Мы никогда не говорили с родителями вместе. Только по очереди, наедине. Когда она отошла на безопасное для моих слов расстояние, я начала:
— Мамочка, папочка, у нас все хорошо, не переживайте. — Слезы выступили глазах, хотя я их так рано не ожидала. — Я влюбилась. Он очень хороший, хоть и скрывает это от других. Но он меня не любит, так что не переживайте. В школе у меня все нормально. Ну почти, физрук на меня ругается, что я не очень хорошо прыгаю, но я к этому и не стремлюсь. Я знаю, что вы на меня смотрите и видите все, что происходит в моей жизни. С Наташкой мы живем дружно, хорошо ладим. Только у нее так никого и нет, мне кажется, она переживает из-за этого. А я из-за того, что думаю, будто это из-за меня. — Я никак не могла выразить свои мысли. Слова словно встали поперек горла, как кость от рыбы. Я так много хотела им сказать, но будто все позабыла. — А еще… простите меня… что я курю. Я брошу, обязательно, обещаю. Вот подвернется повод, и я сразу брошу.
Я положила сирень на могилу и отошла. Наташка наблюдала издалека и пошла мне навстречу. Она поняла — ее очередь. Мы прошли мимо друг друга, словно незнакомые люди. Я прятала глаза, полные слез, будто этого стоило стесняться, а она шла на исповедь, с тяжелым сердцем, готовясь к облегчению.
Я шла вперед, среди ушедших людей, наблюдавших за мной с фотографий. Живых практически не было, не кладбищенский сегодня день. Я повернула направо, шла, куда вели меня ноги, а не голова.
У одной могилы сидела какая-то бабушка. Я испугалась, что нарушила ее уединение, и остановилась. Пройти мимо или пойти обратно? Что делают в таких случаях? Я понятия не имела. Она меня заметила. Подняла свои грустные сухие глаза. Я ее узнала. Это была Лешкина соседка, да, точно она. Одинокая старуха из семьдесят второй квартиры. Я видела ее не часто, но она мне почему-то запомнилась. Было в ней что-то, не как во всех остальных бабульках. Она помахала мне рукой, то ли здороваясь, то ли подзывая.
Я подошла к ней.
— Здравствуйте. — Голос мой куда-то пропал, удалось только прошептать. — Извините. — Я не придумала, за что прошу прощения, может, за то, что подошла.
— Здравствуй.
Ее я услышала впервые. Только что я поняла, что она никогда ни с кем не разговаривала.
— У меня здесь родители, сегодня у них годовщина.
— А я пришла к мужу, он умер от инфаркта, десять лет уже прошло.
Мы изъяснились друг перед другом, хотя это и не требовалось.
— Мне очень жаль, — искренне сказала я.
— И мне. — Наверное, она заметила мои красные глаза.
— Меня зовут Настя, но все называют Асей. — Господи, что я говорю, зачем?
— А я Галина Ивановна. — Она по-доброму кивнула и улыбнулась.
— Хорошо. — Ничего умнее я не придумала и смутилась. — Я пойду.
Я развернулась и сделала несколько шагов, как она окликнула меня:
— Постойте, Ася. Вот возьмите кусочек пирога, к чаю. Помяните моего мужа.
— Спасибо. —Я взяла пакет с пирогом и пошла обратно.
«Отдам Глебу, он вечно голодный», — подумала я и, не оглядываясь, зашагала к Наташке.
По дороге домой нам встретились ребята. Глеб, Лешка и Илья стояли на обочине и оживленно разговаривали. Они ждали Сашку, догадалась я. Скорее всего, собираются на заброшку. Мне захотелось пойти с ними, но я решила не оставлять Наташу одну. По крайней мере, сегодня. Мы поздоровались, и я протянула Глебу пакетик с пирогом:
— На, съешь.
Он стал словно еще худее.
— Это что за харчи? — Глеб оживился и открыл пакет. — Откуда?
— Сама испекла, для тебя старалась, — съязвила я, решив умолчать об истории пирога.
— Ну спасибо. — Он откусил полпирога и начал жевать. — Вкуснотища! Пойдешь с нами?
Наташа стояла в стороне и смерила меня строгим взглядом.
— Нам пора, — сказала она.
— Не сегодня, мне нужно домой, — бросила я ребятам и пошла за сестрой.
— Не нравятся они мне, странные какие-то, — тихо произнесла она, когда мы немного отошли. — Не связывайся ты лучше с ними. — Наташа остановилась и повернулась. — Не к добру такие друзья. Втянуть в неприятности, сама и не заметишь. Особенно этот, неблагополучный.
Я поняла, что она имеет в виду Глеба.
— Он лучше, чем ты о нем думаешь. — Мне всегда было неприятно слышать подобное о нем.
— Это меня и пугает, что ты порой видишь людей лучше, чем они есть на самом деле.
Она зашагала вперед маминой походкой, а я шла следом, как нашкодивший ребенок. Хотя я ничего не сделала. И я давно не ребенок.
Глава 7
Глеб Козлов, 2002 год
Я толкнул ногой дверь квартиры. Было не заперто. Запах помойной вони, промокших окурков и перегара ударили в нос. Было тише, чем обычно, словно попойка закончилась одновременно с выпивкой и пьяные тела разбрелись по углам с одной целью — забыться во сне. Я увидел обшарпанные стены коридора, обои на которых не переклеивались ни разу на моей памяти. Запах мочи доносился из приоткрытого туалета.
Я включил свет, и тусклая лампочка, одиноко висящая под потолком, начала подмигивать мне. Я устал так сильно, что ноги, словно налитые бетоном столбы, с трудом шевелились. Я прошел на кухню и увидел горы бутылок, грязной посуды, объедков и какого-то тряпья, раскиданного повсюду.
Квартирка состояла из двух маленьких комнат, в одной ютился я, а зал и кухню захватили моя мать и ее дружки-собутыльники. Окно в зале было давно разбито и заклеено полосками скотча. Он шуршал и посвистывал от ветра.
Обстановка квартиры смотрелась такой ущербной, что трудно было представить, что здесь может жить человек. Старый диван, принесенный с помойки лет пять назад, покосился на один бок. Ножка с одной стороны давно отвалилась, делая из него инвалида, уже никогда не способного на побег из этого ада. Дыра в обивке походила на рот, перекошенный от гнева и отчаяния. На полу валялись старые одеяла и еще какая-то рвань, служившая ночлегом для материных «гостей».
Допотопный шифоньер походил на огромный гроб, а его открытая дверца словно приглашала в чистилище. Свет уличных фонарей, преградой которому были только деревья за окном, создавал ужасающие узоры на стенах и без того страшной квартиры.
Это мой дом, который я никогда таковым не чувствовал. Я был словно пленник, заточенный в самую страшную камеру, и лишь побег отсюда давал мне силы жить и дышать. Я ненавидел здесь все, каждый угол, каждую мелочь, каждое воспоминание, рожденное здесь, травило меня хуже крысиного яда. Я ненавидел себя за свое бессилие, ничтожность, за свою жизнь, что мне уготовила судьба. Почему именно я? Почему со мной все это вышло? Как Господь дал право этой дрянной женщине родить меня на свет? Зачем она родила еще троих ни в чем не виноватых детей, имена которых она даже не помнит?
И вдруг я увидел себя со стороны, юного парня, стоящего посреди убогой и темной квартирки. Сутулая спина, худоба, больше походившая на болезненную, чем на природную, высокие скулы, проваленные, выцветшие глаза, словно в их голубой цвет плеснули отбеливателем, светлые отросшие волосы, грязные и спутанные русые кудри, старые джинсы и свитер с чужого плеча неравнодушных ко мне.
Потерянный мальчик, которому уже нечего было бояться, ведь жизненный опыт оказался больше, чем у седого старика, познавшего жизнь со всех сторон. Приоткрытый рот, словно в оскале, обнажал ровные зубы, пожелтевшие от табака.
Я увидел душу, треснувшую вдоль, как сухое мертвое дерево на жаре. Душу, не знающую нежности и любви. Душу жестокого и несчастного сироты при живой матери. Если бы я только знал, кто мой отец! Если бы он вдруг оказался нормальным, я был бы самым счастливым на свете. Я вспомнил, как хотел разузнать о нем, но она и сама не знала ничего.
Да и какой нормальный позарился бы на нее?
Я мечтал стать врачом, вырезающим все из нутра таких спившихся шлюх, как моя мать, без наркоза и предупреждения. Я презирал власти, позволяющие таким жить на свете и плодить детей без остановки и разбора.
Но я бессилен. Во всем. Она потянула мою судьбу вслед за своей. Я знал, что люди вокруг считают меня пропавшим, списанных со всех счетов отродьем, рожденным на обочине этой жизни. И я согласен с ними.
Дверь в мою комнату была приоткрыта. Я прислушался, перестав дышать. Стоны, переходящие в мерзкое хрюканье и скрип моей старой кровати, едва доносились. Я сжал руки в кулак и распахнул дверь. Моя мамаша сидела верхом на каком-то мужике, в чем мать родила. Они предавались плотским утехам в пьяном угаре, даже не заметив, как я вошел.
Гнев рекой хлынул по моим жилам. Я видел это сотни раз за свою жизнь, но больше не мог терпеть. Я хотел стереть свою память навсегда, но не мог. Одним прыжком я подскочил к своему шкафу и распахнул его. Схватив молоток, припрятанный на случай самообороны, я ударил ее сзади по голове со всей силы. Она закричала всего на миг и поникла вниз. Я махал молотком без разбору, куда попадал. Я не мог прекратить. Жестокость перекосила мое лицо, кровь залила всю кровать, но я не останавливался. Я вновь увидел себя со стороны, походившего на палача, сорвавшегося с цепи. Я не произносил ни слова, лишь гулкие хрипы вылетали из меня с потоком воздуха. И вдруг я обессилел, в один миг остановился. Месиво, учиненное мной, мирно лежало на кровати. Они оба были мертвы. Облегчение настигло меня.
И я проснулся.
***
Я открыл глаза и резко сел. Голова закружилась, дыхание сбивалось, словно я пробежал марафон. Я спал на крыше в палатке. Ночь была холодной, и меня всего трясло. Я не мог прийти в себя ото сна. Шок и ужас сковали все тело. Я лег обратно, пытаясь хоть немного отдышаться. Нащупав около себя одеяло, которое Сашка стащил у матери, я укрылся. Глаза мои были так широко раскрыты, будто рядом со мной лежал тигр.
Ночь еще не сдала позиции. Рассвет не скоро. Вдруг я почувствовал невероятную муку одиночества. Ужас ночного кошмара не отпускал. Мне и раньше снились страшные сны, но никогда прежде в них я не был убийцей. Я был убитым множество раз, погибшим от разных рук и при разных обстоятельствах, но вот убийцей, да еще и таким хладнокровным, — впервые.
Одеяло никак не могло усмирить мою тряску, и я решил выбраться из палатки. Желудок предательски заурчал от голода. Единственное, что я съел за целый день, это кусок пирога, которым угостила меня Ася. Но разве же этого достаточно для молодого растущего организма?
В шинах валялась бутылка с водой, и я припал к ней, как ненормальный. Вода была ледяная, остыла за ночь. Но она могла хоть немного заполнить пустоту и заглушить голод. Потом я достал мятую пачку сигарет и закурил. Спасибо, что Леха недавно подкинул мне курево. Я-то знаю, что он сам ворует у отца. Но наворовать для себя или для нас двоих — разные вещи.
Я уселся на самый край крыши и затянулся полной грудью. Как же хорошо, что впереди лето и я смогу жить здесь до самых холодов. Я принялся рассматривать звезды, что сияли над головой. Как же им повезло, что они так далеко отсюда. Плывут себе по ночному небу, ни о чем не задумываясь. Я бы тоже так хотел. Но я не удостоился такой чести, а был заброшен на эту бренную землю, чтобы влачить свое жалкое существование.
А что, если закончить эту жизнь? Прервать ее самому в один миг? Я вдруг поразился своим мыслям. Я никогда не думал об этом вот так, откровенно.
Если я метнусь вниз с девятого этажа, то точно разобьюсь, шансов на другое нет. И не будет тогда ни страха, ни печального будущего, ничего больше не останется.
Вдруг радость этого всего так захватила меня, что я расправил плечи. Словно свобода и моя собственная жизнь вдруг оказались в моих руках. Впервые в жизни я осознал, что я могу покончить со всем этим одним махом, одним своим решением! Я бросил горящий бычок вниз и стал наблюдать, как порывы ветра несут его, кружа и подхватывая, словно пушинку, а мелкие искры отлетают в разные стороны и тут же гаснут.
И я начал смеяться, прямо в голос, на всю мощь, на которую был только способен. Я вскочил на ноги и начал кружиться по крыше, словно балерина, подпрыгивая и крутясь в воздухе. Мне было все равно, кто меня услышит, ведь теперь я держал в кулаке свою собственную судьбу и мог сам ею распорядиться. Я был счастлив и свободен по-настоящему впервые в жизни. И я не мог удержать эту радость в себе. Смех перешел в слезы. Они катились по щекам и капали на пол старой крыши. Но я не останавливал свой танец свободы. Лишь ветер был свидетелем всего и, кажется, подхватил мой голос и унес его далеко, развевая над городом.
Глава 8
Леша Часовой. 2002
После событий последних дней мои отношения с отцом испортились еще больше. Он практически со мной не разговаривал, лишь смотрел исподлобья, словно бык на красную тряпку. Я чувствовал, что гнев его выйдет наружу рано или поздно, поэтому старался не усугублять и оттягивал этот момент. Если бы я самолично облевал подъезд и помочился на соседскую дверь, то сам бы сцепился с ним, как пить дать. Но держать ответ за своих провинившихся друзей мне не очень-то хотелось.
Уборка в подъезде, по мнению моего отца, служила неплохим наказанием, но недостаточным, чтобы удовлетворить его окончательно.
Ко всему прочему у ребят тоже разгорелся нешуточный скандал. Илюха, отправившись ночевать к Сашке, забыл поставить в известность своих родителей, так как был просто не в состоянии это сделать. И его переживающая мама, тетя Лида, пустилась на поиски пропавшего чада. Оббежав вместе с отцом весь район, она позвонила домой Сашке, но звонка он не услышал и потому не ответил. До нас она тоже не дозвонилась, так как на ночь моя мачеха отключает телефон, чтобы он не разбудил ее драгоценных детей. Звонить Глебу смысла не было, так как его телефон отключен давным-давно, а номеров других друзей своего сына она не знала.
Когда поиски не увенчались успехом, они побежали в милицию писать заявление. Так как пропавший числился таковым всего несколько часов, в милиции их заверили, что пускаться в поиски еще рано, и посоветовали зайти снова дня через три. На истерику несчастной женщины и угрозы пришедшего с ней мужчины в отделе выразили надежду, что ждать три дня не придется, потому что парень наверняка отыщется этой же ночью.
Но тетя Лида не из той породы женщин, которых можно хоть в чем-то переубедить. Годы тяжелой работы на заводе, превратившие ее в матерого мужика, которого побаивался даже собственный муж, побудили ее схватить за ворот бессердечного сотрудника милиции и трепать его до тех пор, пока чувство долга не смогло пересилить букву закона.
Бедный мужчина не смог отбиться и вывернуться, тут же проявил сердобольность и под смех своих сослуживцев, на чьих глазах и развернулась драма, схватил головной убор со стола и отправился на поиски мальчишки, заочно посчитав его премерзким, глядя на родителей.
Тетя Лида решила сначала провести его по тем тропам, которые они с отцом уже успели осмотреть, так как надеялась, что Илья там неожиданно появится. Через час, прошерстив все возможное и невозможное и так и не найдя своего сына, она, заручившись поддержкой мужа и милиционера, решила отправиться домой к его друзьям. Важно было понять, кто еще пропал вместе с ее отпрыском, и, если таковые обнаружатся, заручиться помощью других родителей, что, несомненно, ускорит поиски.
На беду моих друзей, еще не успевших протрезветь и спавших у Сашки дома, в первую очередь они отправились именно туда.
На часах доходило два часа ночи, когда на пятом этаже моего подъезда начался переполох. Тетя Лида начала стучать в дверь и звонить в звонок. Милиционер, безропотно следовавший за ней и выполнявший все ее указания до этого времени, вдруг принялся оттаскивать ее и успокаивать. Вы, мол, разбудите весь подъезд, а вашего сына там, возможно, и нет! Я сам!
Стучать он, по правде говоря, начал ничуть не тише, чем тетя Лида, но ей это было только на руку, поэтому упрекать его она не стала. А лишь кричала из-за его спины «Илюша!», целясь, видимо, в дверной замок, а попадая прямиком в ухо несчастного правоохранителя.
Дверь долго не открывали, и тетя Лида, переполненная нетерпением, терялась в догадках, то ли Лариса, мама Саши, тоже кинулась на поиски своего сына, пропавшего вместе с Ильей, то ли спит, как пожарная лошадь.
Минут через десять им удалось достучаться, дверь открыл заспанный младший хозяин квартиры, который, увидев родителей Пирогова в сопровождении сотрудника милиции, сразу пробудился. На выяснение местонахождения Ильи ушло минуты две. И это были последние две спокойные минуты в жизни последнего. Поняв, что никого из взрослых, а именно мамы Сашки, дома нет, тетя Лида молнией метнулась в комнату и кубарем стащила с дивана своего сына. Он, бедный, так ничего и не понял, но жутко перепугался. Так как Илюха парень крупногабаритный, мать передала его, держа за шиворот свитера, который он в суматохе надел наизнанку и задом наперед, отцу и строго велела ему так и тащить поганца до самого дома. Парни еще не успели толком протрезветь и до конца понять, что вообще с ними происходит.
Когда беда, казалось, миновала, и вся семья Пироговых зашагала в сторону дома под ругань тети Лиды, забыв напрочь про милиционера, ставшего свидетелем всей картины, он догнал их и напомнил о себе.
Уточнив, какой возраст у мальчиков и поинтересовавшись, почему они в нетрезвом состоянии, он недвусмысленно намекнул, что дело это так не оставит и придет к ним обязательно утром с официальным визитом.
Растерянность и расстройство четы Пироговых было трудно описать словами. А милиционер, отомстив наконец-то за себя и свою честь, удалился в противоположном направлении с гордо поднятой головой.