Правда обо мне. Мои секреты красоты

Глава XI. Опера

Мое возвращение в театр совпало с первым разводом, а окончательный уход из искусства связан с моим последним браком. Эта фатальная противоположность постоянно вызывала новые испытания. Почему я развелась с Сашей Барятинским? По нескольким причинам, среди которых главная – невозможность оставаться женой адъютанта великого князя Евгения и продолжать выступать на сцене. Согласно жесткому протоколу русского двора, это было немыслимо, поэтому мне пришлось низложить свою княжескую корону. Сегодня я даже не могу вспоминать тот период моей жизни, не чувствуя в сердце жгучую боль и тоску. Саша подчинился воле государя, как солдат подчиняется приказу. Его душа разрывалась от страданий, когда ему было объявлено решение царя. Он не мог согреть свое замерзшее сердце, несмотря на тщетные усилия его семьи и друзей. Саша был похож на дерево, которому обрубили корни, он стал топить свою боль и одиночество в алкоголе и медленно увял, уйдя в холодную могилу на флорентийском кладбище, где он хотел, чтобы его тело, которому еще не было и сорока, упокоилось. Он желал, чтобы его похоронили в Италии, как дань уважения моей родной земле. Он перестал страдать в городе цветов и искусства, который очень любил.

Лина Кавальери, 1890-е годы

Саша! На страницах этих воспоминаний я хочу выразить тебе самые глубокие чувства, мое сердце всю жизнь хранило любовь к тебе! Пусть этот неугасаемый факел в моей груди будет для тебя чистым утешением, я благословляю память о тебе! Не цветы я кладу на твою могилу, а дань любви и уважения! Не цветы! Ты во мне как пламя добра, оно не гаснет, согревает меня, оживляет меня! Навсегда!

Для тебя я впервые пела в «Богеме» Пуччини в неаполитанском театре «Сан-Карло». Спектакль имел большой успех, который открыл для меня двери величайших театров Милана, Палермо, Флоренции, Триеста, Генуи, Парижа, Петербурга, Лондона, а затем и за пределами Европы. Но первый раз в моей жизни единственным серьезным препятствием для успеха оперной певицы стала моя широко известная… красота. Коммендаторе Тито Рикорди, кому я выражаю свою преданную дружбу и нежную симпатию, был свидетелем этого. Он помнит, как ему приходилось бороться за меня даже со своим отцом, известным музыкальным издателем[16], который даже не хотел видеть и слышать меня, потому что боялся, что на его суждение повлияет моя внешность и репутация красивой женщины. Я всегда много пела для фирмы Sonzogno, но с большим трудом смогла преодолеть сопротивление старого Рикорди, боязливого с художественной точки зрения. Это был самый активный период в моей карьере, я работала так, как могут представить только те, кто занимался искусством. Вскоре я уже пожинала плоды своих усилий: у меня был большой успех и большие гонорары.

Но на сцене моим самым большим врагом была красота, и прежде всего в «Метрополитен» в Нью-Йорке. Даже авторы, доверявшие мне значительные роли в своих операх, и Пуччини, и Леонкавалло, и Джордано, и Массне, которые все были моими искренними друзьями, признавались в своем априорном недоверии к моему искусству, пока публика не воздавала ему должное. Хочу процитировать письмо Джакомо Пуччини, написанное Тито Рикорди после моего первого исполнения роли Манон Леско в «Метрополитен»:

«Нью-Йорк, 19 января 1907 года.

Дорогой Тито, Нью-Йорк необыкновенный! Премьеру “Манон Леско” невозможно описать. В первом акте шесть приветствий от режиссера. Невероятные овации, невиданные ранее! После второго акта я выходил семь раз! После третьего я остался на сцене, аплодировал артистам, а публика кричала и рукоплескала. Кавальери – мои приветствия. Она действительно поразила меня своим темпераментом, особенно в эмоциональных моментах. Карузо – необыкновенный, неординарный де Грие. Скотти тоже очень хорош. Оркестр живой и колоритный.

Горячий привет тебе и папе.

Ваш Джакомо».

Энрико Карузо, 1903

Но даже этого было недостаточно, чтобы убедить «папу», который, я полагаю, читая письмо Пуччини, покачал головой и посчитал, что Джакомо тоже… околдован моей красотой. Бедная я, бедная.

Глава XII. В Италию

Я никогда не забуду свое крещение в Неаполе, в театре «Сан-Карло». Этот город позволил мне испытать невероятные ощущения. Италия! Моя родина! Тебе я обязана нежной частью моей души, моим искусством. Италия! Тебе мое извечное признание в любви, ностальгическое благословение, мое восхищение каждым сантиметром твоей земли! Если правда, что искусство, как божественное проявление красоты, не имеет границ, в пределах которых оно может быть ограничено, что у него нет родины, оно не принадлежит какому-либо народу или расе, то не менее верно, что художник, следуя за национальными обрядами, литургическим образованием, полученным им при рождении, свойственным для его собственной крови и происхождения, несет в себе неизгладимые стигматы своей родины. Мы, итальянцы – дети искусства, в своем доме, в стране вулканов, бескрайнего моря и неприступных гор, несем в мир величайшие шедевры художественного самовыражения. Во всем мире известны наша музыка, живопись, поэзия, архитектура… Торжествующее знамя – итальянский художник!

В то время произошло извержение Везувия. Я была поражена, увидев из окна огонь и клубы дыма, выходившие из зияющего кратера, как из пасти страшного чудовища. Стоял ужасный грохот, который отзывался где-то в кишках. Лил дождь из пепла, покрывающего очаровательные окрестные деревья. Залив приобрел фантастический вид, с раскаленными цветными отблесками ярости Титана, эта картина осталась навсегда в моей душе.

Лина Кавальери в роли Мими в опере Пуччини «Богема»

Это был Неаполь, где каждый ребенок поет с утра до вечера, как будто они рождаются с радостью, заглушающей боль. Это был Неаполь – великолепный амфитеатр, где природа ежедневно показывает необыкновенное зрелище своим восторженным поклонникам. Именно Неаполь закалил меня для боя, сделал меня победительницей! Вы когда-нибудь вдыхали запахи водорослей, поднимающихся порывами со скал Марджеллины? Вы когда-нибудь любовались сиянием тысячи огней, покрывающих побережье Позиллипо и отражающихся в стальных водах залива, как множество колышущихся светлячков? Глядя на Сорренто, усеянный огоньками света, над которым возвышается огромный вулкан, бдительный и дымящийся страж, разве вы не чувствуете, как прекрасна жизнь, не ощущаете в душе счастье и безмятежность?

С такими мыслями я покинула свою комнату в день своего дебюта в театре «Сан-Карло», надела платье Мими и пела. Я не могла не выиграть. Я победила! Неаполь, он меня понял!

Глава XIII. Рим и Оранж

Еще одно воспоминание, хотя совершенно другое по атмосфере и ощущениям, оставило в моей памяти неизгладимое впечатление. Это была ночная прогулка по Риму, Палатину, Форуму, Авентину, она станет незабываемой благодаря присутствию исключительного гида – Габриеле Д’Аннунцио[17]. С нами были Матильда Серао[18], Эдоардо Скарфольо[19] и Франческо Паоло Микетти[20]. Я, римлянка, не могу вспоминать этот вечер, чтобы меня не охватила сильная ностальгия. Вот что значит познать древность под руководством гения! Перед нашими глазами предстало бесконечное величие Рима. История жила и пульсировала, одухотворенная словами поэта, за каждым историческим эпизодом следовала личная оценка события в его генезисе и последствиях. Форум (трагическое кладбище варварской глупости) был снова заселен, среди его разрушенных колонн и разбитых памятников сенаторских мантий, мужественных воинов и великолепных матрон. Императорский Рим, владыка мира, был наполнен тенями и духами. Необычайно яркая луна освещала сцену, темные углы и призрачные пещеры. А на огромном бархате небосвода свет бесконечности сиял через тысячу крошечных дыр – звезды. Голос Габриеле Д’Аннунцио летел по воздуху, забальзамированному лесными ароматами, и эхо жизни доходило до нас нечетко, как звон далекого колокола. Два наиболее затронутых органа чувства – слух и зрение – чередовались по ощущениям. Душа тоже прекрасно гармонировала с неподражаемой атмосферой. Я не знаю, помнит ли Габриеле Д’Аннунцио наше паломничество по руинам Древнего Рима, но я всегда буду благодарна ему за этот очаровательный вечер, за счастье от познания красоты и величия, какое я никогда больше не чувствовала в моей кочевой жизни. Когда Габриеле превратился из прекрасного поэта в героя войны[21], которая сделала Италию достойной ее великих традиций, я часто думала, что, безусловно, память о том, чем был Древний Рим для мира, не в последнюю очередь послужила толчком к военным достижениям Д’Аннунцио в Буккари[22].

В бесконечной череде воспоминаний я не могу не вспомнить еще один исключительный вечер – великолепное представление оперы «Мефистофель»[23] в историческом греческом театре Оранжа. Арриго Бойто[24], не знаю, был ли он сам на этом спектакле, наверное, не мог себе представить столь впечатляющего исполнения его работы. Это было ночное благотворительное мероприятие. Все величие творчества Бойто было представлено на сцене Оранжа. Когда я ждала в импровизированной гримерной, освещенной свечами, свою очередь выхода на сцену, я вспомнила чудесные греческие изображения, которые, благодаря Эсхилу, Софоклу и Еврипиду, стали истинным проявлением совершенного искусства. Огромный древний амфитеатр наполнялся многочисленной публикой, тысячи пылающих огней освещали сцену, и я подумала, вот такими должны быть классические представления о Греции. Эта драма нашла исключительную сцену, созданную талантом древних архитекторов. Мне даже казалось, что среди древних руин театра, удачно расположенного среди свежей зелени, я слышала рыдающий голос ослепленного Эдипа, мучительные стоны Ифигении, принесенной в жертву, и пение хора. Среди этих мечтаний, далеких от наших времен, меня потрясла прелюдия к опере и вскоре после этого грозный бас Федора Шаляпина, превосходного певца и артиста[25].

Федор Шаляпин

Пусть это покажется нескромным, но я хочу рассказать о своем исполнении двух ролей – Маргариты и Елены. Это было одно из самых больших и желанных достижений в моей артистической карьере. Это был триумф не только с вокальной точки зрения, но прежде всего с точки зрения сценографии. Некоторые друзья, видевшие это представление, сказали, что мое появление на этой огромной фантастической сцене, освещенной разноцветными прожекторами, в то время как сильный ветер поднимал и шевелил вуали моего платья, произвело незабываемое впечатление.

Лина Кавальери в сценическом костюме, 1900-е годы

Когда стихли последние такты оперы и публика разошлась, артисты собрались, чтобы обсудить и оценить выступление, и все вместе должны были признать, что успех был необыкновенным. Успех спектакля был обусловлен чудом древней сцены, вызывавшей воспоминания, и гармонией театра.

«Мефистофель» был повторен тем же составом в Монте-Карло, но это было уже не то. Очевидно, не хватало того, что мы все чувствовали в Оранже. Отсутствовала атмосфера древнего греческого театра, которая пронизывала наши души.

Глава XIV. Первое путешествие в Америку

После многих отступлений возвращаюсь к хронологической последовательности фактов и событий моей жизни. Успехи на оперной сцене привели меня в вожделенный Нью-Йорк. «Метрополитенопера» – цель, к которой стремятся все творческие люди. Передо мною открылся совершенно новый мир, совершенно новый стиль работы. Как я уже писала, постоянным препятствием в моем творчестве была красота, так что и здесь она сыграла свою роль. Но все по порядку.

Я села в Гавре на великолепный океанический лайнер в сопровождении моего брата Ореста и верной швейцарской экономки Антониетты Чаппа, которая уже более пятнадцати лет разделяла со мною и горести, и радости. За это выражаю ей глубочайшую признательность и благодарность. Морские путешествия всегда были для меня настоящей пыткой, но на этот раз мои мучения усугубились серьезным беспокойством: уезжая, я оставила отца больным. Несмотря на заверения врачей, мне было неспокойно. Лежа в своей каюте в темноте, чтобы как можно меньше ощущать последствия морской болезни, я все время видела образ отца перед глазами, так как всегда испытывала к нему огромную любовь и привязанность. Однажды ночью, посреди Атлантики, я проснулась от кошмара. Я всегда буду помнить это странное явление, которое к тому же было не первое и не последнее в моей жизни. Сильный голос повторял мне: «Папа мертв! Папа мертв!» Я вскочила с кровати, зажгла свет и позвонила Антониетте. Они с Орестом пришли в мою каюту и пытались успокоить меня, но тщетно. Я посмотрела на часы: было три часа ночи. Через некоторое время я успокоилась, но, несмотря на заверения моего брата об обратном, я была уверена, что отца больше нет. В порту Нью-Йорка нас ожидала телеграмма со страшной вестью, подтвердив час смерти.

На берегу на нас буквально напала толпа журналистов и репортеров. Как бы я ни была уничтожена горем и мыслью о невозможности улететь, чтобы обнять своего отца в последний раз, я должна была улыбаться и отвечать на многочисленные вопросы, что вызвало большое уважение у моего импресарио. Это была самая мерзкая роль, какую я когда-либо играла.

Лина Кавальери. Открытка

В Америке меня провозгласили «самой красивой женщиной в мире». Любой, кто знает Америку, понимает, насколько выступления там влияют на всю карьеру. Пробираясь сквозь толпу, ожидавшую нас, я подумала, что в этой свободной стране нас так встречают, что мы не можем свободно и благополучно ступить на землю. В стране Дяди Сэма этой свободы действительно нет: непрекращающийся вихрь жизни захлестывает вас с первого момента вашего прибытия, заставляя маршировать в безудержном ритме. Кругом небоскребы уходили в небо и напоминали мне Вавилонскую башню из Библии, только с той разницей, что здесь не было смешения языков и все люди были готовы подняться в небо, захватить землю и стать владыками моря.

Вскоре эти мои размышления уступили место серьезному беспокойству – дебюту в «Метрополитен». Дебют сам по себе был серьезным испытанием, да еще все осложнялось странным соревнованием, которое организовало руководство театра между Джеральдиной Фаррар[26] и мною. Господин Конрид, директор «Метрополитен», решил доверить нам одновременно партии сопрано: «Федора» Умберто Джордано[27] – для меня и «Ромео и Джульетта» Шарля Гуно – для Фаррар.

Глава XV. Странная конкуренция с Джеральдиной Фаррар

Из всех стран, где я когда-либо была, Северная Америка оказалась наиболее далекой от европейской жизни в ее сентиментальных и практических проявлениях. Странное сочетание наивности и блефа, активности и лени; страна, где все верят только тому, что рекомендует реклама, где нельзя прославиться без скандала. Странный для нас, европейцев, менталитет, который терпит все, пока это не становится публичным, понимает только доводы сильнейших, дисциплинирует все очень поверхностно, мало видит и понимает за пределами бизнеса. Учитывая все это, логично было бы ожидать, что в моей творческой жизни произойдет нечто необычное. И не только для меня.

Моим коллегой по «Федоре» был незабываемый Энрико Карузо, а с Фаррар в «Ромео и Джульетте» пел Шарль Руссельер[28] из парижской Оперы. Моя соперница сообщила об их большом успехе, что сделало мой дебют еще тревожнее. Наконец настал долгожданный вечер. Думаю, можно не описывать, с каким настроением я пришла в театр. Меня буквально трясло, а главное, я плохо себя чувствовала. Первый акт прошел при доброжелательном внимании публики и моем отчаянии. Когда перед вторым актом поднялся занавес, я осознала, что на кону мое будущее. Нас очень внимательно слушали зрители. Мы сами оказались эмоционально втянуты в трагическую историю Лориса и Федоры. Когда в конце любовного дуэта Карузо прокричал «Федора, я люблю тебя!», я так была поглощена своей ролью, что упала в его объятия. Когда занавес медленно опускался, все увидели настоящий страстный поцелуй. Впервые в Америке артисты на сцене по-настоящему целовались. Это был триумф! Но разразился скандал, и это еще больше подогрело успех.

Лина Кавальери и Энрико Карузо, 1907

На следующий день американские газеты, жадные до скандалов, много писали о моем исполнении Федоры и спорили о возможности или запрещении подобных сцен. New York World писала: «Кавальери и Карузо в горячих объятьях вызвали восхищение у публики в “Метрополитен-опера”». Я была счастлива, особенно потому, что объектом моего живописного поцелуя был Карузо, мой большой и хороший друг, которым я всегда безмерно восхищалась. Зачем это отрицать?!

Весь этот шум помог моей победе над Джеральдиной Фаррар, и мне передали главную партию в опере Пуччини «Манон Леско». Таким образом был освещен мой путь в крупнейший храм искусства, и американцы стали называть меня «Лина – целующаяся примадонна». Позже уже все артистки целовались на сцене, но меня так называют до сих пор.

Глава XVI. В Нью-Йорке арестовали Карузо

После триумфального показа «Федоры» были поставлены оперы «Богема» и «Манон Леско». Между репетициями Карузо ходил в зоопарк в Центральный парк, его забавляли обезьяны. Однажды днем он, как обычно, вышел на прогулку, по своей привычке засунув руки в карманы своего большого пальто. Он остановился перед вольером с обезьянами, которые прыгали и резвились. Вокруг собралась большая толпа, все смеялись и веселились. Перед тенором стояла дама, вдруг она закричала и набросилась на певца. Вмешался полицейский, и взволнованная дама заявила, что, пользуясь толкучкой, «этот джентльмен осмелился подойти к ней очень близко и… ущипнул ее». «Джентльмен» доказывал свою невиновность, сообщил свои личные данные и заявил, что стал жертвой шантажа. Но полицейский ничего не стал слушать, арестовал его и повел в участок.

Лина Кавальери в опере Пуччини «Манон Леско», 1907

Новость молниеносно разнеслась по мегаполису. В прессе появились яркие заголовки. В пуританской Америке разразился настоящий скандал. Друзья добились освобождения предполагаемого преступника под залог после 24 часов заключения в тюрьме. Все наладилось, но Карузо так не считал. Помню, он сказал мне: «Лина, я жертва сумасшедшей и шантажистки. Это оскорбительное обвинение поражает меня. Но что подумают зрители?! Как они встретят мое выступление в “Богеме” после случившегося?!» Он очень волновался, поэтому можно себе представить, с каким настроением мы начали оперу Пуччини перед полным залом зрителей. Я помню, каким бледным был Карузо, когда он начал свою арию Che gelida manina[29], и до сих пор чувствую его руку, которая была более холодной и дрожащей, чем моя. Не знаю, может, это беспокойство придало его чудесному голосу необыкновенную теплоту и искренность. Он так никогда не пел и, заканчивая арию, произнес Vi piaccia dir![30] с таким проникновением, что публика вскочила на ноги и невообразимая овация окончательно оправдала великого певца. Я увидела слезы на глазах Карузо – неаполитанцы! Он плакал как ребенок. Нью-Йорк был у его ног. Зрители ничего не заметили: сцена утаивает и маленькие, и большие трагедии, грим, парик и костюм скрывают все от публики!

Глава XVII. Американский брак на восемь дней

Через два года после ранее рассказанных событий я приехала на сезон в Нью-Йорк, в Grand Opera House (Manhattan). За время моего пребывания в Америке ничего особенного не произошло, за исключением моего второго брака с гражданином звездной страны. Однажды вечером на приеме, устроенном в мою честь в доме миссис Бенджамин Гиннесс, самого лучшего и дорогого из моих друзей того времени, мне был представлен мистер Боб Э. Ченлер. Он был художником, из богатой нью-йоркской семьи, и с самой первой нашей встречи проявлял ко мне большую симпатию, которая вскоре переросла в страстную любовь. Ченлер не был наделен природой привлекательностью, но он забавлял меня своей оригинальностью и эксцентричностью.