Соучастница

– Господи, туго же ей приходится, – заметил я.

– Отто сказал мне, что Кэрри уже едва держится. Ей сотни раз угрожали смертью, а в прошлом месяце она получила письмо, подписанное всеми соседями, которые требовали от нее немедленно съехать.

Дома в этом районе были разных размеров, хотя определение «особняк», на мой взгляд, подходило к любому из них. Посмотрев на один из таких домов, с бассейном сбоку, Гарри восхищенно присвистнул. Тем не менее для некоторых здешних обитателей это была самая бедная часть Олд-Уэстбери. Сюда переехали обладатели старых нью-йоркских денег, которым требовались шикарные усадьбы с прилегающими угодьями и садами, – Вандербильты, Фиппсы, Уитни, Дюпоны и прочая подобная публика, у которой денег было больше, чем здравого смысла. Которые построили здесь величественные дворцы на двадцать спален, выглядевшие так, будто их сдернули с фундамента где-нибудь в патриархальной сельской Англии – не исключено, что и прямо с нетрезвым лордом внутри, – и бережно опустили на просторах Олд-Уэстбери. Дома на этой стороне были довольно скромными по сравнению с такими дворцами, хотя лично я все равно не мог бы позволить себе нечто подобное – даже если б мне крупно повезло в лотерею.

Блок остановила «Гранд Чероки» возле кирпичного дома в колониальном стиле, с красной входной дверью. Выбрались мы из машины как раз в тот момент, когда Отто припарковал свой «Мерседес» прямо позади нас. Я воспользовался случаем, чтобы полюбоваться окрестностями. Дома были расположены на большом расстоянии друг от друга, а лужайки размером с футбольное поле создавали ощущение еще большего расстояния и простора. За домом Кэрри Миллер шелестела листвой небольшая роща из дубов и буковых деревьев.

Отто склонился над своей машиной, осматривая краску. С одного бока по кузову тянулась глубокая царапина.

– Выглядит не лучшим образом, – заметил я.

– Да плевать. Это уже третий раз за месяц. И это ничто по сравнению с тем, с чем приходится иметь дело Кэрри. Она здесь почти как в тюрьме. Репортеры и пикетчики обычно расходятся по домам около десяти, когда по-настоящему холодает. Так что я назначаю свои встречи на шесть утра или после десяти вечера, когда у ворот никого нет.

– Как Кэрри со всем этим справляется? – спросил я.

Отто на секунду опустил голову, а когда опять посмотрел на меня, я увидел ответ, написанный у него на лице.

– Первые две недели она едва могла говорить. Все время плакала. У нее пропал голос. Я позвонил врачу, и он дал ей какие-то таблетки, которые практически вырубили ее на несколько дней. После этого она обрела способность говорить. Таблетки лишь притупили все это на какое-то время. Она была просто опустошена, Эдди, по всем статьям. Всеми преданная, оставшаяся в полном одиночестве, ненавидимая всей страной, обвиняемая в многочисленных убийствах – знаете, в какой-то момент я подумал, что она просто сдастся. Мне приходилось выдавать ей лекарства каждый день. Я просто боялся оставить целый флакон. Понимаете, о чем я?

Я кивнул.

– Но она все еще здесь. Кэрри сильная, и у нее есть причины жить дальше. Она хочет, чтобы люди знали, что она невиновна. В некотором смысле, я думаю, как раз этот суд и удерживает ее на плаву. Она хочет бороться. Но какие бы силы у нее ни были, они уже начинают покидать ее. Сейчас, в самом преддверии слушания, напряжение вернулось. Сами увидите.

– А что вы сами-то о ней думаете? Только честно?

– Я вспоминаю свой первый месяц на юридическом. Ты читаешь судебные дела и знаешь, что закон способен творить чудеса, но столь же легко он может и погубить ни в чем не повинных людей. Вообще-то, ужасная штука – правосудие. Кэрри напомнила мне об этом. И как раз поэтому вы сейчас здесь. Вы гораздо лучший судебный адвокат, чем я, и я не хочу, чтобы студенты-юристы через двадцать лет читали о ее деле и разбирали по косточкам, как я ее подвел.

Даже несмотря на свой тысячедолларовый костюм, шикарную машину и всю ту власть и деньги, которые Отто собой воплощал, в тот момент он был полон страха. Страха подвести Кэрри. Вот что способна сделать с вами судебная практика. Вообще-то, вам и следует бояться. Это хороший знак. Это означает, что вам не все равно, и это говорит о том, что вы будете достойно выполнять свою работу и станете бороться до последнего. Адвокатов особо заботят судьбы невиновных клиентов. Тех, кому требуется, чтобы система работала без сбоев. Именно из-за таких дел мы не спим по ночам, обливаясь холодным по́том. Отто впервые попробовал себя в подобной ипостаси.

– Я знаю, что вы не подведете ее, Эдди, – сказал он, после чего повел нас по дорожке, выложенной мраморной плиткой.

Мы последовали за ним, и к тому времени, как добрались до входа, дверь уже открыла женщина, в которой я узнал Кэрри Миллер. Когда я впервые увидел ее фотографию в новостях, она выходила из здания суда на Сентер-стрит, 100, под градом вопросов репортеров и вспышек фотокамер. Картина была вроде знакомая, но на этой фотографии все было по-другому. Мне уже не раз доводилось выводить клиентов из того же здания в схожих обстоятельствах, при повышенном внимании прессы. Обычно мои клиенты пониже нахлобучивали шляпу или даже накидывали пальто на голову, не желая, чтобы их образ был запечатлен в этот крайне драматический момент, когда они наиболее уязвимы.

Однако Кэрри Миллер в темно-синем деловом костюме решительно проталкивалась сквозь толпу репортеров с гордо поднятым подбородком. В глазах у нее была решимость. Наверное, как раз из-за этой ее уверенности в себе репортеры расступились, чтобы пропустить ее к ожидавшей машине. В движениях Кэрри, во взгляде ее ощущалось что-то собранное и уравновешенное – что-то граничащее с изяществом.

Теперь, когда она стояла у своей входной двери, всего этого как не бывало. Какой бы образ ей ни посоветовали принять для СМИ, в реальности все было совсем не так.

На ней были фиолетовые джинсы и черная футболка. Она едва могла поднять голову, чтобы посмотреть на Отто. Плечи у нее поникли, руки судорожно обхватывали хрупкое тело, а глаза были устремлены в пол, и лишь иногда она с большим усилием поднимала взгляд. Кожа у нее на шее покрылась красными пятнами и следами от ногтей, а уголки рта были опущены. Казалось, будто какая-то стихийная сила притягивает ее все ниже и ниже, в самую глубь земли. Даже ее темные волосы поредели, и кое-где в них предательски проблескивала седина.

– Кэрри, это адвокаты, о которых я тебе рассказывал, со своей командой в полном составе. Мисс Кейт Брукс, Гарри Форд, их следователь мисс Блок, а это…

– Эдди Флинн, – произнесла она, пристально глядя на меня.

Я видел напряжение и потерю в этих зеленых глазах, налитых кровью.

– Прошу вас, заходите, – сказала Кэрри, после чего повернулась, чтобы проводить нас внутрь.

Посреди вестибюля возвышалась изогнутая лестница с медными перилами, и я последовал за своей командой в комнату справа – гостиную с двумя диванами напротив друг друга. Выглядела эта комната с камином в задней стене довольно минималистически – диваны разделял лишь белый мраморный столик. На одной стене висела картина, изображающая золотого быка, другую занимало большое окно, выходящее на лужайку перед домом. Это была чисто мужская комната, пропитанная чисто мужским духом. Если бы я не знал, что здесь живет Кэрри, то предположил бы, что попал в обиталище закоренелого холостяка.

Еще там стояла тумба для большого телевизора, но телевизора на ней не было. Я не стал спрашивать, куда он делся. Если б мне приходилось каждый вечер видеть свою собственную физиономию по телевизору и слушать, как люди, которые и знать меня не знают, называют меня убийцей, я бы тоже давно уже снес эту чертову штуковину на помойку. Кэрри и Отто сели на один диван, Гарри, Кейт и Блок – на другой. Я остался стоять.

– У нас есть несколько вопросов, прежде чем мы возьмем на себя это дело, миссис Миллер, – начала Кейт. – Прежде чем очертя голову окунуться в него, нам нужно знать, насколько обоснованной тут может быть основная позиция защиты.

– Я никому не причинила вреда. И я не знала, что была замужем за дьяволом, если вы это имеете в виду, мисс Брукс, – отозвалась она. Голос у нее звучал натянуто, тихо и ломко, как будто Кэрри только что несколько часов проплакала. Судя по тому, как она сейчас выглядела, я предположил, что так оно и есть.

– Насколько мы понимаем, вы обсуждали свои подозрения касательно вашего мужа с мистером Пельтье. Не могли бы вы рассказать мне, что заставило вас заподозрить вашего супруга? – спросила Кейт.

– В том-то все и дело, – ответила Кэрри. – Стоит мне об этом подумать, то нередко случались довольно странные вещи, но у Дэнни всегда находилось какое-то разумное объяснение. И все оказывалось вполне невинным, стоило мне только с ним об этом поговорить. Скорее это было нечто вроде ощущения. Паранойей я не страдаю – хотя, наверное, следовало бы, – но мне просто нужно было с кем-то поговорить и рассказать о том, что случилось и что у меня на уме.

– Значит, вы никогда по-настоящему не верили, что ваш муж – Песочный человек? – заключила Кейт.

– Сама точно не знаю. Какое-то время я думала, что это так. Даже сейчас, в некотором смысле, я все еще не могу в это поверить.

Кейт посмотрела на меня. Я чуть ли не кожей ощущал ее взгляд. Кэрри говорила от чистого сердца. Но за этим голосом сердца скрывалось что-то еще, и дело было не в жесткой хрипотце в ее пересохшем горле, это было что-то совсем другое. Как будто она скрывала что-то. Это было всего лишь ощущение, чисто интуитивное.

– Миссис Миллер, – спросил я, – вы с мужем кого-нибудь ранили или убили?

Сначала она ничего не ответила. Глаза у нее мягко закрылись, брови сдвинулись, как будто ей вдруг стало больно. Как будто этот вопрос был ядом в ране, который требовалось удалить.

– Нет, я этого не делала, – наконец произнесла Кэрри на одном долгом выдохе.

– Вы знали, что ваш муж – убийца?

На глаза у нее навернулись слезы. Она моргнула, и из каждого глаза выкатилось по одинокой слезинке, которые побежали наперегонки по щекам, а потом по подбородку, где встретились, слились в одну и упали на пол.

– Я не знала наверняка. Я подозревала его. А еще подозревала, что, наверное, сошла с ума, думая такое.

– В те времена, когда вы подозревали его, вы когда-нибудь делали что-нибудь, что могло бы помочь ему оставаться в стороне от полицейского расследования?

Кэрри ответила сразу же:

– Не осознанно. Не намеренно. Если б я была уверена, что он убийца, хотя бы на секунду, то сразу позвонила бы в полицию.

– Драгоценности, которые нашли в ящике вашего комода, принадлежавшие кому-то из жертв Песочного человека, – где вы их взяли?

– Их подарил мне Дэнни.

– Пятно крови на рукаве вашей рубашки – вы знаете, как оно туда попало?

– Я и не знала, что оно там, пока мне не сказали в полиции. Я понятия не имею, как оно там оказалось. Могу только предположить, что это дело рук Дэнни.

– Тот факт, что вы могли потерять восемь миллионов долларов, обратившись в полицию, как-то повлиял на ваше решение не привлекать ее к делу?

Кэрри подалась вперед, тонкими дрожащими пальцами смахнула слезу и даже не попыталась сдерживаться.

– Нисколько, – горячо и явно чистосердечно ответила она. – Отто сказал мне, что будет неразумно выдвигать обвинения, которые я не могу доказать, но мне было все равно. Если б я знала наверняка, то, конечно же, позвонила бы в полицию. Поверьте мне, все это постоянно крутилось и крутилось у меня в голове. Я была дурой. Я слушала Дэнни. Вас когда-нибудь предавали, мистер Флинн?

Я кивнул.

– Это больно, – продолжала Кэрри. – Но больней этого нет ничего на свете. Не говоря уже о том, что твердят обо мне в газетах или по телевизору, или о тех людях с плакатами, и о тысячах угроз изнасиловать и убить меня, которые я получаю в социальных сетях. Это кошмар, превосходящий все, что я только могу себе представить, но в самой глубине души мне кажется, что я этого заслуживаю.

Я покачал головой и сказал:

– Вы этого не заслуживаете, Кэрри.

– Может, и так. Я доверяла Дэнни и сомневалась в собственном рассудке. Из-за этого, из-за меня, погибли люди. И я виню себя в этом каждый божий день. Потому что, если б я была умнее, храбрее, то могла бы спасти некоторых из этих людей. Они мертвы, потому что я предпочла не раскрывать рот. И это то, что будет пожирать меня заживо до конца моих дней.

И тут я наконец увидел это у нее в глазах – то, что она скрывала.

Боль и чувство вины.

Кэрри Миллер подверглась лжи и манипуляциям со стороны человека, являвшего собой воплощение зла. Человека, которому она доверяла и которого любила. Я просто не мог себе представить, какую эмоциональную дань это могло взять с молодой женщины, какой удар ей могло нанести. И вдобавок ко всему, мерзость ее мужа каким-то образом запятнала и ее. Она оказалась в самом центре бури из ненависти, чувства вины и боли. Даже сидя на ее диване, я ощущал, как эти ветры кружат вокруг нее, угрожая разорвать ее на части. Не давая ни секундной передышки. Каждое осознанное мгновение ее разум подвергался изощренной пытке. Эта женщина находилась в камере психологических пыток. Мировые СМИ, ее знакомые, соседи и даже сама Кэрри медленно закручивали гайки, вонзая раскаленные булавки ей в мозг.

Я и сам сталкивался с болью и потерей. Я знал людей, полностью раздавленных горем. Оно разрушило их, и когда горе наваливалось на меня, как это частенько бывало, я боролся с ним. Поскольку знал: если я не сделаю этого, то оно затопит меня с головой.

Кэрри Миллер страдала так, как никто другой, кого я когда-либо встречал.

Я внимательно слушал, пока она говорила.

Трудно описать правду. У нее есть вес. Плотность. Она издает некий звук, когда проходит сквозь твою грудину, врезается тебе в душу, а затем падает куда-то в живот. Ты чувствуешь ее. Она так и витает в воздухе, такая плотная и неоспоримая, что кажется, будто от нее можно откусить изрядный кусок. В основном же ты просто понимаешь, с чем имеешь дело, когда слышишь ее.

Кэрри говорила правду. И тогда я понял, что буду бороться за нее.

Потому что никто другой не станет этого делать.

Конечно, выстроилась бы целая очередь из адвокатов, готовых взяться за это дело по карьерным соображениям или просто ради денег.

Деньги меня не волновали. Стоя там и глядя, как Кэрри разваливается на части на этом диване, я понял, что должен помочь ей. Мне хотелось верить, что она сумеет все это преодолеть. И больше всего на свете мне хотелось, чтобы она сама в это поверила.

Все мы порой испытываем боль. Рано или поздно тьма касается каждого из нас. Если я смогу помочь Кэрри пройти через это, если я сумею спасти ее, тогда, наверное, спасти можно кого угодно. Даже меня. Я стал адвокатом не для того, чтобы выигрывать дела. Я стал адвокатом, чтобы помогать людям. Это человеческий инстинкт. Наверное, лучшая часть любого из нас. И неважно, какую катастрофу вы видите в новостях – пожар, обрушение здания, землетрясение или теракт, – всегда находятся люди, которые бросятся навстречу опасности, пытаясь помочь.

Кэрри требовался кто-то, кто стоял бы сейчас рядом с ней. Кто держал бы ее за руку.

Ей требовалась Кейт и все остальные из нас.

Прямо сейчас Кэрри Миллер находилась в пылающем здании, а я стоял снаружи, готовый вскарабкаться по лестнице и вытащить ее оттуда.

Я посмотрел на Блок. Она улыбнулась мне, подмигнула. Гарри показал мне большой палец.

Я кивнул Кейт. Та сказала:

– Миссис Миллер, мы рады быть вашей новой командой защиты.

Notes