В тени Солнца. Том I

Что случилось на Королевской площади, остаётся на Королевской площади

Март 1661 г. Париж

— Он увёз мою сестру!

Панический возглас взорвал тишину уютного кабинета. Из деликатности князь Радзивилл собрался выйти, но дю Плесси-Бельер жестом остановил его. Опустив перо в чернильницу, маркиз посыпал песком законченное письмо, свернул лист втрое и, капнув воск из расплавленной над свечой палочки, приложил к нему печатку. Затем он поднялся из-за стола и подошёл к пылающему праведным гневом де Неверу.

— Так это была она?

Вопрос был задан тихо, но вовсе не затем, чтобы убедиться в ужасающей истине. Отметив отчаянье, сквозившее во взгляде юноши, дю Плесси-Бельер решил остановить истерику, чтобы предотвратить возможный скандал.

— Да, боже всемогущий! Этот каналья похитил её! — юный герцог кричал, смешивая французскую и итальянскую брань, при этом не обращая внимания на распахнутую дверь кабинета. — Да! Это была О…

— Не надо имён! — оборвал его маркиз и, резко схватив за руку, заставил юношу сесть, после чего захлопнул дверь.

— Да, это была она! — повторил Филипп, переводя умоляющий взгляд с маркиза на князя.

— А он — это тот господин в маске с ястребиным носом? — уточнил князь.

— Да! Это был он! Это Конде, я узнал его! — выпалил Филипп и, запустив тонкие пальцы в белокурый парик, сорвал его с головы и в сердцах отшвырнул на пустой табурет.

Оба его собеседника переглянулись между собой. Дю Плесси-Бельер с тяжелым вздохом провёл рукой по лицу, взгляд его синих глаз помрачнел. Однако он не спешил озвучивать свои мысли так же, как и Радзивилл, который оставался невозмутимым внешне, и только отбивал пальцами ритм по подоконнику.

— Мы должны спасти её! — воскликнул де Невер и патетически заломил руки над густыми каштановыми кудрями, готовый рвать их в исступлении. — Вы же знаете, что этот негодяй способен на всё… Он погубит мою сестру!

— Принц не лишён галантности, — произнёс Радзивилл, занявшись напитками, стоящими на столике у окна.

Он разлил арманьяк по бокалам и предложил выпить де Неверу и дю Плесси-Бельеру со словами:

— Насколько я успел узнать Его высочество, он — человек чести.

— Предатель! — выпалил Филипп и взмахом обеих рук едва не опрокинул протянутый ему бокал.

— Выпьем! После бурного вечера всем нам не достает ясности в головах, — посоветовал дю Плесси-Бельер и в качестве примера пригубил тягучую янтарную жидкость, — как и логики в суждениях.

— Как вы можете оставаться таким спокойным? — запал Филиппа не иссяк и после того, как он осушил свой бокал.

С силой поставив пустой бокал на стол, он вскочил на ноги и принялся ходить взад и вперёд, то и дело заламывая руки в жесте отчаяния:

— Он везёт её к границе. Может быть, пока мы тут рассуждаем, уже увёз её во Фландрию. Может, он уже… Или в Шантильи?

— Спокойствие, друг мой! — князь прервал бурный поток речи, вызванный страхом за сестру, и крепко обнял де Невера за худые плечи, заставив смотреть себе прямо в глаза. — Не станем предполагать самое худшее в человеке, который пока ещё не дал нам повода считать себя подлецом.

— Я не согласен с вами, князь, — заговорил дю Плесси-Бельер и кивнул де Неверу. — Да, принц не поступит бесчестно с дамой, равной себе по положению. С королевой. Или с принцессой крови, — он выдержал пылающий гневом взгляд герцога, — но любая другая особа в его глазах — всего лишь женщина.

Он замолчал и поправил перевязь со шпагой, а затем добавил:

— Из этого следует, что певица из Итальянской оперы, каковой вы представили на маскараде вашу сестру, всего лишь трофей в глазах принца. Не более того. Когда же…

— Этого не будет! — вскричал Филипп.

— Когда же выяснится, кто она, это сразу охладит его пыл, но вряд ли остановит от нанесения оскорбления, — холодно закончил свою мысль дю Плесси-Бельер и распахнул дверь кабинета. — Я намерен предотвратить это. Пока принц не знает, кто на самом деле находится в его руках, мы можем спасти положение.

— Положение? Я готов убить его, а не спасать!

Филипп первым выбежал в коридор, но грозный оклик дю Плесси-Бельера остановил его:

— Вы погубите её!

— Что? Как? Я?

Теряя контроль над собой под действием крепкого арманьяка, брат жертвы похищения был готов обрушить гнев на любого, кто встанет у него на пути.

— Вы останетесь, Филипп! Численность не сыграет нам на руку, но приведёт к шумихе, вследствие которой разразится скандал. Я еду один.

— Нет! Он же бандит и не посмотрит на то, кто она и кто вы!

— Принц даже не поймёт, кто похитил его трофей, — заявил дю Плесси-Бельер, завязывая на затылке шнурки полумаски, — а если и поймёт, то спишет это на наше с ним старое дело, — и совсем тихо добавил:

— Молитесь, чтобы он не узнал её вовсе.

— Я не могу отпустить вас одного. Как временный поверенный в делах принца, — князь Богуслав встал между молодыми людьми и мягко надавил ладонью на руку дю Плесси-Бельера, сжимающую эфес шпаги, — я обязан помешать принцу совершить поступок, который запятнает честь дамы и погубит его репутацию. Будь эта женщина хоть герцогиней, хоть примой Итальянской оперы — в глазах выборщиков в сейме Речи Посполитой этот поступок будет одинаково расценен как преступление. Более того, как грубое нарушение законов гостеприимства. Ведь все мы здесь являемся гостями мадам де Брэ, не так ли?

— Князь, к сожалению, в отношении законов гостеприимства ваш кандидат давно преступил все мыслимые границы, — возразил дю Плесси-Бельер, но позволил отвести свою руку от рукояти шпаги. — Что ж, едем!

— Я сейчас же велю заложить карету!

— Не время ждать! — вмешался де Невер. — Невозможно медлить и полагаться на галантность этого негодяя! Он предал моего дядю и королеву! Он предал самого короля!

Князь взглянул в лицо де Невера, и даже в темноте, царившей в коридоре, было видно, как сверкнули его серые глаза, но он с тем же хладнокровием произнёс:

— Мы отправимся верхом. Но вы же не хотите, чтобы я или маркиз привезли Великую графиню обратно в Париж поперёк седла, как отвоёванный трофей? Карету для её светлости пришлют в то место, которое я укажу.

— А вам известно, куда? — с недоверием спросил Филипп.

— Я сам оплатил аренду особняка вблизи дороги, — ответил Радзивилл. — Надеюсь, друзья мои, этот факт будет благополучно забыт впоследствии?

— Ничего этого не было, Ваше высочество, — согласился дю Плесси-Бельер и кивнул де Неверу, — мы не слышали этого из ваших уст. И если этот факт не вскроется каким-либо образом, мне не о чем будет сообщать королю.

— Разумеется.

Оставив де Невера наверху, дю Плесси-Бельер и Радзивилл спустились по лестнице для прислуги и вышли во двор. Князь ушёл в конюшню для того, чтобы распорядиться о карете и сборе своих людей. Зная несговорчивый характер Конде, он рассчитывал на успех стремительного налёта и похищения Алой маски, но вовсе не на то, что принц беспрекословно позволит вернуть её в Париж.

Франсуа-Анри шёл к коновязи, погружённый в мысли. Зачем, что подвигло графиню де Суассон на этот безумный поступок? Отправиться на маскарад, когда не прошло и двух недель после смерти её дяди кардинала Мазарини! Риск быть узнанной под ненадёжной маской столь велик! С другой стороны, даже он не сумел разглядеть Великую графиню в скрывавшей лицо под алой маской дерзкой особе, которая не дала ни единого шанса на продолжение знакомства никому из круживших вокруг неё весь вечер поклонников. И нет, причиной тому была не разборчивость опытной и знающей себе цену примадонны, а гордость римлянки, готовой пронзить врага и себя кинжалом, чтобы не уступить свою честь.

— Безумство! — вырвалось у него, когда, вскочив в седло, маркиз перебрал повод и направил коня к воротам.

— Воистину! — согласился с ним князь. — Женщины способны на многое из того, о чём мы можем лишь фантазировать.

У Франсуа-Анри было что сказать на этот счёт, но бешеный галоп не располагал к философствованию. Всю дорогу до особняка, который нотариус парижской коллегии снял от имени Радзивилла, оба ехали молча. Каждому было что обдумать и взвесить, прежде чем с головой окунуться в эту авантюру.

Похищение женщин из низшего сословия и даже дворянок не было из ряда вон выходящим событием, хотя и осуждалось законом как светским, так и церковным. Рассчитывать на снисхождение и тем более на благоразумие мятежного принца было глупо. Конде считал себя вторым по значимости лицом после короля, который в его глазах владел правом судить и миловать всего лишь формально. Каким образом убедить принца отказаться от притязаний на захваченный трофей в лице безвестной певички, каковой представилась особа, явившаяся в Алой маске на маскарад в салоне матери дю Плесси-Бельера, Сюзанны де Брэ?

Мысленно князь перебирал аргументы, ища наиболее убедительные, чтобы воздействовать на Конде и избежать громкого скандала, который неизбежно приведёт к срыву договоренностей с выборщиками в сейме, до чьих ушей неминуемо дойдут слухи о нелицеприятном поступке претендента на корону Польши.

— Особняк вон там, за холмом, — князь указал на виднеющийся вдали огонёк.

— Вы постарались выбрать наиболее удалённое место для решения ваших дел, — оценил одинокое расположение старинного особняка дю Плесси-Бельер.

— Достаточно близко к Парижу, но в стороне от главной дороги.

— От той, по которой проедет королевский двор? — усмехнулся дю Плесси-Бельер.

— Да. И от дороги на Венсенн.

Об этом можно было и не упоминать, и маркиз лишь кивнул в ответ. Радзивилл не мог знать о том, что покойному кардиналу, даже когда на время тяжёлой болезни он поселился вдали от двора в замке Венсенн, докладывали не только о бурной светской жизни, которую князь вёл в Париже, но и о том, что он появлялся в салонах Сюзанны де Брэ и Дианы де Латур, где щеголял эрудицией в обществе одиозных философов вроде де Сент-Амана и янсенистов, скрывающихся в тени литературных собраний. О том, что князь завязал переписку с польским и австрийским дворами и в ожидании папского вердикта о значимом для него личном вопросе вёл переговоры с Луи де Конде, несмотря на опалу последнего, Мазарини вплоть до последней недели его жизни докладывали первому. Более того, кардинал лично распорядился не чинить препятствий для встреч мятежного принца и князя. И не без оснований, ведь он надеялся на то, что Конде увлечётся идеей заполучить корону, пусть и в далёкой и неизвестной ему Речи Посполитой, о мироустройстве и законах которой он, как и остальные претенденты на трон, имел ничтожно малое представление.

Ворваться в окно ярко освещённой комнаты пришло им в голову одновременно. Оставив лошадей у одинокого дуба на перекрёстке дорог, дю Плесси-Бельер и Радзивилл прошли весь остаток пути по запорошенной снегом колее, оставленной колёсами недавно проехавшей кареты. Франсуа-Анри оценил остроумный план похищения неприступной красавицы в нанятой её спутником карете. Дерзость и готовность рискнуть всем, вплоть до жизненно важных вопросов, роднила Манчини и Бурбонов. Не потому ли Людовик был так сильно увлечён Олимпией?

Звон разбитого стекла смешался с криками и разбудившим сонную округу выстрелом из пистолета. Брызги выплеснутого на пол вина смешались с россыпью осколков, искрясь в свете яркого пламени в камине.

— Можете забирать её! — рявкнул Конде, правой рукой зажимая рану на рассеченном до крови виске, а левой указывая на замершую с пистолетом в вытянутой руке гостью поневоле.

— Господа, я ждала, что за мной приедут, но, право слово, через окно?! — в прорезях алой маски сверкнули чёрные, как опалы, глаза. — И что же, вы предложите мне бежать с вами? Променять одного похитителя на двух?

Неприкрытая издёвка в насмешливом приветствии больно уколола Франсуа-Анри. Теперь, когда Алая маска не прибегала к таинственному шёпоту, её голос вызвал в его сердце волнение.

— Сударыня, я приношу мои глубочайшие извинения за этот инцидент, — заговорил Радзивилл, но Конде резко перебил его:

— Прекратите! Извиняться перед второсортной певичкой? Чего ещё изволите? Забирайте её, сударь! — это относилось к дю Плесси-Бельеру, лицо которого всё ещё оставалось скрытым под маской.

— Не смейте! Вы посягнули на честь дамы, чего же больше? Не усугубляйте своего падения, пытаясь оскорбить и меня!

— Дамы?

У Луи де Конде были свои понятия в отношении женщин. Из всех женщин Франции в его глазах всего три особы были достойны его личного уважения — обе королевы: мать Людовика Анна Австрийская и его супруга Мария-Терезия, а также Анна Мария де Монпансье, приходившаяся ему и Людовику кузиной. Особа, выстрелившая в него из подвернувшегося ей по нелепой случайности пистолета, являлась одной из никчемных и слабых нервами и моралью созданий божьих, чьим уделом было жить в тени мужчины, удовлетворяя все его прихоти или устремления.

— Независимо от её положения, — заговорил Радзивилл, при этом почтительно поклонившись гордо вскинувшей подбородок Алой маске, — эта особа оказалась здесь явно не по своей воле. И этот поступок, мягко говоря, не красит репутацию дворянина, Ваше высочество.

— Что?

Удивление на этот раз объединило похитителя и его жертву: Конде и Олимпия воскликнули в один голос, и в их глазах сверкнула угроза.

— Я не француз и не подданный Его величества, — продолжал Радзивилл, не обращая внимания на потянувшуюся к перевязи со шпагой руку принца и кинжал, блеснувший в свободной руке Алой маски, тогда как отработавший свой выстрел пистолет тяжело упал возле подола её юбки.

— Я говорю лишь о законах Речи Посполитой и о законах чести и гостеприимства, которые, как я полагаю, одинаково чтят во всех уголках цивилизованной Европы, — договорил князь.

— Здесь есть только один закон, князь, — огрызнулся Конде, — и это — мой закон.

— Не могу с вами согласиться, — дю Плесси-Бельер встал между ними и с высоты своего роста посмотрел в лицо Конде, — здесь, как и в любом уголке Франции, правит закон короля.

— Кто говорит? — Конде пристально смотрел в его глаза.

— Маршал королевского двора, — представился Франсуа-Анри и сорвал свою маску.

— Вы? Снова вы! Арлекин двора Его величества! — на скуластом лице принца на какой-то момент мелькнуло подобие улыбки.

— Паяц, — тихо выдохнула Олимпия, осознав, что оказалась в шаге от ещё большей опасности, чем общество не признающего правил чести и королевских законов мятежника: ненавистный наперсник Людовика узнает её и будет шантажировать всю жизнь!

— Паяц, но не мерзавец! — обернувшись к ней, Франсуа-Анри дал понять, что расслышал нелестный эпитет в свой адрес. — Сударыня, мы отвезём вас в любое место, куда прикажете. И если у вас нет претензий к этому человеку, я предлагаю забыть этот вечер.

— Говорит закон короля? — процедил сквозь зубы Конде.

— Говорит маршал королевского двора, — с издёвкой поправила его Олимпия.

— Говорю я — Франсуа-Анри маркиз дю Плесси-Бельер, — ответил тот, — и я готов ответить за свои слова, когда вам будет угодно!

— Маркиз неровня принцу крови! — хмыкнул Конде. — Не обольщайтесь, я не приму ваш вызов. Как бы вам того не хотелось! Впрочем, если мы встретимся в сражении, я удовлетворю ваше желание отправиться к праотцам столь почётным образом.

— Я — ровня Вашему высочеству! — напомнил о себе князь. — Радзивиллы состоят в родстве с эрцгерцогами и принцами, мы — князья Священной Римской империи. Мой титул соответствует положению принца крови во Франции. До времени выборов на трон Речи Посполитой я обязан представлять ваши интересы, но…

— После выборов я стану вашим королём! Вопрос исчерпан. Или дамочка тоже желает высказаться? Если вы королева, конечно же…

— Я…

Бросить ли в лицо зарвавшемуся принцу, что она — возлюбленная короля Франции? Но вмешивать в этот скандал имя короля ей не хотелось. Открыть Конде, кого на самом деле он оскорбил, не позволяли ей гордость и не вовремя проснувшееся сомнение в прочности их отношений с Людовиком.

— Так я и знал! Даже ваш патрон — этот напыщенный Манчини, получивший герцогский титул из вороватых рук зарвавшегося дядюшки, не способен защитить ваши интересы…

Олимпия быстрыми шагами приблизилась к Конде и нанесла хлёсткую пощёчину.

— Я не нуждаюсь в защите своих интересов, а за честь спрошу с любого! Сама! — громко заявила она и потёрла горячую от сильного удара ладонь. — Вы зря сняли свою маску, Монсеньор принц. Я запомню вас! Царапина на виске и след от пощёчины будут служить вам напоминанием о долге передо мной.

— Стерва, — зло, но не без уважения прошептал Конде, которого решительность безвестной певички подстегнула куда больше, чем аргументы польского князя и королевского наперсника.

— Мы уезжаем! — заявил Радзивилл и посмотрел на зиявшее пустотой разбитое окно.

— Но не хотите же вы вытащить меня отсюда, как какой-нибудь трофей? — протестующе воскликнула графиня.

— Нет, сударыня, — возразил князь. — Мы выйдем через двери. Люди принца не посмеют помешать нам.

— Без моего приказа никто и пальцем не пошевельнёт, — с кислой миной заверил Конде, — а мне не охота никому приказывать. Я устал. Если у вас более нет ко мне дел, господа, то прошу оставить меня. Князь, напишите мне в Шантильи, как только у вас будут известия, достойные моего внимания.

Пока все трое были заняты этой пикировкой, дю Плесси-Бельер пристально изучал разбросанные на письменном столе бумаги. Издали было сложно разобрать мелкий почерк одного из писем, но он узнал вензель в подписи — Анна Мария, не иначе. Итак, Великая Мадемуазель сообщала последние новости двора своему опальному кузену, как это и предполагал кардинал.

Чтобы не привлекать к себе подозрений, дю Плесси-Бельер с легкомысленной улыбкой протянул свою маску Олимпии:

— Прежде чем мы выйдем отсюда, я прошу вас завязать шнурки моей маски, сударыня. Не хочу, чтобы домочадцы принца узнали, что к нему были вопросы от маршала королевского двора.

— Паяц! — на этот раз нелестный эпитет вырвался у Конде, который вот уже второй раз получил щелчок по носу от молодого выскочки. — Мы ещё встретимся! В условиях, более располагающих к беседе на равных.

— Когда вам угодно, Монсеньор! Вы знаете, где найти меня.

— А вы прекрасно знаете, где я не имею права искать вас!

— А как же неравенство положений? — напомнил Радзивилл. — Не забывайте, мой принц, маркиз не имеет права требовать от вас удовлетворения. И я намерен проследить, чтобы так и оставалось впредь до выборов на польский трон!

— Не беспокойтесь, — буркнул Конде и отвернулся к камину.

Однако стоило Радзивиллу и поддерживаемой им под руку Алой маске выйти за дверь, как принц круто развернулся на каблуках и преградил дорогу дю Плесси-Бельеру.

— А вас я прошу задержаться. У меня есть личное предложение. Но не к вам, — криво усмехнулся он, заметив торжествующий блеск в глазах маркиза, — а к моему кузену. Если Людовика интересует содержимое одной из шкатулок, оставшихся от его бабки Марии Медичи, пусть пошлёт за мной.

Это прозвучало столь же неожиданно, как гроза в январском небе. Выдержав долгую паузу, чтобы не выдать своего интереса, маркиз сухо спросил:

— В чём состоит ваше предложение?

— Я предлагаю обмен, — заявил Конде, пристально глядя в глаза дю Плесси-Бельера.

— И какой же?

— Полное прощение моих давних грехов и возвращение всех привилегий первого принца крови.

— В обмен на что? — Франсуа-Анри устало зевнул, сделав вид, что не знает, о чём идёт речь.

— На архивы Медичи, чёрт меня раздери! — рявкнул Конде. — Доложите моему кузену. Наверняка старый прохвост Мазарини перед тем, как отдать душу дьяволу, ввёл его в курс дела. И не тяните! Мне смерть как надоело сидеть без дела в Шантильи. Я хочу вернуться ко двору!

— Это всё? — холодно спросил дю Плесси-Бельер.

— Всё! Можете идти!

Не отдав чести бывшему мятежнику и опальному принцу, пусть и приходящемуся кузеном королю Франции, Франсуа-Анри молча вышел.

Он был рад избавиться от необходимости находиться в присутствии этого человека, не имея возможности вызвать его на дуэль. Но послание для короля заставило его по-новому взглянуть на произошедшее. А не было ли похищение Олимпии де Суассон наживкой, на которую принц поймал не желавшего иметь с ним дел маршала двора?

Радзивилл вместе со спасённой незнакомкой в Алой маске, имя которой он, как истинный дворянин, не посмел бы спросить даже при откровенном её желании открыться, ждали маркиза в карете. Прибывшая свита князя внушала опасения собравшимся во дворе людям принца своим численным превосходством, а кроме того, непонятным говором и грозным видом. Ни у кого из нанятых Конде бывших кондотьеров не возникло желания помешать похищенной принцем певичке беспрепятственно уехать.

— Надеюсь, вы остались не для того, чтобы обсудить условия вашей дуэли, друг мой? — спросил князь у севшего напротив него и графини дю Плесси-Бельера.

— О нет, только затем, чтобы выслушать, насколько ему всё это безразлично, — беспечно ухмыльнулся тот и кивнул Олимпии, едва удостоившей его своим взглядом.

Погружённый в анализ событий, произошедших в течение этого затянувшегося вечера, дю Плесси-Бельер казался крайне молчаливым и скучным спутником. Радзивилл списал это на смертельную усталость, тогда как Олимпия тихо радовалась, что неразборчивый волокита и дамский угодник, каким прослыл благодаря молве маршал двора, не докучал ей вопросами или, что хуже, попытками расположить к себе. Она надеялась, что он так и не узнает её, и в скором времени забудет и о ней, и об этом приключении, следуя негласному правилу салона Сюзанны де Брэ: «Что случилось на Королевской площади, остаётся на Королевской площади!»

Глава 1. Новые секреты

30 марта 1661 г. Париж, Лувр

— Пора…

Предутренний сон был крепким и, как повелось в последние дни, полным кошмаров. То он видел себя запертым в тёмной каморке, пропахшей сыростью и гнилью, то оказывался посреди огромного зала с заколоченными окнами. Он метался в поисках выхода, распахивая одну за другой двери, и, минуя, казавшуюся бесконечной, анфиладу комнат, снова попадал во всё тот же зал.

— … Сир!

Зовущий его голос то доносился издали, то раздавался рядом, но безликие персоны, заполнявшие всё пространство, оставались безмолвными. Схватив кого-то за рукав, Людовик тут же отпустил, брезгливо стряхнув руку от пыли, — перед ним был набитый трухой манекен в поношенном камзоле.

Кто-то сильно встряхнул его за плечо и рявкнул в самое ухо:

— Проснитесь, Сир!

Даже во сне это казалось невероятным: кто посмел коснуться королевской особы? Кроме матери и его личного врача, никто не может прикоснуться к королю, а тем более трясти за плечо!

— Проснитесь, Сир! Время не терпит!

Людовик открыл глаза, с трудом соображая: наяву или во сне он услышал этот призыв? Жмурясь спросонья, он поднял ладонь, закрываясь от лучей, брызнувших сквозь брешь в раздёрнутом пологе постели, и обратил полный недоумения взгляд на стоящего перед ним человека:

— Блуэн? Почему вы здесь? Где Бонтан?

— Господин Бонтан будет ровно в семь утра, — ответил Блуэн и протянул пахнущую розовой водой салфетку. — Освежитесь, Сир! Это поможет вам прийти в себя.