- -
- 100%
- +
Сейчас уже не кричит, сил нет. Восемьдесят пять лет – это вам не шутки.
Жених бросил мать Людочки беременной на приличном сроке. Пожилой сотрудник пожалел и обогрел. Итог – две дочери-погодки от разных пап. Разные папы, разные отношения. Похоже, папу Леночки, сестры Людмилы, мать любила до потери пульса, чего не скажешь об отце младшей дочери. Поэтому Леночка всегда была хорошей, милой, самой красивой и умной, а Людка… Что с неё взять, с Людки этой? Вся в своего папашу-дуралея!
Правда, непонятно, почему папа Людочки «дуралей». Ценный специалист, руководящий работник… Однако тот, сбежавший сопляк, был умник-разумник, а этот старый дуралей. Людочка, соответственно, тоже дуралейка. Детям-дуралеям не полагается ласки, вкусностей и новой одежды. Им даже добрых слов не полагается.
Когда Людочке было пять лет, мать сдала её в интернат хореографического училища. Данные позволяли. Однако успеха у станка девочка не добилась. Она там просто плакала день и ночь, потому что очень любила свою непростую и недружную семью. Мама, папа и сестра были для неё лучшими во всём мире.
Педагоги жаловались, обучение не шло, но мать настаивала на продолжении, уверяя, что дочь привыкнет. Отец, навестив однажды Людочку в её заточении, закатил матери чудовищный скандал и забрал ребёнка из училища. Девочка после месяц пролежала в неврологии.
– Эх, ты! – Попрекала мать. – Такой шанс попасть на сцену упустила! Могла бы в люди выйти, а ты…
Мамаша постоянно восхищалась балеринами и художественными гимнастками, тыча Людочке их красоту и изящество в глаза.
– И ты так смогла бы, но разве ты порадуешь мать? Ты только расстраивать меня умеешь! Не то, что Леночка. Вот, Леночка…
Чтобы угодить матери, Люда пошла заниматься художественной гимнастикой. Она терпела боль, ограничения в еде, непростые отношения в секции, а потом в команде. Главное, не расстроить мать.
Тренер и классная постоянно ругали Людочку за неопрятный внешний вид: зашарушенные, штопанные-перештопанные вещи, замусоленные банты, до безобразия стоптанную обувь, на размер, а то и на два меньше, чем нужно. Как только Людочка заикалась об этом дома, на неё рушился град проклятий. Обноски Леночки – самые лучшие обноски в мире. Они в сто раз лучше новых вещей, и нечего тут…
Людочка терпела. Она терпела и пыталась быть для всех хорошей.
Слёзы давно текли по лицу Людмилы Тимофеевны, ведущего сотрудника отдела продаж. Она не утирала их. Кажется, Людмила их не замечала. Я гладила её полную, белую руку и рассказывала, какая она замечательная, как скоро вернётся из командировки её муж и привезёт им с дочкой полный чемодан подарков…
Мы опоздали с обеденного перерыва на пятнадцать минут. Я получила нагоняй от начальницы, но не сожалела о том, как провела последний час. Я разгадала загадку Людочки. Она старается быть хорошей по инерции, как в детстве. Именно поэтому безропотно терпит переработки, недоплаты, авралы. Поэтому закладывает сослуживцев. Она хочет, чтобы её любили и хвалили.
Маленькая девочка, сидящая в ней, хочет, чтобы люди заметили, какая она хорошая на фоне нерадивых, болтливых, выпивающих коллег. В конце концов, она ни о ком не говорит неправды. Людочка хорошая, только…
Она подставила меня перед начальством через полгода. Это был первый случай, когда Людочка сочинила то, чего не было, и говорила о человеке откровенно плохо, да ещё и за его спиной. Я легко доказала её неправоту, и она получила от нежно любимого начальства так, как не получал ещё в её организации никто и никогда. Чудом не уволили. После наш офис перевели в другое здание, и пути наши разошлись. Надеюсь, навсегда.
Я долго не могла понять, что я ей сделала плохого. Недавно меня осенило: сидящая в Людочке глубоко под слоями жира спортсменка не могла стерпеть, что её видели слабой.
Мои лучшие годы начались после сорока пяти лет. Только это совсем другая история.
Муравушка
– Вот, ешьте, пока есть возможность!
На стол, прямо поверх бумаг, шлёпнулся увесистый, неаккуратный пучок дачной зелени: луковые перья, укроп, петрушка, сельдерей.
– Марианна! Что же ты творишь! – Ангелина Павловна встряхнула кудряшками и сложила на груди маленькие, натруженные ручки. Кто думает, что работа в архиве исключительно легка и приятна, глубоко ошибается. Такие кипы документации приходится перебирать – мама, не горюй! – Это очень важные документы, а ты…
– Нет ничего важнее жизни и здоровья, – серьёзно промолвила Марианна, и её вишнёво-карие глаза полыхнули фанатичным блеском.
– Ты всё ещё занимаешься этой своей травяной диетологией? – Послышался приятный баритон Леонида Львовича. Почти одновременно Марианна и Ангелина имели честь увидеть его самого. Он выходил из-за стеллажа, отирая руки старым, застиранным полотенцем. Тёмно-синий пиджак в вековой архивной пыли, безупречно зачёсанные назад тёмные, прямые волосы немного растрёпаны. – Не надоело тебе?
– Что мне должно надоесть? – Вскинулась Марианна. – Быть стройной, красивой и здоровой?
– Ладно-ладно! – Примирительно поднял руки вверх главный архивариус. – Нравится тебе – пожалуйста, а за зелень большое спасибо. Мы тут собирались с Ангелиной, Алевтиной и Настей чайку выпить. Будешь с нами?
– Нет, что вы! Я такое не пью.
– Почему? Чай – та же трава, а ты за её пользу постоянно топишь…
– Это трава, выращенная непонятно где и кем. Нужно есть травы, которые растут в том регионе, где живёшь. И потом, откуда нам знать, что добавляют в чай на фабрике? Может, красители какие-нибудь?..
Марианна довольно долго ещё рассуждала о пользе трав, вреде красителей и о том, как ей нравится быть стройной, здоровой и красивой. Наконец, иссякла и ушла. Ангелина Павловна и Леонид Львович облегчённо вздохнули. Между ними царило сейчас редкостное единодушие, что случается, надо сказать, не часто. Замкнутое помещение без окон, едкая пыль и бесконечные кипы бумаг действуют на нервы похлеще, чем очередь в кассу, например. Та хотя бы закончится когда-нибудь, а архив… Он вечен!
Отдел продаж тоже вечен, и очень даже логично, что эти два подразделения живут в мире и согласии. Архив откровенно боится отдела продаж, а тот, похоже, наслаждается своим небывалым могуществом.
– Что это за банный веник у нас между рамами торчит? – Спросила за чаем Настя.
Она молодая, яркая, смешливая. Серость архивных будней студентка-заочница щедро разбавляет красными прядями в волосах, блузками, туфлями и сумочками вырви-глазных оттенков, цветастыми юбками и заливистым хохотом по любому поводу. Кажется, она не проработает здесь долго. Впрочем, она и не планирует. Настя мечтает уехать в Москву, как только закончатся её чудесные студенческие годы, которые она, кажется, уже устала ненавидеть.
– Что ты! – Замахала на неё руками Ангелина Павловна. – Смотри при Марианне Дмитриевне такое не ляпни!
– Лучше не забудь взять сегодня домой четверть этого, как ты изволила выразиться, веника. Будешь здоровой, стройной и красивой, как подательница сего блага, – съязвила Алевтина Георгиевна, и все тихонько захихикали.
Алевтина ужасная острячка, но куда девается её язвительность в присутствии сотрудниц отдела продаж – загадка. При них она тиха, молчалива, и только лёгкие искорки в глазах выдают её глубоко запрятанную ироничность.
– Насчёт стройности… Ну, можно согласиться с натяжкой, – начал Леонид Львович, – насчёт красоты – ой, лучше не надо! Пятьдесят – они и есть пятьдесят, да ещё и когда такие неухоженные… А насчёт здоровья… По-моему, кто-то остро нуждается в консультации хорошего психиатра.
– Да, уж. Стройность у неё какая-то странная, – согласилась Настя. – Сверху кости торчат, а животище, задница и ляхи никуда не делись. И ещё эта морда её зелёная… Брррр!
– Она не всегда такая была, – подала голос Ангелина. – Раньше у неё был очень красивый цвет лица, смугловатый, ровный, а теперь…
– Это она от травы своей позеленела! – Тоном знатока заключила Степанида Трофимовна, выходя из-за стеллажей со шваброй в одной руке и ведром в другой. – Пятый год одну траву и ест, и пьёт. Что же там ещё будет? И живот у ней от газов пучит. Я точно знаю. Недавно в рекламе показывали. Оттого она и злая такая, и ненавидит всех люто.
– Интересно, почему работники службы чистоты всегда всё знают лучше других? – Озорные искры так и прыгали в тёмно-синих глазах Леонида Львовича.
– Потому что мы во всех кабинетах моем, а не сидим целыми днями на одном месте. Марьяне Димитриевне физкультурная активность нужна. Тогда фигура-то и подтянется!
– Ну, вашей фигуры у неё точно не будет. Настиной тоже, – возразила Алевтина Георгиевна со вздохом.
– На меня чё смотреть? Мне муж-алкаш всю жизню нервы мотает, и живу я чёрт-те где, в частном секторе. Настя молоденькая совсем. А Марьяне физкультура нужна. Это я вам точно говорю!
– Так, она йогой занимается, – возразила Ангелина Павловна.
– И обливаниями, – присовокупила Настя, покатываясь со смеху.
Весь дружный коллектив, включая уборщицу, присоединился к ней. Дело в том, что Марианна Дмитриевна каждое утро в любую погоду оборачивает своё спорно-красивое тело простыней, берёт полное ведро холодной воды, выходит с ним во двор, скидывает простыню и обливается с головы до ног. При этом она обязательно босая, потому что женщине, чтобы быть Женщиной, ни в коем случае нельзя терять контакт с Матерью-землёй.
Всё бы не так уж плохо, только Марианна Дмитриевна не живёт в отличие от Степаниды Трофимовны посреди частного сектора. Её дом – обычная панельная девятиэтажка в спальном районе. Говорят, соседские мужики в первое время устраивали целое шоу из её ежеутренних обливаний. Позднее привыкли. Сама она не обращает на зрителей ровным счётом никакого внимания, ибо здоровье, стройность и красота дороже.
– Чаёк попиваете? Ну-ну. А там такое творится!
Черноглазая, черноволосая Катя из отдела закупок немного задыхается и выглядит растрёпанной. Впрочем, она выглядит растрёпанной почти всегда. Вроде бы всё в этой девушке хорошо: волосы, лицо, фигура, но с ней что-то определённо не так. Конечности Кати немного излишне вытянутые, и от этого стройная фигура кажется нескладной. Симпатичное лицо с тонкими чертами вроде как немного скошено на один бок, непонятно, правда, на какой, хотя при самом внимательном рассмотрении вы не найдёте в нём явной асимметрии. Густые, чёрные волосы, стриженные модным нынче удлинённым каре, самую малость топорщатся выбившимися прядями. Одежда сидит кривовато. Колготки часто собираются круговыми складками вокруг изящных лодыжек. Обувь слегка затоптана. В общем, ладненькая Настя гораздо красивее, и весь архив гордится ею так, словно она их общая, всехняя дочка. Даже вездесущая тётка Степанида считает Настю самой красивой на этаже.
– Что же там может твориться? – Саркастически поинтересовалась Алевтина Георгиевна. – Неужели Наталья Ильинична опять перебила все чашки?
Чаёвничающая компания так и покатилась со смеху. «Слоноватость», как выражается Леонид Львович, секретаря директора давно вошла в поговорку.
Катя не смеялась. Степанида Трофимовна тоже напряглась так, что на её морщинистой шее вздулась нежно-синяя жилка.
– Там Муравушка Людочку по коридору за волосы таскает!
Муравушкой в офисе и его окрестностях кличут Мариану Дмитриевну люди постарше. Молодёжь называет дорогую сотрудницу за глаза Марихуаной. Догадайтесь, почему.
Леонид Львович схватился за сердце, а женщины повскакивали с мест и дружно зацокали в сторону коридора. За архивными дамами семенила, бросив ведро и швабру, тётка Степанида.
Женщины подоспели к самому концу сцены. Марианна провезла Людочку по коридору, намотав на руку её блондинистые локоны, ещё метра три, после с размаху швырнула её головой о пол и выплюнула сквозь стиснутые зубы:
– Я отучу тебя сплетничать, тварь!
Людочка ничего не отвечала. Она была бледна, как полотно, и даже не плакала. Она просто сидела объёмистым задом, задёрнутым светло-голубой шифоновой юбкой, на грязноватом полу и смотрела перед собой невидящим взором. Сегодня была её очередь получать от Марианны Дмитриевны на орехи. Так сошлись звёзды. Так распорядился рок.
Дело в том, что Марианна Дмитриевна устраивала подобные разборки со своими подчинёнными не в первый раз. Однако до такого беспредела она ещё ни разу не доходила. Ну, орала полгода назад на красавицу Анечку, называя её сукой и проституткой за то, что та спит с женатым. Анечку потом увезли на «Скорой» с сердечным приступом, но он случился вовсе не поэтому. Её начальница объяснила всем, что это от неправильного питания. Люди едят много лишнего, тогда как им следует есть только свежую зелень, потому что в ней есть всё, что нужно для работы организма. Она, вот, ест, и у неё, заметьте, никаких приступов. Она стройная, здоровая и красивая. Ещё она очень благонравная: спит только с мужем строго по лунному календарю и не рушит ничьих семей.
Анечка вообще-то тоже не рушила. Она просто так подрабатывала. Однако эти жалкие оправдания никого не интересовали. Спать с чужими мужьями нехорошо, и баста.
В другой раз Марианна отчехвостила Антонину Петровну. Той прилюдно досталось за грубость и невоспитанность. Она и впрямь была хамоватая особа. Начальница ей даже пощёчину залепила. Та почему-то сразу ушла на пенсию, хотя до этого Антонину Петровну семь лет не могли на неё выгнать ни крестом, ни пестом.
Раньше Марианна Дмитриевна не была столь жёсткой.
– Это всё трава! – Объяснял главный архивариус, косясь на дверь. Он боится, что руководительница отдела продаж его услышит и рассердится. Леонид Львович может по-дружески подколоть Марианну Дмитриевну при личной встрече, но не более того. – Пока питалась человеческой едой, была человек, а как одну траву жрать стала – всё, нет человека.
С ним все соглашались, ибо спорить тут не о чем. Марианна Дмитриевна стала до ужаса прямолинейной и злой после двух лет «сидения на траве».
– Зайдите ко мне в кабинет. Обе.
Голос Владимира Алексеевича, генерального директора, звучит всегда ровно, что бы ни происходило. Из-за его плеча опасливо выглядывает Наталья Ильинична. Она очень хороший секретарь, хоть и бьёт постоянно посуду. У неё зато на полках чистота и порядок, а документация просто в образцовом состоянии.
На следующий день Марианна Дмитриевна передавала дела Людочке. Та излучала доброту и свет. Она никогда никому не грубила и не спала с чужими мужьями. А сплетни… Ну, кто, скажите, не сплетничает иногда! Тем более что Людочка не просто тупо сплетничала, а добывала для любимого шефа информацию. На вид она – сущий ангел, хоть и толстовата кое в каких местах. Почему её все сторонятся, неясно. Бывшая начальница, вон, невзлюбила за что-то… Впрочем, пара-тройка десятков выдранных волос – очень скромная плата за руководящую должность. Волос у Людочки ещё много, а пара-тройка дополнительных тысяч к зарплате никак ей не повредит.
***
Прошло три месяца. Всеми забытый пучок травы между рамами ссохся. Степанида Трофимовна решила выбросить его, а он взял, да и рассыпался в её коричневатых, шелушащихся руках зеленовато-чёрной трухой.
– Ну, ё-моё! Весь чистый пол обгадил! – Досадливо произнесла уборщица и принялась торопливо заметать травяную труху ногой под шкаф.
Хорошая девочка
Оксана была хорошей девочкой. Она нравилась буквально всем. Ещё бы! Таких сапфирно-голубых глаз и пепельно-русых вьющихся волос нет больше ни у кого. Ещё ни у кого больше нет такого нежного голоса и столь замечательных манер. Последние необычайно аристократичны, и трудно поверить, что эта девочка – воспитанница обычного советского детсада. Драки, ругань и плевки в ближнего и дальнего там самое рядовое, будничное дело. Это я вам точно говорю. Сама там побывала.
Пока мы были маленькими, нам хватало друг друга, чтобы колотить, щипаться, плеваться и обзываться. Когда подросли аж до пяти лет, мы открыли для себя новое развлечение, а заодно расширили, так сказать, границы своего влияния.
В детсаду с некоторых пор началось какое-то строительство, которое упорно не желало закачиваться. Однажды наша старшая группа, объединённая с подготовительной, даже кирпичи таскала на прогулке. Однако это никак не ускорило процесса. Наоборот, к нам ещё и малышей вскоре подселили.
У забора образовалась куча щебня, перемешанного с какими-то непонятными цементными обломками. Если залезть на неё, становится видна улица, а, главное, из-за забора можно высунуться нам самим. Зачем? Ну, вы даёте! Прохожих доводить, конечно! Можно, например, крикнуть вслед толстой тётке с авоськами, кто она такая, и тут же исчезнуть за дощатым забором. Он в этом месте почти совсем без прорех, и оскорбившийся прохожий сразу не поймёт, кто сказал о нём всю правду только что.
Как же это было весело! И не рассказывайте мне, пожалуйста, что в детсаду кто-то кого-то воспитывает. Когда воспитывают, есть результат. Тут он отсутствует напрочь. Ещё не рассказывайте, что это единичный случай. Детсадовцы так развлекаются и в наши дни. У меня детсад прямо под окнами, и я знаю о результатах воспитания и обучения в нём всё.
Три или четыре девочки в нашем восхитительном «заборном» развлечении не участвовали. Их Оксанка подговаривала. Она сама корчила из себя этакую ледь, и подружки тут же принимались её копировать, как обезьянки в цирке, хотя по глазам их было видно, что они тоже очень хотят залезть повыше и обзываться на прохожих. Иногда кто-то из них не выдерживал, и они начинали кричать нам, тем, кто на «круче», как мы называли мусорную гору щебня:
– Алёша! Крикни ей, что она сморщенная обезьяна!
– Света! Скажи ему, что он яблок гнилой!
Однако под осуждающим взором Оксаночки подружки умолкали.
– Хорошие девочки так себя не ведут, – серьёзно изрекала она, и её слова почему-то действовали на них сильнее, чем сотни воспитательских поучений.
Оксану родители очень красиво одевали. На её платьица и костюмчики сбегались посмотреть все. Даже воспитатели из других групп приходили. Ничего удивительного: на дворе стояли годы дефицита товаров народного потребления. Тогда все жили одинаково, но кто-то всё же чуть одинаковее других. Кажется, бабушка Оксаны работала в торговле. Представляете, как её наряжали в праздничные дни на утренники? Она была, как кукла, и её хвалили так, как не хвалили всех остальных ребят вместе взятых. На коллективных фотографиях Оксана всегда получалась самой красивой и нарядной.
Я не имела аристократичных манер. Я вообще никаких манер не имела. И в будни, и в праздники ходила в детсад в одежде, перешитой моей бабушкой из вещей взрослых. Ещё часто «форсила» в обносках двух старших двоюродных сестёр. Реже – в том, что могли предоставить наши многоуважаемые торговые сети с их полупустыми залами и толстыми, язвительными продавцами. В те благословенные времена так, как я, были одеты многие, никто и внимания не обращал, однако страстно хотелось, чтобы обращали.
«Наша принцесса», «королевична», «куколка» – так называли Оксану взрослые, и никто не подозревал, что она не настоящая принцесса, а самозванка в красивых тряпках. Настоящая принцесса здесь я, только меня никто не видит, как Золушку в своё время. Казалось, что придёт следующий праздник, меня дома так нарядят, что все заохают-заахают, позабудут, наконец, про Оксану и начнут называть принцессой меня, а не её. Разглядят.
Однако праздник наступал, я приходила на утренник, как мне казалось, супернарядная, но на меня обращали внимание, только когда я читала стихотворение. Это я делала лучше всех в группе, и мне доставалось больше всех родительских аплодисментов. А потом всё. Как всучить самый длинный стих, так это мне, а как назвать принцессой и куколкой, так это её, несравненную дурочку и выпендрёжку Оксану.
Делалось обидно так, что перехватывало дыхание. Я из кожи лезла, чтобы показать, что я тоже красивая, что у меня длинные, до попы, волосы редкого, как сказал папа, оттенка, что глаза не менее голубые, чем у этой куклы Мальвины… Но, нет. Вся любовь ей, а мне шиш. Что мне оставалось делать? Спрашиваете! Хулиганить, конечно! Что ещё остаётся делать нормальному человеку, чтобы его заметили?
Кстати, никогда не любила Мальвину из «Золотого ключика». Она приторная, манерная, насквозь искусственная. Как Оксана. Такой быть нельзя. Это противно мне. Это противно моим друзьям-мальчишкам. Это противно всему вменяемому человечеству. Про невменяемое не знаю, но, думаю, что ему тоже противно. Только воспитатели в восторге, но что с них взять?
Как-то раз эта святоша меня достала. Она изгадила мне удовольствие от любимого блюда за столом и горько за это поплатилась. Я тоже поплатилась, но мне плевать, я привычная, а, вот, она… Думаю, так она ещё ни от кого в своей жалкой, скудной жизни не получала. Почему я думаю, что её жизнь жалкая и скудная? А как ещё назвать жизнь, в которой нет ни ора через забор, ни шлёпанья палкой по лужам, ни лепки колобков из грязи и массы других сладких, запретных вещей? Конечно, она жалкая и скудная!
Нам дали в тот день на полдник страстно любимые мной бутерброды с кабачковой икрой. Я аж тряслась, так их любила. Кабачковая икра продавалась тогда в магазинах, но мои родители её не покупали, справедливо полагая, что домашние овощные заготовки лучше. Их я тоже очень любила, но эта тёмно-жёлтая паста с непередаваемым вкусом!.. Я мечтала, что когда вырасту и получу первую зарплату, обязательно куплю банку кабачковой икры и съем всю её одна. Не вышло. Мы едим кабачковую икру из магазина вдвоём с мужем, а дети брезгливо кривят рыльца. Ничего в деликатесах не смыслят. Закормленное поколение!
Я ела в тот день свой бутерброд с кабачковой икрой самозабвенно, впрочем, как и в другие подобные дни. Я никого не вижу и не слышу в такие моменты. Даже, как меня зовут, не сразу вспомнила бы, спроси меня кто-нибудь об этом. Однако полдник, несмотря на своё яркое начало и прекрасное содержание, явно решил пойти наперекосяк.
– Посмотрите, как она неаккуратно ест! – Послышался писклявый голосок Оксаны, и я не сразу сообразила, что это она обо мне. – Хорошие девочки так не едят. Хорошие девочки берут бутерброд двумя пальчиками и аккуратно кусают зубками. Вот, так…
Как именно выпендриваются хорошие девочки за столом Оксана показать не успела. Я залепила ей весь почти не тронутый ею бутерброд прямо в её красивое, фарфоровое личико, не забыв при этом сунуть остатки своего себе в рот.
Оксана зарыдала горестно, как артистка на сцене. Тут же подскочили её поклонницы-воспитательницы и, недолго думая, поставили меня в угол. Свою ненаглядную Оксаночку повели в туалет умывать.
– Чёртова кукла! – Крикнула я ей вслед, и гневный ответ воспитательницы потонул в одобрительном ржании мальчишек.
За это меня наказали до конца дня и мамке нажаловались. Мама качала головой, привычно слушая жалобы на меня, и её без того грустные карие глаза становились ещё грустнее. «Гады! – Подумала я. – Ещё и мамку расстроили!»
– Что ты об этом думаешь? – Спросила мама по пути домой.
– Надо зайти в магазин и купить кабачковой икры, – выдала я радостно.
Фантики
Мы сидели на набережной просыпающейся реки и оживлённо болтали. То есть, болтала, конечно же, я, а жених внимательно меня слушал. Оглядываясь назад, я нередко ему сочувствую. Сколько глупостей я тогда говорила – подумать страшно! То ли дело, сейчас! Нет, я не поумнела с годами, не подумайте лишнего. Просто научилась подолгу молчать. Сейчас мне намного интереснее барахтаться в собственных мыслях, чем трепаться с кем-то, а тогда…
– Один раз я ела очень вкусную конфету, – вещала я, и в глазах моих так и мелькали озорные искорки. Я этого, конечно, не видела. Жених мне тоже никогда о них не говорил, ибо он человек земной и далёк от столь высоких материй. Просто когда молодая девушка несёт вдохновенную чушь с целью развлечь собеседника, искоркам полагается прыгать (мелькать, скакать, разлетаться – нужное подчеркнуть) в её не замутнённых заплесневелой мудростью глазах. – Ела я её, ела и вдруг решила посмотреть, как эти конфеты называются. Смотрю, а обёртка мятая-мятая, ну я и начала её распрямлять. Распрямила такая, ногтём разгладила, смотрю, а это эстонские конфеты, и, знаешь, как они называются?
– Даже боюсь предположить! – Насмешливо вымолвил жених.
– «Вирви»! Можешь себе такое представить? Такие вкусные конфеты, а сами… «Вирви»!
Я зашлась в непередаваемом хохоте. По молодости я так хохотала, что на меня оглядывались прохожие, а, если действие происходило в помещении, то звенели стёкла в окнах и, кажется, даже подрагивали гипсокартоновые стеночки. О посуде в серванте и говорить не приходится: она просто заливалась вместе со мной долгим, весёлым звоном.
Надо сказать, сейчас почти ничего не изменилось. Хохочу я примерно так же, только реже. Некоторые вещи перестали смешить, другие редко попадаются, а третьи… Да, ну их в баню! Не о них речь. А, о чём? Ах, да, о конфетах.