Мужчины, женщины и другие люди
- -
- 100%
- +
Вадим задумался. Он вспомнил, как полюбил Марианку. Как и за что. Ведь невероятно отдавать себе отчет в том, когда и как наступила любовь, но у Вадима все было четко, по-военному определенно и конкретно. Если бы с него потребовали рапорт о том, когда он влюбился, он незамедлительно бы отчитался, что, мол, дело было так и так… То лето на даче Вадим женихался с семнадцатилетней Марианной. Она была дочерью высокого чиновника, а Вадим уже со всеми полагающимися ему привилегиями свеженьким генерал-майором. Их дачи были практически напротив друг друга, и вечерами он приглашал ее гулять, и после они допоздна сидели в беседке перед большим пузатым самоваром, который, как и положено в приусадебном хозяйстве, раскочегаривала шустрая деревенская Нюра – местная девушка, прислуживавшая дачной элите. Вадик пошутил, очевидно, не вполне уместно и чем-то обидел юную Марианну, на что она, надув губки, выкрикнула: «Дурак ты! Просто дурак!» Побежала прочь от него к дому. И Вадима так поразило это обращение, такое мальчишески-озорное, такое детски-невинное. «Дурак, дурак, – все повторял он про себя, веселясь, – вот здорово, я – дурак!» Уже много-много лет он слышал свое имя только в совокупности с отчеством и чаще всего окруженным эпитетами «многоуважаемый, горячо любимый» и прочими, и вдруг он почувствовал себя мальчишкой, пацаном на даче среди этих огромных сосен – все как в детстве – только вот сесть бы на старенький скрипучий велик – крикнуть ей вдогонку: «Сама ты дура!» – и крутить педали, мчась в сторону речки. Но не было велосипеда – была только новая «Вольво» – и прыти такой тоже уже не было. Никто никогда не позволял себя так к нему обратиться: «Дурак!» Подчиненные замирали в его присутствии, женщины говорили тоном благоговейным, иные даже в постели не решались обратиться к нему не по отчеству. А Марианка смогла – значит, она видела в нем мальчишку, а не генерала. Значит, для нее его регалии – чушь собачья. Вот за такой мимолетный эпизод и полюбил Вадик Марианну.
– Просто разные книжки мы с Марианкой читали в детстве. А с тобой мы читали одни и те же книжки. Люди в разных концах страны, в разные эпохи – советского застоя и перестроечной оттепели, в разных социумах, а, блин, книжки одни и теж…Ты поняла или нет? – он пристально ощупывал взглядом мое лицо. – Томка родная. Вся насквозь – она будто мое второе я. Она никогда меня не осуждает… не… Бабам всем только деньги нужны были. Даже сейчас у Марианны все есть, и то она строго проверяет каждое пятое число месяца, перевел ли я на ее карточку полагающиеся ей три штуки. А в Афган, между прочим, Лелька ко мне не полетела: страшно ей было, боялась. А Томка полетела и жила там со мной. И я пользовался ей. В прямом смысле слова пользовался по три раза на дню. В Москве мне недосуг с ней было, а там среди бомбежки, стрельбы, крови, цинковых гробов, которые шли в Союз понедельно, там было время и было желание. Осатанел без бабы, и с Томкой было даже о-очень ничего. А в Москву вернулся, и опять все стало, как раньше: с Томкой духовность, а с блондинками – траханье. Я даже в постели так к ней относился… – он сплюнул, – ну как тебе это объяснить…
– Не надо, не объясняйте – я знаю как.
Он посмотрел на меня внимательно и удивленно, будто только впервые увидел, что я рядом, и непроизвольно опустил глаза на мою ногу. Я давно уже, с тех пор как живу в их доме, ношу пошитые на заказ ортопедические ботинки, и благодаря разным каблукам хромота почти не видна. Он явно бессознательно вспомнил о моем изъяне и поспешно сказал: «Прости». Перед моими глазами пронеслись все три как один унизительные Николашины попытки сделать секс со мной приятным для себя времяпровождением. Но у него, как и у Вадима Томка, я не вызывала желания. Формулировка примерно такая: «Да, она очень хорошая. Но трахать ее не хочется».
«Маша, перед вами мразь», – и он зарыдал в голос. Страшно. Я никогда не слышала, как плачут мужчины. Видела только безмолвные мужские слезы – скупые, как их называют. И то в кино. А он скулил, выл, стонал, как раненый волк в капкане. Он и впрямь был похож сейчас на волка – голова серо-седая, волосы приглажены назад. Нос заострился. Да и жизнь его была капканом.
Потом он вдруг резко высморкался, вытер глаза и строго, по-деловому взял себя в руки.
– Маша, я вам все это рассказываю не просто так, чтобы… – он посмотрел на часы и стал говорить почти скороговоркой. – Хочу вас просить ехать с нами. Вы переводчик и вообще эрудированный человек. Томке будет с кем душу отвести – о чем со старым солдафоном можно говорить? А главное, Маша, – он опять подавился рыданием и закусил кулак, – вы…я помню Темочке… на даче уколы… помните? И он не плакал, только вам и давался, вы… – он снова заплакал – умеете колоть… Я… боюсь, один с Томкой я не смогу быть все время веселым. Мы очень чувствуем друг друга, и она поймет, что меня тяготит… А вы снимете напряжение. Простите, Маша, я бестактен. Но мне очень плохо. Очень. Я как загнанный зверь. Я все, все готов сделать для нее, но уже очень поздно, уже ничего не нужно. Я бы начал жизнь с чистого листа с Томкой, я бы, я… – он махнул рукой и замолчал. – Как глупо и быстро жизнь прошла. Служил, верил во что-то, жил, как на черновик…
Теперь была моя очередь говорить:
– Вадим Валерьевич, я не поняла, куда и когда вы едете. Куда мне надо ехать, но… – я остановила его жестом, – мне неважно куда, конечно, я еду с вами.
– Маша, – он погладил меня по голове. – «Спасибо» – это не те слова, которые я должен вам говорить. Я хочу целовать землю, по которой вы ходите, – и сразу став серьезным и спокойным добавил, – вчера я отдал делать ей паспорт. А через неделю мы вылетаем в Чили – пробудем три дня в Сантьяго, оттуда летим на остров Пасхи. И живем там, сколько она захочет или выдержит, потом… Потом, если у нас еще будет чуть времени… Мы… – он тяжело вздохнул – если она будет в состоянии, мы поедем в Голубые горы.
Мы выходили из темной арки на Сивцев Вражек.
– Голубые горы, Вадим Валерьевич, – это в Австралии.
Он строго посмотрел на меня и остановился.
– Да-да. Конечно. Очень может быть. А почему, собственно говоря, их зовут голубыми? Вы не знаете?
– Потому что они сплошь покрыты эвкалиптовыми лесами, и выделяемые в сильной концентрации масла создают над ними голубое облако.
– Блин, ну все-то ты знаешь. Тоже интеллектуалка. Как Томка, – он еще раз посмотрел на меня уже совсем другим взглядом. Мужским, оценивая мой непрезентабельный внешний вид в совокупности с высоким интеллектом.
– Почитайте о Чили, Маша, и об истуканах тоже, – он улыбнулся мне дружелюбно и пошел в сторону Смоленки к МИДу.
В самолете мы с Тамарой пятнадцать часов просидели бок о бок. Так захотел Вадим. Мы не могли наговориться. Говорили о Малларме, Рембо, обсуждали Позднее Возрождение, Катю Медведеву, Гребенщикова. Тамара рассказывала, как еще в университете они отмечали Новый год и под бой курантов, сидя за сколоченным самодельным общаговским столом, загадывали желания. Вадим не унимался и все приставал: «Ну что ты загадала?» Очевидно, ему казалось, что это связано с ним.
– А я просто так ему сказала: «Мечта моей жизни – прилететь на остров Пасхи и посидеть в немой близости, окруженной каменными загадочными истуканами». Тогда Вадик еще ничего не знал о них. Я рассказывала ему легенды и теории, связанные с появлением этой древнейшей цивилизации, о предполагаемой болезни левизны…В общем, он тоже проявил интерес к этому, никогда больше мы не возвращались к этим чилийским впечатлениям. Но, оказывается, Вадик помнил об этом столько лет!
Тут вдруг без всякого перехода Тамара сказала:
– Я знаю про рак. И знаю, сколько мне осталось. Он думает, я ничего не знаю. Я представляю себе эти самые метастазы как жирные одиночные червяки, ну после дождя такие, что в лужах живут. Мне ужасно думать, что меня не станет, и я не смогу ни с кем так говорить обо всем на свете.
Вадим наклонился к нам с соседнего ряда, прислушиваясь к нашей беседе:
– Вадик, – весело заторопилась Томка, – помнишь, как ты придумал стишок, где рифмой к моему имени было слово «котомка»? Томка-котомка. И как я обиделась. А Эдик все галантно исправил, он был мастер в таких вещах – царство ему небесное – он зарифмовал меня со словом «тонко».
Они оба засмеялись, и он взял ее за руку.
Без нее, когда Тамары не было рядом, он переставал быть Вадиком и становился сдержанным Вадимом Валерьевичем.
– Но почему вы все-таки не объединились в молодости? – не унималась я.
– Понимаешь, детка, Вадик любил меня, но больше всего на свете он ценил свой покой: комфорт, отутюженные белые рубашки по утрам, вкусную еду, каждодневный разнообразный секс и прочие бытовые удобства. Я не могла ему дать это все. Что я могу, кроме своих макарон? Ты же видела, что я абсолютно беспомощна в житейских вопросах. Тот уют, который у меня появился в старости, – это вся благодаря стараниям Вадима.
Я колола Томе промедол и феназепам два раза в день. Доза была большая – так просил Вадик. Она находилась практически все время в дурманящем состоянии и подолгу сидела на земле без всякой видимой мысли, уставясь на какого-нибудь из истуканов. Это был ее переход в вечность. Вадим начал проявлять беспокойство на третий день. Он позвал меня в коридор и сказал:
– Нам надо срочно лететь в Сантьяго. Если это случится здесь, на острове, нас не возьмет на борт ни один пилот. Частные самолеты. Местные, они ведь тут все чокнутые, у них свои представления о нечистой силе, и покойник в воздухе – это катастрофа.
Мы не успели в Голубые горы. Тамара умерла в Сантьяго. Умерла во сне с легкой счастливой улыбкой на лице. Умерла, как и жила, не доставив никому проблем и забот. В это время мы с Вадимом завтракали в ресторане. И мертвая она, как и живая, сопровождала его – была рядом, тенью, невидимым надежным тылом.
«Вадим и правда был всемогущ», – думала я, глядя, как отправляют строгий, красного дерева гроб, с желтой металлической окантовкой посередине, словно подпоясанный ремнем, в багажное отделение самолета. Рейс Сантьяго – Лиссабон задерживали. Погода была нелетная.
– Может, мы упадем, – зло улыбнулся Вадим своим словам. – Нет, вы так молоды, Маша, это несправедливо будет.
Мне казалось, он сошел с ума. Он за несколько часов стал старым, стертым, мертвым. В самолете Вадим сделал мне предложение. Я согласилась.
А что мне было делать?
Не гумилевские чтения
Ты не хотел заходить далеко?
Ушедшие за любовью не возвращаются.
Этельерд II, король Англии (968–1016)Ей тридцать восемь лет. Не очень много. Но и не мало. Еще не поздно выучиться на ландшафтного дизайнера, родить третьего ребенка, встать на сноуборд и заняться собой, как и положено свободной – не хочется говорить одинокой – женщине. А с другой стороны, бесконечно поздно становиться олимпийской чемпионкой по фигурному катанию, блестящие результаты которого были принесены в жертву на алтарь скорого замужества. Уже поздно поменять у себя в голове стереотип женского счастья, и отключиться от проблем двоих разнополых детей-подростков уже тоже никак невозможно. Уже поздно пытаться втиснуться в тот бежевый костюмчик, в котором гоняла с ракеткой в руках по теннисному корту в «Олимпийском», уже безнадежно поздно делать пирсинг, татуировку и африканские косички – все эти атрибуты скоротечной бледной юности, позволяющей себе столько милых, беспечных, привлекающих мужское внимание шалостей.
Вот и вчера в магазине мужчина явно моложе. Тридцать, не более. Ну и что? Очень симпатичный. И смотрел с таким интересом.
– Девушка, Вы не могли бы мне подсказать…?
А этот дурень, мой Жорка, вырастает тут как тут и басит ему в ухо:
– Она не девушка, она моя мама.
Надо сказать, что Жорка весит девяносто килограммов, носит сорок пятый размер обуви и выше меня головы на две точно. Но мужик – молодец, не растерялся!
– Для тебя она мама, а для меня – девушка!
Я так счастливо заулыбалась – вот, думаю, какой умница нашелся. Но тут Жорка меня под руку и потащил из ЦУМа. Мы с ним разругались. Я говорю:
– Ты не понимаешь, что я одна? Я брошенная женщина. Понимаешь? Одинокая. Мне каждый знак мужского внимания дорог. Каждый, – всхлипывала я. – И так в очередь никто не стоит. Где мне знакомиться? Сижу дома – только вашими делами и занимаюсь: готовка, уроки, репетиторы, клубы. Я же не живу своей жизнью. У меня ее нет. Нет! – орала я.
– Мы твоя жизнь, – спокойно откликался Жорка короткими фразами. – Ну и что теперь, бросаться на каждого мужика? Прямо в магазине? Ты что, с ума сошла?
– Жорочка, сынок, ты не понимаешь. Мне сейчас нужен не мужчина – спутник, не мужчина – стена. А мужчина – самец. Не лучший, от кого инстинкт подсказывает заводить потомство. Нет. Мне нужен мужчина со среднестатистическим интеллектом, но высокими внешними данными, такой, который увидит во мне женщину, а не кандидата наук. Мне нужно любым способом повысить свою самооценку.
Жорка молчал. Я знала, что он обожал отца и для него его уход был шоком. Мы вообще с детьми не касались этой темы. Хотя как можно было не касаться того, что присутствовало внутри каждого из нас и окружало снаружи. Счастливый брак длиною в 18 лет. В доме кругом его вещи – одежда, книги, фотографии, сам воздух пропитался им. С порога нос щекотал аромат медового табака – он курил трубку, – и запах, такой устойчивый, прилипчивый, пропитал стены, шторы, мебель, меня. Я открывала ключом дверь, Жорка затаскивал в квартиру сумки, мед так и витал вокруг – настойчиво и крепко. Мы переглянулись, и каждый подумал об одном и том же. Жорка бросился в кабинет, но там никого не было. Он расстроился и стал открывать везде форточки: «Пусть все выветривается! Пусть!» Ужинали молча. Мы не говорили о нем. Как о покойнике – мы о нем молчали.
Я продолжала проделывать обычный привычный утренний путь. Варила кашу, заваривала свежий фруктовый чай, жарила тосты и включала музыку. И теперь, без него, я старалась до мелочей выполнять все в точности, как за годы совместной жизни, этими нехитрыми повседневными делами надеясь вернуть себе былое равновесие.
Дети меня жалели и пытались это скрыть за непринужденной болтовней. Я встала к холодильнику и зачеркнула на календаре еще один день – сегодняшний.
– Мама! – они хором вскрикнули и бросились ко мне.
Сегодня 24 дня, ребята. Это еще очень мало. Когда будет 240 или 2400, тогда будет легче. Жорке позвонила подружка, и он умчался к себе болтать по телефону. Алена погладила меня по голове.
– Знаешь, мам. Я тут подумала. А может, тебе покраситься?
– Что? – испугалась я. – Зачем?
– Да говорят, помогает – невозмутимо сказала дочь.
– С отчаянья она стала блондинкой…
– Что?
– Да это просто цитата.
Так я и стала блондинкой. С легкой руки дочери на 27 день (напоминаю: отсчитываю дни, когда он от меня ушел). Но этого мне показалось мало, и я нарастила волосы. Боже мой! Какое это счастье! Никогда за свои тридцать восемь лет я не любовалась своим отражением с таким искренним наслаждением. Безусловно, у меня развивается нарциссизм. А я вполне этого парня понимаю, который не мог насмотреться в ручей на свое пленительное лицо. Вот и я не могу. Нигде не упускаю такой возможности. Где только встречается зеркало или его подобие, мой взгляд устремляется туда. Вот и вчера я неспешно шла по Тверской. Да и куда мне теперь спешить? Все мое стремление – прийти домой как можно более усталой, чтобы, накормив детей, повалиться в постель и уснуть. И не вскакивать посреди ночи от подъехавшей машины или лестничных шагов. Надо учиться жить без него, жить своей жизнью.
Так вот с такими мыслями я передвигалась пешком, намереваясь пройти от Площади Революции до Белорусской. Поскольку я смотрелась во все стекла витрин, то, разглядывая себя в «Готти», встретилась глазами с Альбертом Петровичем – Диминым шефом и коллегой.
Я решила зайти в кафе, где он сидел. Они с Димой часто обедали вместе. Чутье меня не подвело – Дима, Альбертик и Ларкин сидели напротив окна и уже перешли на кофе. Я отчетливо видела себя со стороны. Входит молодая женщина лет тридцати, ухоженная, хорошо одетая. Неторопливая. Садится за свободный столик и первым делом достает из сумочки мобильный телефон. Поднесла его близко к лицу, изучила и положила на столик перед собой. Сделав заказ официанту, она снова схватилась за телефон. И опять в нем была тишина. Она снова положила его перед собой и принялась гипнотизировать его взглядом. Только спустя некоторое время она решилась оглядеть присутствующих. Ее внимание привлекли трое мужчин, сидящих в непосредственной близости. Одному из них было лет сорок и он, скорее всего, принадлежал к категории топ-менеджеров.
Своим вниманием к телефону она как бы оправдывалась перед окружающими: «Вот он, мой спутник! Я вовсе не одна. Мой мужчина может позвонить в любой момент!»
Я уже не раз замечала такое поведение у одиноких женщин. Заходя в кафе, где большинство сидят парами, они тут же хватаются за телефон как за потенциального партнера.
Еще я чувствовала себя женой Штирлица, которую привели на встречу к нему, но он ее не должен обнаружить. Дима похудел за эти уже 36 дней, что я его не видела. Он был невеселый, не принимал участие в разговоре, все больше смотрел перед собой и не был похож на счастливого холостяка, получившего наконец долгожданную свободу. «Что же произошло? Что? – не унимаясь, я продолжала насиловать свои мозги. – Он очень угнетен, несчастен…Не похоже, что у него появилась баба…Он будто бы болеет…» Я сразу после его ухода развила эту идею о его болезни, которую он решил перенести вдали от семьи, стойко и молчаливо. Но сразу отмела это подозрение, услышав от его мамы простодушное сетование:
– Димочка совсем себя не бережет. Поехал на Тибет на восхождение. Там так все серьезно, какой-то пятитысячник, их на вертолете забросят на 3500, и с этой базы начнется восхождение.
«Да-а, больной бы туда не полетел…»
Если бы Димка крутил головой по сторонам, то, конечно же, меня увидел. Я решила пошутить. Отправляю ему смску: «Присмотрись к блондинке справа. Она гипнотизирует тебя. Нельзя быть таким невнимательным к женщинам!» У него пропикало, он читает и быстрым взглядом обводит кафе. Отвечает мне: «Ты что за мной следишь? Я тебя не вижу?» Меня разбирает такое веселье! Восемнадцать лет бок о бок, и он меня не узнал! Я отвечаю: «Ну еще бы ты меня увидел! Я с горя сменила пол, и теперь меня зовут Геннадий, у меня усы и бакенбарды, и сижу я в сером костюме со спутницей за барной стойкой!»
Надо видеть, с какой скоростью Димка подлетает к описываемому мной мужику! Картина маслом! Он разворачивает его за плечи к себе лицом, тот роняет сигарету, тетка рядом визжит, подбегает охранник. В общем, кино! Димка пристально смотрит на усатого кавказского типа «мужчину» и, видимо, не находит даже отдаленных признаков схожести со мной! Он бормочет извинения. Говорит:
– Нет, вы не Катя, простите.
Мужик пытается с вызовом вступить в скандальный диалог:
– Что, я похож на Катю? Вы не в себе…
Но Димка уже отходит от него, снова оглядывая кафе. Альбертик и Ларкин просят счет и собираются уходить. Я спешно строчу: «Блондинка разочарована. Ты выдал себя. Мужчины для тебя привлекательнее женщин!» Он поворачивается ко мне. Ну то есть не ко мне, а к блондинке. Боясь расхохотаться, я, не глядя на него, начинаю судорожно листать журнал – только лежит он вверх тормашками. Но это неважно. В кафе полумрак, да и отделяют нас друг от друга метров двадцать. Димка уходит. У меня замечательное настроение. Мне не было так весело не помню уже сколько времени. Но последние тридцать шесть дней уж точно ничего подобного я не испытывала. Все-таки чувство юмора – великая вещь! Пока я могу шутить, со мной все в порядке.
Я довольная зашагала дальше. На какое-то мгновение отражение в витрине напугало меня: «Не похоже ли я на дорогостоящую проститутку? Пальто от “Шанель”, сумка от “Гуччи”, и волосы почти до талии распущенные. А блондинкой быть весело! – размышляла я. – Нет, все-таки мордель (как выражается моя мама) у меня интеллигентная».
С тоской вспомнила, что вечером надо провожать Жорку на поезд – на четыре дня он едет на олимпиаду по математике в Питер. Без него так будет пусто. Он такой шумный, его всегда так много – все время что-то напевает, бормочет, спрашивает меня. А тишины я сейчас боюсь – боюсь своих мыслей.
Но без Жорки дни пролетели на удивление насыщенно.
Алена вдруг после ужина меня вопрошает:
– Мама, а почему бы тебе не поделать массаж?
– Какой массаж? – удивляюсь я.
– Ну, к примеру, расслабляющий или тайский. Вот Веркина мама делала себе и похудела на 9 килограммов, и вообще она сейчас летает. Ну крылья у нее выросли, понимаешь? Нет? – улыбнулась дочь мне. – Массажист – его Леня зовут – у них роман.
– А откуда ты знаешь? – спрашиваю я.
– Ну, во-первых, это видно. Они просто ис… – дочь хотела сказать «истекают», но поправилась, – исходят желанием друг друга.
– Они что, при вас? – ужаснулась я.
– Что при нас? Мама? Что при нас? Он делает ей массаж на кухне, а когда еще ей делать его, Веркин отец уже в четыре дома. Ну по глазам видно – они съедают друг друга, и тетя Мая расцвела поразительно, ты ее не узнаешь. Она просто красавица.
Я задумалась и вспомнила усталое, все время недовольное лицо тети Маи. Да, если это так и есть, как говорит Алена, к этому надо прислушаться. Дочь, видя мои сомнения, сразу защебетала: и целлюлит он убирает, и вакуумный массаж делает:
– Мамочка, давай попробуем!
– Давай, – говорю, – Алена. Давай. Бери у тети Маи его телефон.
– Нет, мама, ты не поняла, тетя Мая ни за какие коврижки не даст его телефон – и не нужно ей говорить, что тебе он нужен. Я сама у него попросила – сказала, что у бабушки обострилась давнишняя грыжа. И вот он! – Аленка весело помахала перед моим носом визиткой.
Леня и вправду оказался приятным и интересным молодым человеком. Мы были с ним одного года – но в нем была какая-то мальчишеская легкость, озорство, любопытство к окружающему, а я…я была угасшая, тусклая и очень старая тетка. Вот тетка и все! И никак по-другому про меня не скажешь. Так, по крайней мере, я сама себя ощущала. Но Леню, видимо, это не смущало. У него была по жизни, очевидно, такая миссия – раскрепощать несчастных теток и делать их чуточку счастливее.
Он сразу проинтуичил и мое настроение, и мое состояние и повел атаку на мой депрессивный настрой. А для меня было так важно говорить с мужчиной. Не с детьми, не с мамой, не с подругой, а с мужчиной, который мог бы мне объяснить мужицкую психологию и все их выкрутасы. Мне иногда казалось, что у Лени только тело такое красивое и мужское, а сердце и мозги – ну такие женские, до того он тонкий и умный человек! Секс как-то сразу обоюдно не попал в наши планы, а вот полезные советы я у него просила.
У Лени был безупречный вкус и чувство стиля. Все вещи, купленные мной с его легкой подачи, были изящные, и присутствовал в них какой-то шарм. Леня учил меня:
– Мы не первобытные люди, которые одевались лишь с целью прикрыть наготу и защититься от холода. Для нас вещи – прежде всего эстетика. И самое главное, что ты должна понять, одеждой, аксессуарами, прической, поведением, глазами, улыбкой – всем своим и внешним, и внутренним миром ты призвана, чтобы привлекать внимание. Только для этого! Так привлекай его! Не стесняйся!
И вот теперь, двигаясь по Тверской, я раздумываю о том, чье внимание я могла бы привлечь – какой категории мужчин.
Мои мысли прерывает мужской голос прямо над самым моим ухом:
– Девушка, вас, может, подвезти? Вы же всю Тверскую прошли пешком, я за вами наблюдаю с Камергергского.
Я оглянулась. Он рукой показывал на припаркованный с аварийкой серебристый лексус. Вот ответ на мой вопрос. Дорогой костюм, баснословной цены часы, парфюм прямо дурманящий, лексус. «Он меня клеит, как пить дать», – пронеслось в голове. Так стало весело, и мужик такой приятный! «А, гулять так гулять», – думаю.
– И правда, я так устала вот так праздно идти. Только что задумалась, сколько я отмахала, – рассмеялась я в ответ.
– Ну вы вовсе не праздно, как вы выразились, идете… Вы заняты важным делом.
– Каким же? – испугалась я.
– Любовались собой! – разулыбался он.
Я смутилась.
– Что, правда так заметно, что я смотрюсь в витрины? Я просто недавно сильно поменяла стиль – не могу привыкнуть, – стала оправдываться я.
Он улыбался тепло и понимающе и жестом пригласил к машине:
– Давайте поедем и поговорим, а то здесь нельзя долго стоять.
В салоне было прохладно и просторно, из динамиков слышался неспешный голос Окуджавы. Я с удивлением на него посмотрела – он прочитал мой немой вопрос.
– Что же, по-вашему, если я на лексусе езжу, так должен попсу непременно слушать? – и тут же так серьезно меня спросил. – А знаете, почему я вас приметил?