- -
- 100%
- +
Должно быть, случилось в самом деле нечто экстраординарное, если на язык Фро залетело это едкое словцо; крепкие выражения монтировались с этой крохотной, ростом чуть больше полутора метров худенькой интеллигентной женщиной примерно так же, как, скажем, заскорузлый австралийский абориген монтируется с белоснежной балетной пачкой… Выходящую за рамки нормы лексику Фро переносила плохо потому, что ее бывший муж был не просто отчаянным, но и воистину виртуозным матершинником.
Фро медленным жестом сняла свои слегка дымчатые, в тонкой металлической оправе очки, положила их на стол и обвела нас типичным для близорукого человека рассеянным, не имевшим четкого направления взглядом — казалось, она смотрит и сквозь нас, и даже сквозь эти толстые, забранные темными деревянными панелями стены. Наконец ее взгляд остановится на стеллаже возле двери, на полках которого стояло несколько пачек свежего тиража.
— И что мы теперь с этим добром будем делать? — спросила Фро, обращаясь в пространство.
— Фро? — тихо пробасила Твигги.
— Почта накрылась.
— То есть, как это накрылась почта? — вздрогнула Алка.
А так, пояснила Фро. В только что завершившимся телефонном разговоре с экспедиционной службой она выяснила, что железные дороги с сегодняшнего дня начали отцеплять от составов почтовые вагоны, поскольку почтовое ведомство задолжало им какую-то баснословную сумму.
Я пожал плечами. Начиная с середины августа у нас успело накрыться, кажется, все, что еще совсем недавно пышно цвело и колосилось под дымным московским небом — банки, заводы, отели, пароходы, разного рода компании и фирмы — так что тихая кончина почты на этом фоне не выглядела чем-то из ряда вон выходящим.
— Ладно! Что-нибудь придумаем, — встряхнулась Фро и, выпрямив спину, обвела взглядом своих вассалов. — Что у нас там по очередному номеру? Первая обложка?
Твигги торжественно прошествовала к своему столу.
Каждое ее движение отзывалось колыханием могучей плоти бюста, скрыть которое не мог даже просторный балахон, фасон которого представлял собой нечто среднее между ночной рубахой, халатом для фиксации буйно помешанных и тех воздушных, в попугайской росписи долгополых сарафанов, в которых когда-то щеголяла моя мама, входившая в веселую и вечно не вполне трезвую компашку московских хиппи.
Твигги выудила из-под груды разворотных распечаток плотный, отливающий скользким глянцем лист с цветопробой, и вернулась к матовому просмотровому столу.
Мы сгрудились вокруг него и уставились на очередную Гретхен.
Объектив фотографа застал ее стоящей на коленях в пене брызг от только что откатившейся морской волны. Это была шатенка с на удивление тонкими чертами миловидного и очень далекого от арийского канона лица. Что-то трогательно детское и беспомощное было в том, как она щурилась от бьющего ей прямо в глаза солнечного света и открыто, на типично девчачий манер, улыбалась. Улыбка была схвачена на излете — должно быть вслед за щелчком объектива она от всей души, по-детски расхохоталась. Тонкая белая насквозь мокрая майка липла к ее телу, подчеркивая его выразительные формы — и это был тот случай, когда одежда более приоткрывала, нежели скрывала. Кадр был по-настоящему хорош. Я поделился своим мнением и добавил:
— Особенно пикантно здесь смотрится сгусток манящего сумрака внизу ее живота.
Фро все телом развернулась ко мне.
— Чего-чего?
— Фро… Сдается мне, ты не читаешь проходящие через твои руки тексты. «Сгусток манящего сумрака внизу ее живота» это, в переводе с абросимовского языка на русский, означает женский лобок.
— Грубо, Илюша! Фу! — поморщилась Фро. — Не сбивай меня с толку! — она кивком указала на цветопробу. — А как мы эту деваху назовем?
Дело в том, что обложечную девушку мы представляли в середине журнала, коротко рассказывая, кто она такая, чем в этой жизни занимается и увлекается.
— Катя? — Алка помассировала подушечкой пальца кончик остро отточенного носа. — Нет. Тривиально, да и было уже сто раз. Лиза? Тоже было. Марина? Анжелика?
Возникла долгая пауза. Коллеги, как видно, перетряхивали в памяти список женских имен.
— Аглая!
Общество вопросительно уставилось на меня.
— Нет, в самом деле. По-моему, звучит вполне себе душевно. И свежо. И давайте — чтобы оттенить печаль текущего момента — поселим ее на почту. А что? Аглая. Простая скромная работница почтового отделения. Которая осталась без работы.
— Ну, положим, так, — кивнула Фро. — А круг интересов?
— И почему бы девушке с таким именем не быть завзятой театралкой? — предположил я. — В таком разе мы можем отработать злобу дня… О которой интеллигентная публика только и базарит все последние дни.
— То есть? — подала голос Алка.
— Ну, можно вложить в ее уста примерно такую мысль… «На днях я посетила „Гамлета“ в постановке Петера Штайна. И пришла в полный восторг от свежего и смелого прочтения знаменитым режиссером хрестоматийной классики».
На том и порешили. Фро напоследок поинтересовалась исполнителем роли Гамлета, но ничего путного я сказать на этот счет не смог, за исключением того, что звать этого совершенно не знакомого широкой публике парня вроде бы Евгений Миронов, и будто бы Штайн откопал его в «Табакерке».
Фро кашлянула в крохотный кулачок и глянула на свой стол, на краю которого лежала пачка сигарет и тонкая книжечка в черной обложке. Я понял, что Фро испытывает понятное всякому курильщику томление в ожидании освежающего глотка никотина и коротким движением головы указал в потолок. Фро согласно кивнула.
Мы молча пришли к согласию в том, что нам пора выкурить по сигаретке.
В штатном составе нашего журнальчика было всего два курильщика, потому мы с Фро поднимались в мезонин, открывали одну из створок большого, изваянного в форме арки окна, выраставшего прямо из пола, и протискивались на тесный узкий балкончик, куда могли с трудом поместиться два человека, да и то лишь в том случае если габариты их были весьма скромными… Твигги, например, путь сюда был заказан.
Мы поднялись по узкой лесенке, упругим штопором ввинчивающейся в сумрак зиявшего в потолке проема, на второй этаж нашей избушки.
Проходя мимо втиснутого под правый скос крыши стол, на котором тихо доживал свой трудовой век старенький, триста восемьдесят шестой комп (благо у него был дисковод под пятидюймовые абросимовские дискеты!), Фро притормозила, метнув короткий взгляд на помутневший от времени серый ящик компьютера, на котором лежала книга.
— Хорошо что заметила, — сказала она, возвращая мне книгу. — Еще вчера хотела тебе вернуть. Когда забегала сюда покурить с тобой. Да забыла… Спасибо. Очень симпатичная книжечка.
— Ну и что ты думаешь по этому поводу?
— Брось, Илюша. У тебя слишком пылкое воображение. Впрочем, это как видно следствие твоего юного возраста.
В конце апреля мне исполнился двадцать два года — это да. Этим летом я стал обладателем университетского диплома — это тоже да. С воображением у меня, в общем, полный порядок — это трижды да. Но с неделю назад я всучил Фро роман Льосы «Тетушка Хулия и писака» вовсе не затем, чтобы она насладилась пряным духом этой густой и неторопливо, словно расплавленный вар, текущей прозы, а по той простой причине, что всерьез начал подозревать, что с Абросимовым творится примерно то же самое, что и с одним из героев этого замечательного романа.
И пусть дон Педро Камачо сочинял радиодрамы, а не эротические новеллы, однако крышу у него чем дальше тем больше сносило примерно в том же духе, что и у Абросимова. То есть дон Педро в своих возвышенных драмах начинал кошмарно путать божий дар с яичницей, ни с того ни с сего вдруг вилял от диалога с киевским дядькой в сторону пространных описаний росшей в огороде бузины, взял привычку оживлять уже похороненных в прежних драмах героев и, в конце концов, в результате творческого перенапряжения прописался в психушке.
Примерно то же самое, как мне казалось, происходило и с Абросимовым — только что выправленный мной текст про похождения Ивана Ильича Преображенского был тому красноречивым свидетельством.
Впрочем, знакомить Фро с мусором, скинутым в файл «помойка», я не считал возможным… Уже в момент знакомства с нашей редакцией, в разгар выпивона по случаю проводов редактора Нины Собаневич в декретный отпуск, мне почудилось, что эта парочка — Абросимов и Фро — время от времени просыпаются в одной постели.
Потому я не хотел травмировать чувства Фро прямым текстом. Роман Льосы был не более чем прозрачным намеком на толстые обстоятельства, однако Фро, судя по всему, намек не поняла. Или просто не захотела его воспринять. Резким взмахом руки она закрыла эту тему, мы открыли окно, протиснулись на балкон, выкурили по сигаретке и спустились вниз.
4.
Распечатав творение Абросимова — Фро предпочитала печатный текст, потому что от монитора у нее побаливали глаза — я хотел было отдать распечатку Фро, однако внимание мое привлекла та самая небольшого формата книжечка, что лежала на углу ее стола рядом с сигаретной пачкой.
— Можно?
Фро, не отвлекаясь от чтения верстки кинула.
На обложке красовалась старинная гравюра — или современная ловкая ее имитацию — изображающая какого-то козла в старорежимном сюртуке, стоявшего в комнате около стола; он внимательно вглядывался в зеркало, зажатое в правой руке, и совершенно не замечал, что в этот момент за ним подглядывает с улицы через оконное стекло какая-то голая по пояс женщина.
Имя автора этого творения мне ни о чем не говорило — в отличие от названия книжицы. Я смутно помнил, что звучное это имя — «Азазель» — кажется, носил какой-то древний злой дух, а может быть и сам сатана.
Заглянув в выходные данные, я узнал, что книжицу тиснуло издательство «Захаров», причем, тиснуло совсем недавно. Вот уж не думал, что этой осенью у нас еще выходят из печати книжки — множество издательств приказали долго жить.
Мне стало интересно, я пробежал глазами первый абзац.
«В понедельник 13 мая 1876 года, в третьем часу пополудни, в день по-весеннему свежий и по-летнему теплый, в Александровском саду, на глазах у многочисленных свидетелей, случилось безобразное, ни в какие рамки не укладывающееся происшествие».
— Хочешь почитать? — пробормотала Фро, глядя в верстку. — Возьми. Забавная книжечка.
— Нет.
Читать этот бред, который вполне укладывался в стилистику только что отредактированного мной творения Абросимова, охоты не было, однако смутное подозрение начало закрадываться мне в душу.
— Фро… Можно тебя отвлечь на минутку.
Он подняла голову, отрываясь от чтения, и глянула на меня поверх очков.
— А не с подачи ли автора этой книженции… — я сверился с обложкой книжечки. — Вы с Абросимовым решили… Как бы это выразиться… Закосить под русскую беллетристику девятнадцатого века?
— Что-что? — прищурилась Фро.
Я положил поверх верстки стопку отпечатанный на принтере листов.
Меня всегда поражала манера Фро читать тексты. Ее взгляд как будто охватывал весь лист целиком, глаза не двигались вслед за течением строки слева направо, оставаясь неподвижными; Фро глотала, переваривала и усваивала текст целыми абзацами, а может быть, и страницами, причем делала это с поразительной скоростью.
В два счета проглотив текст, она собрала листы распечатки в аккуратную стопку и кивнула:
— Толково. Пойдет.
— Фро… — напомнил я. — Ты не ответила на мой вопрос.
— Ну… Да. Я показала этот романчик Абросимову… Мол, давай забацаем что-нибудь в этом духе. Он согласился. А что. Мне нравится.
— А не проще ли было взять да и тиснуть в журнальчике «Баню» Алексея Толстого?
— А авторские права? А наследники? Да они б нас просто раздели бы! — она помолчала. — Ко всему прочему Абросимов обещал написать целый цикл таких история из прошлой жизни. — Фро пролистала распечатку и глянула на меня. — И как мы это назовем?
— Ну как… — пожал я плечами. — «Тамань». Коротко и ясно.
— Знаешь, — усмехнулась Фро, — где-то я это название уже встречала…
— Ну тогда… «Душной ночью в Тамани».
— Сойдет… Илюша, подожди. Пойдем глотнем кофейку.
На маленькой нашей офисной кухоньке Фро попросила меня заехать к Абросимову домой — он вот уже дней десять не дает о себе знать. Я сдуру согласился, прикинув, что успею обернуться туда-сюда за часик, ну от силы полтора, вернусь и мы сядем выпивать по случаю моей первой зарплаты.
Чем это закончилось, вы знаете.
Глава вторая. Китайская ваза
1.
Сколько времени я провалялся на полу абросимовского кабинета без сознания, сказать трудно. С трудом приподняв налитые свинцовой тяжестью веки, я нашел я себя блуждающим в каком-то нездешнем, дальневосточном, скорее всего, пейзаже: то ли японском, то ли китайском.
Перед глазами плыл акварельно жидкий голубоватый туман, он низко стелился над гладью залива, серпом срезанного в поросший курчавой зеленью холмистый берег. Одинокая низкорослая сосенка вырастала на холке у каменистого утеса, словно встав на охрану царящего в пейзаже беззвучия и полного покоя. Дыхание легкого ветерка, шедшего поверх водной глади, коснулось моего лица, позвало, поманило — я шагнул в этот пейзаж, полагая, что очутился в одной из отдаленных провинций рая, куда отлетел сразу после удара тяжелым предметом по затылку, шагнул и присел на краю каменистого берега, и так я там сидел, наслаждаясь ощущением запредельного покоя, — до тех пор, пока не сообразил, что присутствую в тонко выписанном на боку китайской вазы пейзаже, точнее сказать, в осколке этого пейзажа.
Осколок лежал на полу прямо напротив моего лица, щекой я ощущал прохладу пыльного паркета, выстилавшего пол абросимовского кабинета. Прочие — помельче — осколки валялись тут же.
Стало быть, злодей, источавший полынный запах, в качестве орудия убийства выбрал именно эту вазу, стоявшую, настолько я помню, на одной из полок огромного, во всю стену, стеллажа, закрывавшего всю левую стену погруженного в сумрак кабинета. И скорее всего, он прятался за распахнутой мной дверью — чего уж проще: цапнуть с полки вазу, хорошенько размахнуться да и огреть меня по кумполу.
Я попытался встать. Меня сильно качнуло, однако я устоял. Во рту было жарко и сухо. Я огляделся и заметил пластиковую бутылочку Aqua Minerale, она стояла на узкой столешнице массивного старорежимного бюро слева от входа в кабинет. Жадно вылакав минералку, я осторожно — широко, на манер канатоходца, раскинув руки, чтобы сохранять равновесие, — двинулся на разведку.
Оказавшись на кухне, я перевел дух. Взгляд мой упал на кухонное окно, в котором на уровне человеческого роста темнела аккуратная дырочка. Теперь у меня было время рассмотреть ее внимательнее.
Сомнений не оставалось: столь идеальное отверстие в стекле могла проделать только пуля. Выглянув во двор, я предположил, что стреляли, скорее всего, из окна противоположного дома и инстинктивно отпрянул.
Резко присев на корточки, я переполз на узкий кухонный диванчик, под защиту прочной, надежно сработанной немцами стены — мне померещилось, что там, на втором этаже, на расстоянии не больше метром пятидесяти, по-прежнему сидит снайпер.
Должно быть, оглушка от удара по затылку еще давала о себе знать. В противном случае я бы сообразил, что окно в доме напротив, во-первых, плотно закрыто, а во-вторых, оно почти наглухо зашторено зарослями дикого винограда, карабкавшегося вверх по стене по веревочным вантам от крохотного газона под окнами первого этажа. Так или иначе, я сполз с дивана на пол, на четвереньках выбрался из кухни в коридор и вздохнул с облегчением.
В виске возникло неприятное ощущение — капелька пота стекала к скуле и медленно покатилась по щеке. Неплохо было бы сполоснуть лицо.
В ванной я глянул на себя в мутноватое от времени зеркало, висящее над раковиной. Могло быть и хуже. Взгляд вполне тверд и осмыслен, вот разве что матовая бледность, окатывавшая щеки, да легкие тени в подглазьях говорили о пережитом недавно обмороке. Тщательное умывание ледяной водой окончательно привело меня в чувства. Растерев лицо не первой свежести полотенцем, висевшим на крючке слева от зеркала, я бросил взгляд под раковину, где в маленькой нише стоял эмалированный таз, куда Абросимов, похоже, бросал нуждавшиеся в стирке вещи — во всяком случае, по краю таза полз черный носок с прохудившейся пяткой. Что-то заставило меня присесть на корточки.
Груду белья венчал скомканный носовой платок бурого оттенка. Ухватив его кончиками пальцев, я поднялся и опустил комок в ложе раковины, чтобы получше рассмотреть в свете встроенной слева от зеркала лампочки, забранной в матового стекла плафон в форме распускающей лепестки лилии.
Это было не платок, как мне показалось, а белая ресторанная салфетка с логотипом в уголке, очень походившим на фирменный значок могущественной табачной империи «Филипп Морис».
Уже на ощупь ткань показалась мне жестковатой, заскорузлой. Теперь стала ясна природа этого тактильного ощущения: салфетка была густо пропитана засохшей кровью.
Не лучше выглядело и извлеченное мной из-под раковины светлое вафельное полотенце, валявшееся поверх груды белья — оно было густо заляпано все теми же бурыми пятнами.
У меня засосало под ложечкой.
Тем не менее, я поборол искушение немедленно унести ноги из нехорошей квартиры и вернулся в кабинет.
Тяжелые, набрякшие от пыли гардины я раздвигать не стал, включил верхний свет, огляделся и присел за узкий столик, на котором стоял компьютер. Маленький монитор уже остыл, но я был уверен в том, что незадолго до моего появления здесь старенький «ХТ» пыхтел, впитывая в себя набиваемые на раздолбанной клавиатуре тексты. Или кто-то просто просматривал их с помощью клавиши F3, зайдя в Norton Commander.
Мой взгляд скользнул по передней панели плоского компьютерного ящичка, на котором стоял монитор — «икст-тишки» в отличие от нормальных современных компьютеров не стояли, а лежали — и что-то в привычном облике этой панели показалось мне необычным. Ну конечно! Рычажок дисковода был опущен вниз.
Я привел его в нормальное горизонтальное положение — дисковод выплюнул тонкую пятидюймовую дискету.
В поисках конверта для нее я выдвинул ящик стола и пошарил в нем.
В ящике царил бардак, это была настоящая помойка, в которой рядом с обрывками блокнотных листков, хранящих номера чьих-то давно оглохших телефонов соседствовали распотрошенные облатки от лекарств, а листы пожелтевшей писчей бумаги, испещренные косым торопливым почерком, прикрывали выцветшие от времени старые фотографии; здесь же валялись какие-то старые рецепты, россыпи канцелярских скрепок, пара пустых спичечных коробков, давно испустившие дух наручные часы марки «Полет» с растрескавшимся стеклом и отвалившейся минутной стрелкой, и масса прочего барахла, из под которого выглядывала светлая канцелярская папка, на которой крупными буквами было начертано: «БОЛЬШАЯ ВОДКА».
Развязав боковые тесемки, я заглянул в папку.
Это была рукопись. Причем, написанная от руки плотным мелким почерком — листов триста, не меньше. Сверху лежал паспорт в чудовищно потрепанной зеленой обложке, украшенной тисненым гербом СССР. Это был паспорт нашего писаки…
Странно. Выходить за порог квартиры без паспорта по теперешним временам опасно. Любой постовой мент, обирающий торгующих сигаретами у станций метро бабушек, может тебя в два счета свинтить и отволочь в околоток… Отложив паспорт в сторону, я продолжил изучать содержимое папки. Под титульным листом рукописи покоился броский пригласительный билет с логотипом популярного ночного клуба, который извещал, что обладатель этого куска глянцевой бумаги сможет насладиться экзотическим стрип-шоу под названием «Фламинго». Присмотревшись к логотипу, я догадался что он — родной братец того, что бы тиснут в уголке окровавленной ресторанной салфетки; стало быть, писака захаживал в это злачное заведение.
Под папкой с рукописью я нашел удлиненный почтовый конверт. Ровно в таком конверте я вчера получил свою первую зарплату. Откинув клапан, я нашел в конверте деньги. 450 рублей. Не исключено, что это был последний его гонорар.
Я задвинул ящик, встал и только теперь заметил, что из-под сползшей набок стопки писчей бумаги, лежавшей слева от компьютера, выглядывает краешек простенького латунного брелока в форме большой серебряной пивной пробки.
Этот брелок я уже видел в тот день, когда Абросимов в последний раз — дней десять назад — заглядывал в редакцию, чтобы всучить мне дискету с текстом про Ивана Ильича Преображенского. Помнится, они собрались с Фро в мезонин чтобы покурить, и писака в поисках зажигалки вываливал на стол содержимое своих карманов — ключи от дома в том числе.
Да. Это были именно его ключи, а не тот запасной комплект, что хранился в ящичке электрораспределительного щитка справа от входной двери.
Дырка от пули в стекле кухонного окна.
Окровавленные тряпки в ванной.
Теперь вот еще эти ключи от дома, без которых Абросимов вряд ли могу покинуть квартиру, потому что дверной замок не был автоматическим, и дверь нельзя было просто захлопнуть.
Мне стало не по себе. Прихватив ключи, я запер входную дверь, и поспешил выкататься на лестницу.
2.
На первом этаже я сбился с шага, проходя мимо крохотной ниши, в которой темнела панель заскорузлых почтовых ящиков, нашарил в кармане колечко с нанизанным на него абросимовскими ключами.
Вставив маленький ключик в разболтанную скважину, до которой дотягивался от темный след подпала (должно быть здешние юные дебилы по ходу распития пива развлекали себя сованием в прорези жестяных дверок зажженных спичек), открыл дверку, потянул ее на себя и едва успел отпрянуть, потому что из плоского тесного почтового гнезда выпорхнула, слабо шурша крыльями, целая стая газет «Московский комсомолец» и присела на пол у моих ног.
Опустившись на корточки, я исследовал даты выпуска.
Последняя газета была датирована сегодняшним числом.
Первую почтальон сунул в почтовый ящик десять дней назад.
Выходит, уже полторы недели в ящик писака не заглядывал.
Возможно, он по какой-то причине изменил своей привычке просматривать по утрам газету, но уж квитанцию на оплату коммунальных услуг достать из ящика он определенно должен был!
Платить по счетам более менее регулярно имело смысл даже в том случае, если бы пришлось перебиваться с хлеба на воду. Рыжий хозяин всероссийского электрического рубильника на днях объявил, что с подачей тепла зимой могут возникнуть большие проблемы — и энергосистемы вдрызг обветшали, и топлива на ТЭЦ хватит разве что до января, потому — ходили в народе упорные слухи — отрубать электричество и соответственно теплоснабжение будут в первую очередь у должников, а зима после нестерпимо знойного лета обещала быть суровой.
Привычка глядеть на ходу себе под ноги вместо того чтобы озираться по сторонам, сыграла со мной скверную шутку прямо при выходе из парадного — слава богу, в последний момент слух подсказал мне замереть на месте в тот момент, когда я уже собирался сделать шаг на асфальт пешеходной дорожки, бравшей в серое влажное кольцо уютный дворик: от арки прямо на меня несся малых размеров черный танк марки «Гелендваген».
Первые немецкие вездеходы этого типа появились у нас, совсем недавно и быстро вошли в моду у состоятельной публики, бандитов в первую очередь.
Внедорожник резко затормозил прямо напротив подъезда. Открылась дверка, из машины вывалился более чем внушительных габаритов человек в короткой кожаной, с меховым подбоем, куртке и вопросительно уставился на меня.
Борцовский разворот плеч, руки молотобойца, бычья холка, крупные черты мясистого лица вполне отчетливо намекали на профессиональную принадлежность этого человека.
— Ну? — гулко прогудел гренадер. — Чё?
— Да не чё, — робко отозвался я. — Иду вот. К метро.
— Ну так и иди.
Он повертел головой. Точнее сказать — учитывая мощь его бычьей выи, прямо и без намека на даже легкий изгиб перераставшей в мощный бритый затылок — вертел он не столько головой, сколько всем своим могучим торсом.
Заметив в пяти шагах от переднего бампера своего танка грязно-зеленый «Жигуль» Абросимова с разбитой физиономией, он поморгал, вглядываясь в криво свисавший с переднего бампера номерной знак, коротко кивнул, подошел к «Жигулю» и что есть силы дал ему в морду ногой. Номер отвалился и упал на асфальт.