- -
- 100%
- +
Он монотонно бубнил себе под нос, просвещая нас на предмет того, что наш писака, во-первых, возможно, загулял, и скорее всего, очнувшись от долгого запоя, объявится; что, не исключено, он решил развеяться и мотанул куда-нибудь на юг погреть косточки на берегу теплого синего моря — и это, во-вторых; засим следовали вполне убедительные в-третьих, четвертых и десятых, и тогда Фро решила пустить в ход свой последний убойный аргумент, сообщив о пулевом отверстии в оконном стекле абросимовской кухни.
Краснов прищурился, что-то соображая, спросил домашний адрес Абросимова, а выслушав мое сообщение на этот счет, мрачно выдохнул:
— Об этом ведь во всех газетах писали…
Фро вопросительно уставилась на меня — обзор текущих происшествий входил в мои обязанности.
— Да-да, Фро, я совсем забыл. Извини.
Об этом случае, в самом деле, писали в начале недели, речь шла о каком-то вполне благополучном предпринимателе, с говорящей фамилией Добронравов, который в августе потерял все, что нажил за годы благоденствия, зато приобрел множество долгов — кредиты он брал, разумеется, у братвы, как и большинство мелких предпринимателей, на которых расположение солидных банков не распространялось. И вот неделю назад он выпил стакан водки, отравил жену и двух маленьких дочек каким-то там цианидом, затем водку допил, достал невесть откуда взявшийся в его доме пистолет Макарова, открыл окно и начал слепо палить в белый свет, а последнюю пулю пустил себе в висок, предварительно оставив записку, в которой сообщал, что и его, и семью его все равно убьют за долги, так пусть уж лучше будет так… Жил он в том самом дворике, где обитал Абросимов, в доме напротив — должно быть одна из тех шальных пуль и залетела в кухню писаки.
— Ладно, — вздохнул мент, извлек из ящика стола чистый лист бумаги, подтолкнул его по мутноватому лаку столешницы в сторону Фро — заявление пишите, с изложением всех обстоятельств, и, кстати, нет ли у вас его фотографии?
Да-да, ну разумеется, — Фро извлекла из своей сумочки черно-белую карточку.
— Но это снято лет наверное десять назад, — добавила Фро, кладя фотографию на столу.
Откуда у Фро взялась эта карточка, я себе не представлял. Вглядываясь в его жестко очерченное лицо, я поймал себя на том, что за десять лет он почти не изменился: не располнел и не похудел, не осунулся и не поднакопил морщин — застыл во времени, вмерз в него — вот разве что уголки плотно сомкнутого рта за прошедшие годы слегка опустились, разбавив неотчетливое выражение лица привкусом то ли непреходящей скорби, то ли мрачной сосредоточенности.
— Ладно, — сказал мент, забирая фотографию, — пусть будет до кучи, — он помолчал и добавил: — А вы знаете, сколько в нашем городе потеряшек?
— Что? — изумленно переспросила Фро. — Потеряшек?
Да-да, потеряшек, извините, профессиональный жаргон, так называют тех, кто пропадает без вести, теряется, уходит из дома и не возвращается, вот просто растворяется в дымном воздухе города, не оставляя ни единого следа.
— Десятки тысяч в год, — ответил на свой вопрос мент.
— Господи! — скорбно выдохнула Фро, придавив выдох ладошкой, как видно в этот момент ее по-настоящему коснулось мрачное предчувствие того, что Абросимов разделили судьбу всех этих тысяч и тысяч потеряшек, что растворились без следа в туманном воздухе города, обратившись в костровый дым.
— А чем он, кстати, по жизни занимается? — спросил Краснов, уводя взгляд от впавшей в легкий ступор Фро в мою сторону, и мне пришлось некоторое время поразмыслить над ответом.
— По жизни… — неопределенно протянул я. — По жизни он сказочник. Ну да. Сочиняет сказки. Для взрослых.
— Опасная профессия, — после паузы отозвался Краснов серьезным, официальным тоном.
Я взял все еще пребывающую в состоянии лунатического транса Фро под локоток и сопроводил ее до двери.
— Эй, молодой человек! — догнал меня его окрик в тот момент, когда я уже вышагивал за порог; я обернулся и встретился с ним взглядом; он грустно усмехнулся. — А знаете… Вы напрасно испугались, увидев меня. Я тогда, месяц назад, был у банка не по службе. В том банке у моей жены лежали деньги. И у матери. И у сестры.
— Сняв принародно штаны, мы вовсе не хотели оскорблять общественную нравственность, — сказал я. — У нас просто не было другого выхода. Что нам еще остается?
— А конкретней? — спросил он.
— Что нам еще остается, кроме того, чтобы показать всем этим сукам наши голые задницы?
— Это точно! — с улыбкой кивнул Краснов.
На обратном пути, проходя мимо зарешеченного окна, я споткнулся на ровном месте: на месте майора, исполнявшего роль околоточного привратника, красовалась роскошная блондинка, она стояла на коленях в пене брызг низвергающегося сверху водопада, пухлый ее и невыносимо вульгарный рот был томно приоткрыт, волосы стекали по плечам, прикрывая полные груди с обширными темным арелами вокруг сосков, взгляд неестественной голубых (контактные линзы, скорее всего) глаз был настолько откровенен и пошл, что меня чуть не стошнило.
Майор, видимо, был поклонником нашего журнальчика. Фро снисходительно улыбнулась, кивком приглашая следовать за ней, однако я так и остался стоять напротив зарешеченного окна, тупо глядя на то, как в волосах обложечной телки трепещут, тускло мерцая, капли воды.
— Что с тобой? — шепотом спросила Фро. — Пойдем.
— Ничего, — соврал я. — Иди… Я сейчас. Догоню.
— Хорошо. Я там покурю пока…
Фро ушла, а я столбом стоял, прикрыв глаза и испытывая то состояние, которое классик как-то мимоходом и с легкостью гения оценил как «внезапный сквозняк в желудке» — вот уж умри, а лучше не напишешь! — сквозняк этот нарастал, потому что я будто наяву увидел события двухдневной давности: черный «Гелендваген» едва не сбивает меня с ног во дворике Абросимова, из него вываливается циклоп в кожаной куртке и, осведомившись у меня на предмет квартиры номер 5, ломится в подъезд.
Была деталь, которую я упустил из вида.
Из кармана его куртки торчал наш журнальчик — тот самый, что читал теперь майор.
Я развернулся и двинулся по коридору в обратном направлении.
Краснов встретил меня на удивление приветливым взглядом, должно быть он видел во мне собрата по несчастью, у которого в том подлом банке на Селезневке тоже сгорели все сбережения.
— Капитан… — сказал я, присаживаясь на стол возле его стола. — Просьба есть. Как это в вашей среде принято выражаться? Пробить?
— Ну, — с доброй усмешкой кивнул он. — А что пробить? Адрес? Номер машины?
— Машина.
Я запомнил номерной знак «Гелендвагена» — должно быть потому, что в его сердцевине зловеще чернело число дьявола — три шестерки.
— Это как-то поможет искать твоего сочинителя сказок для взрослых?
Я кивнул и рассказал про амбала на «Гелендвагене».
Он попросил меня подождать в коридоре.
Ждал я минут десять, сидя не жестком казенном стуле и тупо глядя в истершийся линолеум пола. Наконец он появился в конце коридора, по выражению его лица я понял, что хороших вестей ждать не приходится.
Так оно и оказалось.
Простившись с капитаном, я выкатился из околотка.
Фро за время моего отсутствия успела высмолить сигарет пять не меньше — во всяком случае, в салоне ее «Гольфа» топор можно было вешать.
— Ты не помнишь… — спросил я, усаживаясь на переднее сидение. — Как выразился этот мент, когда я сказал, что Абросимов сочиняет сказки для взрослых?
Фро кончиком указательного пальца ткнула в перемычку оправы, поправляя очки.
— Опасная профессия… А что?
— Пока это только догадки. Ты помнишь рассказец Абросимова, который напечатан к том номере, который читал майор при входе в отделение?
— Ну да, конечно, — быстро отозвалась Фро. — «Бордюр» называется, так ведь?
Так. Историйка не бог весть какая. Писака рассказывал ее от лица персонажа, который заявился к своей любовнице Зойке не в самый удачный момент, поскольку их пылкое общение в постели было оборвано появлением во дворе «Геленгдагена», принадлежавшее ее мужу. Герою ничего другого не оставалось, как только метнуться в чем мама его родила к окну, выбраться наружу и устроиться на декоративном бордюре, опоясывавшем дом на уровне третьего этажа. Так бы бедняга и замерз насмерть на лютом морозе, если бы соседнее окно не открылось и чьи-то заботливые руки не втащили почти окоченевшего парня в тепло и уют соседней квартиры, где, как оказалось, обитала проститутка по имени Таня. Таня вернула к жизни несчастного теплом своего тела — как это, по слухам, делали женщины с летчиками сбитых во время войны самолетов, которых вытаскивали из ледяных вод Балтики — ну и мужик в благодарность в эту проститутку Таню пылко влюбился. Когда спустя какое-то время они кувыркались с Таней в постели, мужик решил вдруг решил покурить, открыл окно и обнаружил на карнизе очередного закоченевшего любовника Зойки. Втащив этот хладный полу труп в дом, парочка отогрела его теплом своих тел, а потом у них случился бурный, со всеми живописными подробностями «ля мур де труа». Слабенькая, сказать по правде, история.
— Ой, Илюша, — ласково улыбнулась Фро. — Ты просто завидуешь Сереже. Он человек творческий, а ты…
— Да не в этом дело! — резко оборвал я Фро.
— А в чем? — почуяв неладное напряглась Фро.
В том, что сам путь к дому от метро, сам дом, в котором проживали Зойка с Таней описан предельно конкретно — с указанием реального адреса: название улицы, номер, подъезда, этаж. Это реальный дом, это реальные Зойка и Таня, это реальный Зойкин муж, разъезжающий на реальном, имеющем реальный номер «Гелендвагена» — амбал, встретившийся мне во дворе был описан Абросимовым настолько подробно, что не оставалось никаких сомнений в том, что они где-то когда-то встречались…
— Ты понимаешь, Фро, что это означает?
Она резко подалась вперед и вцепилась руками в рулевое колесо с таким остервенением, будто бы не стояли сейчас на месте, а неслись со скорость 100 километров в час по петлям горного серпантина, рискуя в любой момент сорваться в пропасть; костяшки ее пальцев побелели, и я Фро вполне понимал, потому что информация, добытая мною у капитана, гласила следующее: владельцем «Геленедвагена», номерной знак такой-то, является некий Кувалдин Павел Николаевич, (погоняло — Паша Кувалда) имеющий две ходки за разбой, в настоящий момент активный, высокопоставленный член одной из мощных московских ОПГ.
Некоторое время в салоне «Гольфа» царило напряженное молчание. Мы оба прокручивали в памяти историйки, вышедшие из-под бойкого пера писаки; я, например, насчитал штук тридцать густо пропитанных любовным потом коллизий, в которых, скорее всего, действовали вполне реальные люди. И если хотя бы один из этих увенчанных ветвистыми рогами мужей… Если бы хотя бы одна из жен, узнавших что ее благоверный спит с ее приемной дочерью… Если бы хоть один папаша, узнавший, что ее сынок вовсю имеет его молодую жену…
— Ты понимаешь, Фро? Если хотя бы кому-то из них случайно попадется наш журнальчик… И он узнает в тексте самого себя… Равно как узнал себя этот бандит с большой дороги по кличке Паша Кувалда… — я помолчал. — Это мент, капитан, более чем прав. Сочинение сказок для взрослых — занятие крайне опасное. Кувалда, например, шел к писаке с явным намерением свернуть ему шею. Но его кто-то опередил.
Я вздрогнул, поняв, что в последней фразе сморозил чудовищную глупость и обнял Фро. Ее хрупкое плечико мелко подрагивало.
— И что теперь? — тихо спросила Фро.
— Версия о том, что за ним охотился снайпер, вроде бы отпала… Но я думаю, мне придется сходить по следу нашего писаки. К Тане. Дом я найду без труда… Можно позвонить с твоего сотового?
Фро достала из сумочки свой роскошный мобильник и протянула его мне. Я повертел телефончик в руках.
— Не знаешь, как этой штучкой пользоваться? — улыбнулась Фро.
— Ну и что? — пожал я плечами, хотя набрать-то номер уж как-нибудь сумел бы. — Это ведь не позорно. У нас в стране почти никто не знает, как надо с сотовым обращаться… Вот если бы ты выделила мне в свое время такой телефончик…
Приступив к работе курьера-редактора (трудиться мне приходилось сразу на этих двух фронтах), я намекнул Фро, что в разъездах мобильная связь бывает крайне необходима, однако она предложила мне перебиться; максимум, на что она согласилась расколоться, был пейджер, причем самый дешевенький — найди, Илюша сам какой-нибудь скромный вариантец. Я пустился на поиски и выяснил, что в Москве действуют около 30 пейджинговых операторов, причем цены многие из них ломят просто безумные, «Радиопейдж», например, просит за месячное обслуживание 34 бакса. Да за такие бабки в том же «Би-Лайн 1800» можно было купить карточку на 65 минут разговора по сотовому. Мои аргументы впечатления на Фро не произвели, она никак не хотела поверить в то, что — по моим расчетам — пейджинговой связи скоро придет копец, ее неизбежно вытеснять сотовая. Так или иначе, я выбрал самый дешевенький двухстрочный приемник и нашел отличный вариант в Luxcom’е, где при оплате трех месяцев стоимость месячных платежей составила всего 15 баксов.
— Какой номер? — спросила Фро.
— Тани Лариной…
Дождавшись ответа, я попросил Пушкинскую деву залезать в мой компьютер, найти файл «помойка» и в конце его разыскать абзац, в котором фигурирует номер телефона. Этот абзац я выкинул из историйки про бордюр, потому что он заметно тормозил сюжет, оттягивая сцену в койке. Таня нашла, я записал номер в блокнот.
— Где это дом? — спросила, Фро, проворачивая ключ в замке зажигания. — Поехали. Я с тобой.
— Нет. Просто подвези меня в тот район. Дальше я сам. Это может быть опасно. Не хочу, чтобы пострадал один из двух оставшихся в нашей стране видов бизнеса.
— Одни из двух? — спросила Фро, снимая очки и доставая из кармана платочек.
— Секс и водка. Больше ведь ничего не осталось. Если ты не дай бог пострадаешь, столкнувшись в Пашей Кувалдой, то индустрия печатного секса понесет невосполнимую утрату. Что же касается меня… То гибель маленького человека — курьера — ничего не изменит.
Фро тщательно протерла платочком линзы, водрузила очки на переносицу и печально глянула на меня.
— А в разве не слышал? Что с водкой теперь будут большие проблемы?
Фро коротенько ввела меня в курс дела, и я просто потерял дар речи.
— Ты это серьезно? — спросил я не своим голосом.
— Ну да… Вчера мэрия приняла постановление.
Мне потребовалось время, чтобы осознать масштабы грянувшей катастрофы.
Этим сукиным детям мало того, что они устроили нам два месяца назад конец света, так они решили нас добить окончательно, введя запрет на торговлю водкой на оптовых рынках.
Отныне основной продукт нашего пищевого рациона будут продавать только в специальных магазинах. И цены управляющими этими торговыми точками барыги наверняка заломят несусветные.
— Так куда едем?
— Это в районе Парка культуры. Добрось меня до метро.
Фро резко рванула с места.
— Фро? — спросил я, когда она притормозила на повороте при выезде из переулка. — Ты хоть понимаешь, что эта диверсия с водкой означает?
Фро наивно предположила, что люди станут пить меньше.
— Нет, — возразил я. — Это означает, что скоро грянут буря. И кстати. Наш писака ощущения того, что мы стоим на пороге революции, отчасти описал… В одном из своих свежих творений. И началось там все тоже с водочки. С Шустовской.
Глава четвертая. Вихри враждебные
1.
Дуганов церемониальным жестом — локоть отведен в сторону, пальцы правой руки, большой и указательный, сойдясь в колечко, сжимают тонкую ножку хрустальной рюмки, вознесшейся со стола на уровень груди, — подвигал тонкими бескровными губами, пару раз мелко моргнул, шумно выдохнул, словно собираясь с силами перед каким-то напряженным физическим упражнением и глянул на сидевшего напротив Зельцера.
— Ну, брат Францыч, за твое блестящее будущее!
Взгляд был короток, лукав и исполнен того скрытого подобострастия, затаенного на самом дне этих жидко голубых, с рыжеватыми прострелами, глаз, которое так Зельцера раздражало.
Уже давно раздражало, с тех самых пор, когда вместе они учились в гимназии. Дуганов этот был пятью годами старше Зельцера, и тогдашний его облик помнился смутно: серая тесная гимназическая курточка, щегольские панталоны со штрипками, вечно потный, в мелкой угревой сыпи нос и скользкие, глядящие не то что бы мимо собеседника глаза, а как бы — сквозь него. Зельцер — в то время хрупкий мальчик в синем картузе с серебряными пальмочками под козырьком — был наслышан, что Дуганов частенько бывал битым бит сотоварищами по классу за каверзный характер и наушничество.
Дуганов заметно изменился к своим тридцати годам, раздобрел, сделался грузным и одышливым, обзавелся брюшком, туго и округло распиравшим атласный жилетец немыслимого какого-то бордового оттенка, однако же в рыхлом, землистого оттенка лице сохранил прежнее выражение голодного хорька, рыскающего в поисках поживы…
Зельцер выдернул из серебряного колечка отменно накрахмаленную салфетку и, подхватив ее за уголок, встряхнул руку, расправляя обширным парашютом плотное белоснежное полотно, не спеша заправил край его за ворот сорочки, и сокрушенно покачал головой, раздумывая о том, как же все нелепо в этот вечер складывается…
Он думал провести ранний ужин в привычном одиночестве, когда любимая им «Прага» еще не наполнилась публикой, и вот на тебе — вынырнул этот шелкопер, как черт из табакерки, возник в дверях ресторанной залы, повертел головой, морща свой потный, сально поблескивавший нос и подслеповато щурясь — в момент этот особенно напоминал хорька! — заметил его, Зельцера, в глубине зала, возле обширного зеркала по правой стене, картинно всплеснул руками и торопливо засеменил к столу. И уселся безо всякого приглашения, без спросу потянулся к запотевшему, прямо со льда, графинчику, налил себе рюмку… И еще раздражало — эта манерная его привычка, держа рюмку на уровне груди, оттопыривать мизинец с желтоватым обкусанным ногтем.
Собравшись с духом, Дуганов одним махом опрокинул покрывшуюся холодной испариной рюмку ледяной шустовской, шумно выдохнул в кулак, и глаза его, и без того жидкие, еще более увлажнились.
— Умеете же вы, немцы, жизнь свою устроить!
Зельцер хранил молчание, сложив руки на груди.
Дуганов, нелепо поморгав, налил из хрустального графина еще водки, быстро выпил, откинулся на гнутую спинку стула, обтянутую атласным шелком, с довольным видом погладил себя по брюшку, повертел головой, рыская туда-сюда глазами, затем, словно в погоне за какой-то туманной мыслью, прикрыл на мгновение глаза, насупился, извлек из жилетного кармашка луковку часов, щелкнул крышкой, глянул на циферблат и с сожалением перекосил рот.
— От незадача! В редакции уж, верно, нумер, сдается и мне надо поспеть со своею колонкой. Я ведь, брат Францыч, только-только с Пресни, а там, брат, такое… — он заговорчески притушил голос, переходя на свистящий шепот. — Неспокойно там, бунтует народ. А ты, видно, и не знаешь…
Иван Францевич неопределенно покачал головой. Будучи человеком трезвым, целиком и полностью погруженным в дела, он, в сущности, мало интересовался тем, что выходит за рамки его служебных обязанностей — если, конечно, то или иное событие в жизни общества не сказывалось видимым образом на биржевых настроениях или не было чревато серьезными катаклизмами в сфере финансов — и потому упоминание про Пресню отозвалось в нем разве что отголоском неопределенного, смутного беспокойством.
Коренной арбатский житель он, положа руку на сердце, толком и не знал этого темного и тревожного уголка Москвы и представлял его себе неким закордонным пространством, надежно отгороженным от того спокойного и цивилизованного мира, в котором он привык обитать. Рисовалось это пространство в его воображении туманно: кривые переулки, вдоль которых темнеют кособокие низкорослые трущобы, по плечи вросшие в землю, темные зевки глухих подворотен, кисловатое дыхание простонародных кабаков, запах нищеты, зловонная грязь сточных канав, в которых копошатся не умеющие уже стоять на ногах пьяницы, разбойный посвист по ночам, словом — дно, клоака. А дно оно и есть дно: московское, парижское или лондонское — разница тут не велика. Строго говоря, реальные его формы, запахи и голоса были Иваном Францевичем вычерпаны уже сравнительно давно, в гимназические годы, из романов Диккенса и Эжена Сю. Увидеть же, как оно реально выглядит — там, на Хитровке, или там, на Пресне — случая у него не было, ну и слава Богу.
Тем не менее, он отчетливо ощущал все последнее время некие тревожные флюиды, исходящие оттуда, из этой призрачной Пресни, было смутное ощущение беспокойства, чреватое трудностью в дыхании: будто бы парило, как перед грозой…
Газетные заметки о брожениях на этом московском дне он проглядывал в пол глаза, полагаясь на извечное российское прекраснодушие: побродит-побродит, да и успокоится себе.
— Ну, брат, на посошок! — возвести Дуганов, поднимая рюмку, и Зельцер обратил внимание на то, что манжет его сорочки, выехавший из-под пиджачного рукава, отвратительно осенен темным трауром несвежести.
Ополовинив графинчик, Дуганов посчитал, видимо, миссию свою исполненной, поднялся, коротко кивнул на прощание, нелепо шаркнув ножкой, и валкой утиной походкой поволокся к выходу из зала.
Иван Францевич облегченно выдохнул, провожая взглядом этого невыносимо навязчивого репортера, пятью минутами ранее без приглашения подсевшего к его столу.
Приятельства меж ними не было ни в гимназические годы, ни теперь — Дуганов, пройдоха, шелкопер, пописывал для московских газет заметки на темы коммерции, пару раз обращался к Зельцеру за консультацией относительно банковских дел — Иван Францевич быстро пожалел, что в свое время согласился помочь этому человеку, в котором его буквально с первой встречи все начало раздражать: и панибратские ухватки разбитного писаки, и фамильярное обращение «брат Францыч», и напоминание про национальные корни, которых Зельцер, происходящий из Петровских немцев, в себе почти и не ощущал — за исключением того разве, что не выучился по русскому обычаю напиваться в дым.
В чем репортер, впрочем, был прав, так это в оценке перспектив — к двадцати пяти годам Иван Францевич сделал блестящую карьеру, и вот на днях был возведен в ранг младшего партнера в солидном коммерческом банке. Выпить за это стоило.
Он потянулся к графинчику, однако же тут же руку и отдернул — казалось, запотевший хрусталь хранил отпечатки сальных репортерских пальцев, потому Зельцер сделал жест статному, гренадерского роста и сложения официанту. Тот без лишней торопливости, свойственной шустрому пронырливому кабацкому половому с зализанной шевелюрой и грязным полотенцем на изгибе локтя, приблизился к столу с чувством собственного достоинства и выжидательно склонил голову к плечу.
— Вот что, братец, — произнес Иван Францевич, — ты уж не обессудь, принеси-ка мне, новый графинчик взамен этого. Да и прибери тут, будь любезен.
— Как вам будет угодно! — густым басом отозвался официант, выставляя на серебряный поднос графин, рюмку, нетронутые репортером приборы и неспешно удалился.
Спустя минуту уже были доставлены к столу свежий графинчик, узкая селедочница, в которой лоснились куски осененной луковыми нимбами селедочки, плошка в солеными рыжиками да миска с малосольными демидовскими огурчиками.
Зельцер налил себе, сделал маленький глоток, запил водку клюквенным морсом, и приступил к вкушению закусок, наслаждаясь тем, как тает во рту селедка да сочно похрустывают на зубах крепкие, налитые пряными соками, огурчики.
После второй рюмки он начал было раздумывать над тем, что приказать подать на стол далее — выбор в «Праге» был как всегда широк — однако от этих мыслей его отвлекли приглушенные голоса за спиной.
Аккуратно уложив нож и вилку на серебряные подставки для приборов, Иван Францевич промокнул салфеткой губы и секунду пребывал в нерешительности — не нарушит ли он правил приличия тем, что обернется? — однако голоса не утихали, похоже, там, за спиной, происходила легкая перебранка, и он все-таки решился.
Чуть отодвинувшись от стола, он закинул локоть на спинку стула и забросил ногу на ногу с видом человека, переводящего дух после легкой закуски в ожидании горячего блюда. Посидев так с минуту, он будто невзначай, чуть развернул корпус вправо и все с тем же рассеянным отсутствующим видом окинул быстрым взглядом столы, разбегавшиеся по залу за его спиной.