Привет, Россия. Прощай, Европа. Записки рабочего-грузчика магазина «Ашан» (Франция)

И уже здоровье, видно, немного пошаливает. Вот вся страна, охлобыстники пишут и рапортуют. А хоть бы одна сука прислала ему просто человеческую телеграмму. Которые мы рассылаем по Союзу: «Маню – целуем и обнимаем…», «Васька, держи нос пятачком…», «Петя, набирайся мудрости. Держись за женские округлости». И так далее.

Но вот ему, одинокому, чувствуется, пожилому кто-нибудь, когда-нибудь кинул открытку? Простую: «Леонид Ильич, помним, любим и желаем…»

Вот так я шёл и размышлял. Доразмышлялся. Зашёл по пути на почту и… послал телеграмму. Конечно, предъявил паспорт. Заплатил, так как срочная, рубль и пятнадцать копеек. Я текст помню и приведу. Может, пригодится[8].

«Москва, Кремль, Леониду Ильичу Брежневу.

Дорогой Леонид Ильич, сердечно поздравляю Вас с днём рождения. Желаю здоровья Вам, супруге, детям и внукам.

Счастья, веселья, добрых друзей.

С уважением, Семён Струнин

Завод Рефхолод, Одесса».

Ну, заплатил. Ещё мне сделала предложение телефонистка. Мол, сократите имя-отчество до инициалов. Будет дешевле. Я не сократил.

Вот вроде бы и всё. Через неделю захожу на кухню. Вечерний чай.

И гляжу, все замолчали.

Да я без вопросов. Устал как собака. Чай взял в комнату, а следом – Колька Заяц. И сразу без предисловий шёпотом:

– Слушай, Львович, если есть фарца, освободись сразу. Всю валюту ликвидируй сегодня ночью. Утром может быть поздно.

Через полчаса меканья и беканья Заяц сказал, что на неделе уже два раза приходили «эти самые».

– Интересовались тобой. Очень вежливо. Просили тебе не говорить за их интерес. Мол, не надо раньше времени беспокоить Семёна Львовича. Улыбались. Да всё культурно. Так что если фарца, валюта или левый коньяк – освобождайся немедленно. Уж я-то знаю, что, как и почём[9].

Я вначале не обеспокоился. А потом начал понемногу волноваться. Ведь сколько ходит по нашей Одессе слухов и рассказов про это самое ОГПУ-НКВД-МВД.

Например, как они посадили в чан с водой арестованного Глузмана, директора обувной фабрики. И объяснили ему, что все левые деньги фабрики от левого производства босоножек надо государству вернуть. Как ни клялся Глузман, что абсолютно ничего нет, а что было левое, то нормально осело в закромах райкома, исполкома и горсовета.

Так вот, его предупредили: «Тебя в чане сварим». Сердце Глузмана не выдержало.

И таких баек – сотни. Поневоле задумаешься.

Но делать нечего. Жить надо. Хотя на кухне на меня посматривали, ну, например, как на обречённого. Даже тётя Песя перестала ворчать.

В общем, в нашей коммуналке вроде бы появился неизлечимо больной человек. И помочь никто не может, и правду сказать – себе дороже.

Но всё было пристойно. Брали чаёк, варили суп, каши и барабулек жарили. Просто поумерился немного квартирный задор.

Да и я начал успокаиваться. Играл в футбол, гулял, но девушек не кадрил. А успокаиваться было рано. Вызвал, вернее, зашёл секретарь парткома завода. Как, мол? То да сё, чего-то мямлит. Как, мол, живу? Как жильё? А есть ли семья? И где папа-мама? В общем, чёрт-те что.

Затем на следующий день позвали в партком. «Неужто в партию без стажа принимать будут? Видно, у них по евреям недобор, что ли?» Так я думал, шагая по цеху в партком.

Цеха, кстати, у нас стерильные. И мы все, от уборщицы до парткома, ходим в халатах. Светлых тонов. Ну, да ладно. Иду в партком. Наш секретарь – само счастье и любезность. Не успел войти, появляется большая тарелка. Бог мой, колбаса «Краковская», огурчики солёные, сухари чесночные. Нет, нет, не захочешь, а выпьешь.

Конечно, мне предложил. Странный напиток, без этикетки, но!.. Никогда не пил. Как нектар, градусов под сорок.

Не иначе, я уже в партии. За какие заслуги? А завтра – игра. А я пью.

Секретарь был уже, очевидно, в подпитии. Хлопнули ещё две. Да с огурчиком. Бог мой, завтра ведь игра!

Неожиданно секретарь сказал:

– Давай-ка потихоньку споём. И знаешь что? Любимую песню Леонида нашего Ильича. Ну, ты-то знаешь.

И довольно красиво тихонько запел:

– Ах, Андрюша,Нам ли быть в печали…

И так далее.

А когда закончил, повёл разговор такой непонятный, я бы сказал глупый, что объяснить это можно высоким градусом напитка.

– Ну чё, признавайся, Семён Львович, с Леонидом Ильичом часто певали?

– Да, Козьма Кузьмич, чё вы, ей-богу. Где наш Генеральный, а где – я. Какие песни? Я его и в глаза не видал, только что по ящику в дни майских.

– Та-а-ак, не хочешь говорить?

Секретарь Квашин похрумкал огурец, ещё по одной наполнил и неожиданно сказал:

– А и верно. И ты, Семён, молодца. Выдавать свои связи, своих друзей молодости не годится.

И шёпотом спросил:

– Ты чё с ним, землемерил?

Я был в полном шоке, замешательстве, растерянности.

Партком, секретарь Козьма Квашин пьяненький, я – идиот, ничего не понимающий. Какие песни, какой землемер, какой Брежнев, какая партия? Что это?

– Ну, лады. Молчишь, значит, так для государства надо. Ну, желаю. Кстати, ежели что, холодильник или мотоцикл, то мы тебе – без очереди, токо намекни. Когда в гости к самому поедешь, не забудь меня. Я такую барабульку приготовлю, вся ЦК плакать от зависти будет.

В этот день я больше не работал, а на следующий, в субботу, играл, но заменили во втором тайме. Не тянул. Тренер посмотрел укоризненно и тихо сказал: «От тебя, Семён, не ожидал».

Я был в шоке полнейшем. А на кухне нашей коммуналки было тихо. Правда, Яша Гуревич предлагал написать коллективное письмо про нездорового в плане соцбыта Струнина, то есть меня. Но вначале ему врезал Колька, а потом добавил Ашот. И коллективное письмо растворилось в пустой коробке Гуревича.

Правда, два дня он на кухню не выходил и со мной почему-то не здоровался.

А в обкоме партии было небольшое совещание, которое многое или почти всё разъяснило.

В начале секретари по «направлениям» доложили главному. Обо всём. И по области, и по городу. Всё было терпимо, даже хулиганство как-то поумерилось. И низкий процент попадаемости в унитаз[10], как отметил санврач (отвечающий за холеру), пока в норме.

Твердохлебов, первый секретарь обкома КП(У)[11] знал многое и разное. И безусловно пост был непростой. Он, например, знал, что Генсеку партии идёт специальный доклад, где всё – без лакировки, как есть. Например, если в Москве на Разгуляе очередь за хлебом 120 метров, то докладывать, что стоит за хлебом семь человек, не стоит.

Наконец всё было закончено, и традиционно Дуся и Маша принесли кофейники и чайники. И блюдо с ой какими разносолами. Это – чаепитие у первого, так называется.

Тут идёт свободный обмен мнениями. Могут пошутить осторожно.

– Но, Комитет, можешь мне доложить про этого поздравителя, – буркнул Твердохлебов, глядя в блюдце.

Председатель КГБ улыбнулся.

– Всё выяснили, Антон Иванович. Этот, что шухера на весь город навёл, – главный инженер Рефхолода Струнин Семён Львович, холост, увлекается футболом, на работе характеризуется положительно. Беспартийный. Проживает в комнате в коммунальной квартире по адресу… С соседями – дружелюбен. Это он послал Леониду Ильичу телеграмму. Помощник товарища Брежнева по этому лицу ждёт нашей информации.

– Ну и почему не даёте информации?

– Ждём ваших указаний, Антон Иванович.

– Так, немедленно посылайте всё, что нарыли и… – объективку. Пока – всё в нейтральных тонах.

Вот таким образом анкета Соломона Львовича Струхиса (он же – Семён Львович Струнин) пришла по линии КГБ в Москву, на Лубянку, а оттуда, естественно, на дачу Первого.

Леонид Ильич Брежнев после массажа, разминки и работы с мидовскими документами был в хорошем расположении. Стал слушать доклад.

Помощник доложил разное и, как обычно, приберёг «вишенку» к концу. Просто рассказал, что количество поздравлений от различных организаций Советского Союза перевалила все разумные цифры.

– А вот один житель Одесской области взял да вас, Леонид Ильич, лично поздравил. Срочной телеграммой.

– Хм, кто такой?

– Инженер холодильных установок Струнин Семён Львович.

И помощник слегка улыбнулся. Чуть-чуть. Ибо вдруг Генсеку это придётся не по душе.

Леонид Ильич сидел в кресле, как обычно, смотрел в окно на желтеющие листья и вдруг весело рассмеялся. (Уже давно такого смеха помощник не слышал.)

– Как, как его? Семён, что ли?

– Так точно, Леонид Ильич, Семён Львович.

– Ха, вспомнил. Когда я был на Молдове первым, на наш завод телевизионный приезжал холодильщик. Вот этот Семён. Прямо скажу, ха-ха, крепкий мужик. Всю ночь мы пили. Только к утру я его перепил. Еле-еле. Не-е-ет, хороший мужик. После второй бутылки начал меня учить этому, еврейскому. А я его – молдавскому. То есть вроде румынского. Ха-ха-ха. Вот сейчас вспомню. Да-да, вот выражение. Он ещё мне говорил: «Вы, кто не нравится, так и говорите: “Киш мир ин тухес”». Знаешь, что это?

– Нет, конечно, я не понимаю, Леонид Ильич.

– Вот, это значит «Поцелуй меня в задницу». Я Мишке Суслову однажды сказал, так он неделю в Кремлёвке лежал. Ха-ха-ха.

Знаешь что давай сделаем? Ответь ему, Семёну, что, мол, спасибо за память и простое человеческое внимание. И припиши обязательно «Киш мир ин тухес». И подпись – Генеральный секретарь ЦК КПСС такой-то. Вот там шум будет. Узнай, кстати, может чем помочь. Осторожно. А то напугаем и нашего Твердохлебова. И всё население Одессы, которое этого выражения, конечно, не знает. Ха-ха.

Вызови ко мне Щёлокова.

Вот, слава Богу, всё и кончилось. За мной однажды приехала «Волга», отвезла меня к самому Твердохлебову. Принял он меня хорошо. Смеялся.

– Ну, ты, Семён Львович, и конспиратор. Если бы мне Леонид Ильич не рассказал, как ты его учил еврейскому, ни за что бы никому не поверил. Теперь и у нас пошло. Как что не так, руководство заявляет: «Киш мир ин трухес».

Я поправлять не стал.

– Ну а как у тебя с жильём? Ежели что, ты одинокий, однушку партия наша уж найдёт в момент.

Я сказал, что всё так неожиданно. Попросил один день на раздумье.

– Конечно, вот телефон моего начальника ХОЗУ[12]. Звони ему завтра. А я уж Леониду Ильичу доложу. Да, кстати, от Ильича тебе ведь телеграмма была. Можно мы её в наш городской музей революции поместим?

Конечно, я согласился.

От выпитого коньяка и обрушившейся славы я вышел на полусогнутых. Телеграмму на бланке «Правительственная» не прочёл. Рябило. Разобрал: «…жму руку, Семён. Киш мир ин тухес… Генеральный секретарь».

Только на улице я вспомнил. Боже мой, в самом деле я был в Кишинёве и налаживал холодильные установки. Меня пригласили повечерять с местным руководством. Да, все уже отпали, а я и главный бровастый дядька глушили и глушили. Вспомнил, да, звали его Леонид Ильич. Но после первой бутылки мы перешли на «ты». А после второй мой собутыльник, Лёня, перед каждой рюмкой восклицал: «Ну, Семён, траяска Молдова маре, давай».

Я начал бормотать: «Киш мир ин тухес».

Выяснилось, что «траяска Молдова маре» – это «да здравствует великая Молдавия». И что такое «Киш…», я тоже объяснил. Чем привёл Лёню в восторг.

– Всё, – кричал он, – теперь я на Бюро им покажу.

Вот ведь какая история. Растянута? Но кому не нравится, тот пусть «Киш меня…». А вот от квартиры я отказался. Соображения: я живу один. Конечно, будут появляться девушки и, может, даже женщины. А ежели что не так, придется снова однушку менять на две комнаты в разных квартирах. Я же – шлимазл. Оно мне надо?

Я позвонил начальнику ХОЗУ и отказался. Объяснив, что дедушка Ленин учил нас скромности.

– Ну, ты, Семён Львович, и дурак! Я таких ещё не встречал, – и повесил трубку.

Я же снова пью чай по утрам с тётей Песей. Меня начали уважать, то есть относиться по-человечески.

А Яша Гуревич три дня кричал: «Я ведь всем доказывал, что наш КГБ – самый правильный в мире».

При чём здесь КГБ?

Правда, Коля Заяц, проходя мимо Яши, явственно произносил: «Киш мир ин тухес». Яша вначале было взвился, но когда ему объяснили, что это – любимая поговорка Генерального, он замолчал.

Мне же Николай сказал, что я его разочаровал.

– Я-то думал, что ты, Львович, серьёзный фарца, а оказалось – ты полёта недосягаемого. Ещё бы, с Генеральным квасили! Ну, на самом деле «Киш мир ин тухес».

И только наш академик, узнав про отказ от квартиры, почему-то сказал: «Молодец».

Слава Богу, показалось мне и многим, что эта дурацкая эпопея закончилась.

Но! Твердохлебов Антон Иванович, секретарь обкома КПСС и, по сути, хозяин жизни и смерти Одесской области, вдруг увлёкся идишем.

Из его кабинета стали доноситься: «бекицер, гей ин дрерд, формахен дердишь, мишугенер»[13], – и куча других слов и фраз.

Приближённые первого всполошились. Просили другана Антона Ивановича постараться прояснить. Может, политика в области меняется? А может, и в стране не всё ладно? Надо быть в курсе, чтобы, не дай бог, не прозевать раздачу и деление пирога.

Друган за хорошим коньячком, да под жареную свежую ставридку, да со свежим огурчиком и маринованными синенькими[14] получил урок политической прозорливости. В смысле – смотреть вперёд. Приняв четвёртую коньячка очень хорошей выдержки (прислал первый секретарь ЦК Армении Карен Абрамян), Антон Иванович разговорился.

– Вот вы все сидите на задницах. И не думаете о перспективах. Потому что мозги ваши засраны барабульками да приезжими московскими дамами. В смысле – бабами. Ты что, думаешь, я поверил, что какой-то Семён-холодильщик послал телеграмму Генеральному? Он возьми и ответь? Мол мне, Сеня, делать нечего, отвечаю тебе, дорогой дружбан. Нет и нет! Это сигнал, и сигнал нам, руководству области. А может, и всей стране. Повернуться может по-разному. Кто будет готовый – тот и будет в дамках.

Вот вспомни, перед сорок первым мы какой язык в школах проходили? Во-от, правильно, шпрехен зи немецкий. А во время Отечественной чё учили? Да, да, ты прав. Спик английский. И давай, давай помощь, твою англо-американскую маму.

Поэтому держи порох сухим. Намекал, ох мудро намекнул нам Генеральный. Ведь, может, решат, хватит кормить комаров в Биробиджане. Пора переселить этот народ в солнечный край – Одесскую область. А там, может, и станет Одесская Еврейская Социалистическая Республика.

А кто ей должен управлять? Да, конечно, русак славянской национальности. Вот тут-то мы – на сцене. В первых рядах. Область – знаем. И главное – язык ихний знаем.

Вот Генеральный и вспомнит эту мудрость – кадры, мол, решают всё. И мы – на коне. А эти пархатые биробиджанцы – пусть руководят рынком на Привозе, ха-ха.

Друган первого тихонько рассказал ребятам из обкома суть беседы.

Ребята были чуткие и приняли рассуждения первого к действию. Посетители, кого вызывали, поражались. Из-за дверей неслось: «Бекицер, товарищ Мирошенко. Или формах ди форточкес, Вася». И, конечно, через слово: «Поцелуй меня в задницу».

Посетители стали задумываться. К чему бы это? И в обкоме. Вдруг область переходит в Израиль.

Слухи летели по Одессе, ой и ой.

Комитет, то есть Органы, просто сбились с ног. Их глава, генерал-майор Гриб, как-то в сердцах высказался: «Нет, мы все становимся мишугами. Тут никаким гешефтом не пахнет. Прямо хоть стреляйся». Но выпил хорошего пива и пошёл руководить снова.

Вот ведь в какую историю можно вляпаться.

И никто не обратил внимания – от квартиры я-то отказался. И только один человек, жилец нашей коммуналки, меня понял. Сказал: «Молодец» – наш Академик.

Вот немного о нём.

Академик Сергей Бондарь

В коммунальных квартирах иногда редко, иногда часто происходит переполох. Среди проживающих.

Это когда освобождается жилплощадь. То есть кто-то выезжает из комнаты. Тут же появляются алчущие и немедленно начинают атаковать советскую власть. В данном случае – в лице ЖЭКа[15].

Женщины требовали увеличения в силу троих детей и мужа – все в одной комнате. Мужчины приносили различные справки: из милиции, из психлечебниц, из отдела культуры горисполкома. Но – это, господа, Одесса. Эти все справки шли, да, правильно, в ту самую «тухес». То есть в задницу.

Вот и у нас освободилась в торце квартиры комната. Да большая. Прежними жильцами она даже была перегорожена и получилось две комнаты. Ах, благодать для семей, переполненных бабушками, дедами, детьми-непоседами и в меру отвратительной тёщей. И все – в одной комнате. И чё? Жили.

Правда, иногда ворчали эти – Груз (например) или Иван Шанкр с занятиями по классу скрипки. А уж о Гуревиче и говорить нечего. У него Дора одна да сын тихий. Но нет, этот дурной Яша доставал всех. Им, видите ли, тесно. А хочется и второго, и даже третьего ребёнка.

– Вообще, безобразие, – выступал иногда на кухне этот дурак. – Вон Струнин – один и в одной комнате, а нас – трое и тоже – в одной комнате. Где же здесь равенство и распределение, чтобы по труду и умению?

В результате, когда освободилась эта комната, то Яша в отчаянии от давления супруги Доры принёс справку, что он – беременный. На пятом месяце. А так как это – феномен и в мире пока такого нет, то просит и требует – освободившуюся жилплощадь немедленно передать семье Гуревичей[16]. О случае «этакой внеплановой беременности» даже написала газета «Вечерняя Одесса». Чем значительно повысила свой вечерний тираж.

А разрешилось всё как всегда. Когда наша власть сказала, что надо делать. Весь народ ответил: «Есть!» Вернее, сказала, что делать не надо. Проще говоря, пришёл к нам товарищ, одетый скромно. Правда, в хорошей обуви (Карапетян делает «левые» мужские туфли лучше итальянских) и габардиновом плаще. Сразу прошёл на кухню, хотя звонил один раз.

Увидел тётю Песю, а она руками взмахнула:

– Ай, не верю глазам. Арон, боже мой. А мне сказали, под Севастополем ты погиб.

Посетитель улыбался весьма доброжелательно.

– Ай, тётя Песя, рано вы меня похоронили. А сколько уж воды утекло. Я давно с зажившей раной и теперь – Александр Иванович Плахотник[17]. Прошу любить.

Оказалось, что они – старые знакомые. Как, где и когда – тётя Песя рассказала сразу по уходу гостя.

А пока гость прояснил ситуацию. Он – замначальника АХУ[18] – ни более, ни менее, обкома КПСС. И знает нашу квартиру по случаю проживания в ней Семёна Струнина, от которого столько шуму и беспокойности было не так давно. И который стал знаменит не тем, что учил Генсека Леонида Ильича глупостям, а тем, что отказался от обкомовской однушки[19].

И добавил потом:

– Сам Твердохлебов, узнав, покачал головой и усмехнулся, во-о-о! Короче, господа-товарищи, прошу вас прекратить возню. Комната передаётся заслуженному, весьма заслуженному, профессору медицины, академику Бондарю Сергею Феофиловичу. А вы, Песя Львовна, ответственная за квартиру, наведите порядок в умах проживающих. Чтобы они не стали проживать в иных местах. Например, в солнечной Воркуте. Заезд нового жильца планируется на понедельник. Прошу товарища Бондаря любить и жаловать.

С тем товарищ Плахотник и откланялся.

А мы бросились к Песе Львовне. И получили массу информации, прежде всего о самом ответработнике обкома КПСС товарище Плахотнике. Который, под смех тёти Песи, оказался вовсе Ароном Певзнером, во времена оные завсегдатаем известного заведения мадам Песи Львовны Цукер.

– Но, дорогие товарищи, давайте соблюдать чистоту и стараться, это к тебе, Коля Заяц, и ко всем вам, мужикам, попадать в унитаз.

Налили себе чаю, положили свой кусочек колотого сахара и обсудили будущего соседа.

Коля Заяц был крайне безапелляционен:

– Ха, академики! Да вы соображайте, хоть немного с вашей Песей. Академик! И в коммуналке, в одной комнате! Да это всё равно что запустить человека на Луну – то есть никогда это не произойдёт. Вот так же, как ваш грёбаный академик вселится в нашу комнату. Все, мужики и женщины, просто как у нас в лагере. Дал денег, да, думаю, не так уж много, это – коммуналка, вашему, тётя Песя, Арону, ныне Александру Ивановичу Плахотнику. Вот и весь «акадэмик». Ясно, как звон рельса в Явасе, что в мордовском «зоопарке».

Выражался Колька весьма витиевато, но понять было можно. Яснее ясного. Чё говорить – Одесса! «Занёс» – вот, пожалте, стал «акадэмиком».

Ай, ошибался наш бывший «бродяга»[20] Заяц Коля. Ох, ошибался. Ибо всё оказалось совсем не так, а как нам диктовала мудрая наша партия.

То есть в понедельник ушлые двое рабочих занесли необходимый для проживания любого homo «инвентарь» и мудрёные два прибора. С массой проводов.

Далее появился и наш новый жилец. Его можно описать кратко – шкаф 2×2.

Вошёл так спокойно, представился тем, кто был на кухне. Сказал: «Что? Чай пьёте, убогие». И прошагал к комнате, будто и жил там всё время.

Три минуты молчания прервала тётя Песя. Она посмотрела вслед жильцу и серьёзно, даже с уважением произнесла:

– Да, это – акадэмик. И не спорим.

Мы промолчали. Хотя, конечно, вечером Яша не смог не выступить:

– Это что же получается? У нашего жильца какие-то приборы с проводками. А как мы теперь будем платить за электроэнергию?

Мы молча пошли в свои комнаты. «Может, на самом деле мы убогие?» – думалось мне.

Что делать? Жизнь продолжалась. Для меня – рефрижераторы, главным образом, американские, я их знал, как свои пальцы. И главное! Главное, ибо уже год я играл за дублёров в юношеской команде «Черноморец». Хоть и перерос, но тренер мой возраст скрывал и ставил на все игры.

Я чувствовал, ещё немного и могу оказаться в основном составе «Черноморца». И тогда, ура, брошу работу. Ведь платить мне будет клуб. Хотя мы и числимся «любителями», но зарплата идёт нормальная.

Даже повыше, чем у «холодильника».

Я видел, что все ребята основного состава раз в месяц расписываются. Кто – такелажник, кто – сварщик, кто – электрик. И так далее.

Но свою эпопею футболера я расскажу позднее.

Пока – про нашего нового жильца. Его заезд и проживание породили массу слухов. Что вполне естественно. Когда по распоряжению обкома КПСС в коммунальную квартиру вселился «шкаф» 2×2.

Да ещё на следующий день мы с изумлением увидели на входной двери табличку «Академик, доктор медицинских наук Бондарь Сергей Феофилович. Кардиология». Табличка некоторых жильцов обеспокоила. Особенно Гуревича, который, как говорят, в каждой бочке…

– Как это так? Без согласования с жильцами такую табличку? Так и мы можем. Если нам оплатят. Ему-то, вероятно, обком заплатил. Нет, это безобразие, и надо нам, жильцам, проголосовать. Чтобы было неповадно.

Что «неповадно», за что голосовать? Особенно и не интересовались. Да наплевать. Зато – интересно и оживление в кухонные посиделки вносит.

Но снова – облом. К Яше пришли двое, выставили, что совершенно невозможно и представить, Дору на кухню и провели с Яковом Гуревичем, как он потом сказал, углублённую разъяснительную беседу. В результате которой Яша вышел белый… А вечером к Доре вызывали неотложку. Которая, кстати, не приехала. Сослались, гады, по телефону, что в квартире проживает кардиолог. После чего неотложка была не нужна.

Но слухи по двору, затем по соседним домам и далее, далее поползли. Один нелепее другого.

То оказалось, что Акадэмик сослан в Одессу в связи с неудачной операцией Шарлю де Голлю. То шёпотом сообщали, что он – главный в этом таинственном «деле врачей». То, что сказал самому – мол, ты, сударь мой, убогий, и место тебе – в доме для очень престарелых.

Наш же жилец сразу прославился не только на всю улицу (Провальная, д. 7), не только на микрорайон, но и, пожалуй, на большую часть города Одесса, где после Япончика, Котовского и залётного Гиви Кикнадзе прославиться было нелегко.

По приезде на следующий вечер академик вышел погулять. Хорошо известно, что в эти годы, этак в 1949–1969-м, гулять вечером одному в Одессе было крайне нежелательно. Николай Заяц и Иван Шанкр (скрипка) сказали Бондарю, что лучше бы по вечерам одному ему не выходить.

Бондарь, очевидно, не понял. Бормотнул: «Я – ненадолго». И пошёл. Весь из себя в светлых брюках, соломенной шляпе и ярко-лимонного цвета ботинках.

– Мама-мия, – простонал Заяц. – Чё ж это будет?

А вот что было.

Через несколько домов к нему подошли четверо молодых людей. Началось тривиально:

– Дядя, закурить не найдётся?

– Я не курю, – вполне миролюбиво ответил Бондарь.

– Ну, тогда давай лопатник[21], да шевелись, пока на перо[22] не поставили.