Дым отечества. В поисках привычного времени
- -
- 100%
- +
Зимняя дача
Январь 2014Антони. ФранцияМальчик стоял у замерзшего окна и занимался важным делом. Пальчиком, а затем и двумя, он оттаивал дырочку в морозных узорах, что зима нарисовала на всех окнах.
Было это на даче в поселке Мамонтовка. По Ярославской железной дороге. Там, на даче, жил мальчик, его мама, бабушка и няня Поля. У мальчика няня считалась главной. Даже главнее мамы. И бабушки.
А оттаивал от мороза дырочку мальчик для того, чтобы не пропустить приезда папы. Папа приезжал каждую субботу, вечером. А в воскресенье вечером же уезжал в Москву. Правда, иногда не приезжал совсем. Телефона на даче не было, но прибегал шустрый сторож из близкого санатория и радостно сообщал. Мол, ваш папа просил передать, оне не приедут. Шли маневры. Или заседания. Или, сторож переходил на шепот, в Кремль вызывали.
В общем, мальчик ждал. Окошко было расположено удачно, напротив дорожки. Забор же и калитка были из штакетника. Поэтому всегда видно было, как «Эмка» останавливалась и папа ещё несколько минут говорил с шофером, дядей Сережей Медниковым. И у обоих шел пар изо рта. Зима. Мороз.
Когда мальчика отправляли гулять, он работал. Во-первых, чистил снег от калитки до крыльца. Потом чистил скамеечку и устраивал там коня. То есть, седлал скамеечку, дергал за веревочку и мчался на белых. Размахивал саблей – прутиком. Рубил их беспощадно.
Няня Поля атак мальчика на белых не одобряла:
«Мало их погубили, так и ты ещё хочешь добавить. Вон, борись, чтобы у усех еда была. А-то в деревнях да колгоспах ваших голодують. И скотина и люди».
Няня Поля была с Украины. И, оказывается, вместе с папой воевала в кавбригаде Примакова. Даже наградили её серебряным портсигаром.
Вот от этих боев и стала Поля смелая. Правда, понимала, где, что, когда и с кем. Но мальчика образовать пыталась.
Папа привез её с гражданской как вдову своего друга. Да всю больную. Вот она и стала няней. В общем, для всех, не только для мальчика. Хотя детей у Поли не было (верхом да в бой, вот все и вытрясла), но мальчик этот и был для неё самым-самым мальчиком.
Да что говорить. Любое животное своих мальчиков любит. Вот и бывает, что собака выкармливает и щенят и котят. И куры высиживают утят. Которые потом смешно за курицей семенят. Попискивают, мол, ма, не торопись, не оставляй нас. Мы – не поспеваем.
* * *Далее я расскажу немного о дачах в Мамонтовке. К нашему рассказу это не относится, но не упомянуть о проживающих на дачах не могу. Уж очень интересные особи проживают на казенных дачах. Эти дачи называются поселком старых большевиков. Вернее, назывались они, дачи, поселком политкаторжан. Но местные молочницы, что по дачам молоко разносили, всегда по утрам кричали:
«Дуня, ты к кому?»
«Да к каторжникам я, у Фейгельсонов маленький болеет, дак ему молока поболе надоть».
Конечно, старые большевики, они же каторжники, обижались. И в один прекрасный день поселок стал называться – «старых большевиков». Что тоже было иногда смешно.
«Дуня, ты к кому?»
«Да большевики померли, вот просили на поминки им свеклы принесть».
Старые же большевики жили своей уже немолодой жизнью. В большинстве они были въедливые, всем недовольные и, можно сказать, скандальноватые.
Помимо того, что каждый норовил писать в ЦК ВКП(б) замечания по текущей внешней и внутренней политике, обращались к членам ЦК и даже Политбюро по-старинке – Гриша, Клим, Анастас, Вячеслав, Николай и т. д. Что уже многим не очень нравилось. Помимо этого они внимательно и ревниво следили за соседями – дачами Совета Народных комиссаров СССР, Минобороны РККА. А дачи НКВД были в ином месте.
Да и не уверен, что старые, тертые каторжане додумались бы за этими дачами следить.
После обеда, который большевикам доставляли в судках из санатория, они выходили на прогулки. Гуляли по двое, говорили тихо (привычка). Но разговоры были до того смешные и такой неожиданной тематики и странных выводов, что, уверен, соответствующие службы дорого бы дали, чтобы подслушать.
(Впрочем, обошлось и так. Скоро все каторжане будут прибраны к «ручкам» и уйдут в небытие с признаниями в шпионаже в пользу Японии, Англии, Германии и иных государств).
А пока – гуляли, говорили.
Вот двое большевиков, конечно с дореволюционным стажем, обсуждают итоги 20-летия Советского Союза.
«Знаешь, Матвей, мне кажется, что мы не туда идем. Вот смотри. Уже 20 лет, как мы начали строить светлое, равное для всех, честное общество. И что мы имеем?»
«Как что. Ты раньше, когда твой папа, царство ему небесное, держал сапожную мастерскую в подвале, ты кем был? Вот, вот, набойки ему подавал, да чайник разогревал. А теперь? Где тот подвал твой в Бердичеве и где ты, Зелик? У Мамонтовке. Еду приносят аж 4 раза в день. С уважением. Вот то-то».
«Нет, Матвей, не согласен. Там я был в своей мастерской, учился делу. А здесь я чувствую, не сегодня – завтра меня отсюда вытурят. Да ещё хорошо. А ежели пришьют, что начинал все с Бунда, то и загремлю под фанфары. Не пойму, кому это было нужно, нашу мастерскую закрыть.
Ты же, Мотя, и закрывал её, не помнишь? А как папа мой тебя ругал. И что? Прошло уже двадцать лет. В Бердичеве с ревизией был, когда ещё в Наркомате финансов работал. Ну, прошел по нашей Жохлинерской. Подвал остался. Окна досками заколочены. Репей, бурьян. У окон – помойка. И кому это нужно? Ты закрывал, Мотя, ты и ответь, каторжанин херов».
«Да если бы её не закрыли, не быть бы тебе замнаркома финансов, дурья твоя голова».
«Ну и ладно. Наследовал бы подвал от папы. А то сидишь теперь и не знаешь, когда и куда тебя вышибут».
Старый большевик Зелик как в воду глядел. Поселок большевиков неожиданно в одночасье обезлюдел. В живых осталось очень мало. Да и они, живые, были так перепуганы, что молчали до своей естественной, к их счастью, кончины.
* * *Все это отвлечение я написал, чтобы вы видели – разный контингент проживал в дачном поселке Мамонтовка.
А мальчик оттаивал окошко и смотрел на калитку. Он уже знал, сегодня суббота. Скоро будет ужин. Но он не начнется, пока не приедет папа.
Ну, наконец-то. Мелькнули за штакетником фары «Эмки». Вышел папа. О чем-то они говорили с дядей Сережей. Затем закурили. Мороз был. Снег хрустел под сапогами. Птицы и собаки – все попрятались, кто куда. Снегири с красными грудками, как у конногвардейцев когда-то, полностью распушили на брюшках перья и прикрыли ими лапки. Так – теплее.
А вот и папа! Ритуал был разработан давно и не нарушался. Отец подхватывал мальчика, подбрасывал его, ловил и затем щекотал усами.
Пахло от папы упоительно. Табаком, кожей от ремней, немного – сапогами и шинелью. Запах требовал от мальчика – расти быстрей и становиться таким же, как папа. Большим, в шинели и весь в ремнях.
Затем начиналась суета. Поля, мама, бабушка все ходили взад-вперед, что-то носили, подавали, уносили. Наступал ужин.
Мальчику, впрочем, ужин был не очень важен. Он знал – после ужина – сон. И не волновался. Вечер принадлежит папе и маме. Недаром мама с субботнего утра всегда делала на голове какие-то закрутки и поливалась «Красной Москвой». На даче в это время пахло волнующе.
А вот утро и день воскресный были мальчика. Как только разносился по даче дымок «Беломора», мальчик безбоязненно бежал в папин кабинет.
Папа сидел уже за столом и разбирал какие-то бумаги. Это называлось – папа работает и в это время мальчик сидел, не мешал. Правда, садился так, чтобы можно было дотронуться до кобуры. В которой находился такой заветный. Такой тяжелый. С потертой рукояткой. Под названием – «наган».
Далее папа начинал работать с мальчиком. Показывал карту – нужно было пройти из деревеньки Мокшино в деревню Синие Бугры. Это было не так легко, так как то мальчик терял тропку, то попадал в болото, то не находил брод у ручья. Папа выговаривал:
«Пойми, сын, за тобой люди. Ты же командир. Ведешь секретно полк. Приказ тебе какой? Правильно, незаметно выдвинуться в деревню Синие Бугры и ходом, утром, в 4 часа, захватить её.»
При этом папа загорался, входил в роль и громко кричал:
«А ты технику, пушки, машины и главное (он усмехался), полевую кухню утопил в болотах. Или они завязли при форсировании речушки. Как её название? Так, Светлая Грязь. Вот полк и не выполнил задание. А кто виноват? Правильно, ты, командир полка».
Затем, после перерыва, наступала игра легкая. Заводной танк должен преодолеть массу препятствий и войти в тыл врагу.
Мальчик иногда спрашивал, а кто враг-то? Белые опять? Нет, отвечал папа, уже не белые. А похуже. Скажу, но это военная тайна. Ни-ко-му.
Мальчик клялся серьезно. И знал, что не скажет. И так уже слишком много тайн он знал. И чувствовал, хоть и годов-то шесть – седьмой, что никому ничего рассказывать про папу, маму, Полю и бабушку – нельзя. Особенно, когда на улице соседи или знакомые паточными (в смысле сладкими) голосами интересовались. На машине ли папа приехал. И много ли продуктов привез. И так далее.
Иногда любопытные тетя сердились на него и ворчали: «Ишь, молчит, ну чистый энкавэдэ, да и только».
На самом деле мальчик носил в себе много секретов.
Например, нельзя говорить, что папа привез «кремлевский паек». И что именно. Нельзя говорить, как няня Поля ругает колхозы и что очень голодно. Нельзя говорить, что друзья папы вдруг оказались врагами, а папа (это мальчик подслушал) маме сказал – «чудом, сам не пойму. Я ведь с Михаилом всю гражданскую, от и до».
Нельзя говорить, что у бабушки до революции была «мануфактура». Что это такое, мальчик не понимал, но знал – раз говорят, молчи, значит нужно молчать.
Вот такая школа у мальчика началась.
Однажды день воскресный, зимний прошел особенно хорошо. Мальчик и карту прочел без ошибок. И полк вывел так, что побеждай, не хочу. И стихи прочел про Ворошилова, что наш красный маршал.
Тут папа вздохнул, посидел, покачался и неожиданно сказал:
– Ладно, сын, доставай.
Вот это и было высшее наслаждение. Даже лучше, чем Герой Советского Союза. Мальчику позволили взять тяжеленную кобуру, отстегнуть и вытащить черный «наган». С серебряной табличкой на рукоятке: «За разгром врага…»
Они садились за стол и папа начинал наган разбирать, а мальчик готовил масленку, отверточки, щеточки для чистки оружия.
Ах, ребята, вот оно – счастье. А не мандарины или шоколадка. Да ну их, у нас дела мужские, военные.
* * *Вот так прошел воскресный день. А ведь ещё и вечер. Значит – ужин. С папой. Проводить – папу. И потом ждать – папу. Иногда выполняя домашние задания. Например, за дачей сделать из снега штабную землянку. Ох, как это не просто. А надо – вот всю неделю и строишь.
Вот сидят за столом. Как хорошо. Потрескивает «голландка».
Но няня Поля выходит из кухни. Быстро подходит к папе и шепотом ему что-то говорит.
Папа бледнеет и быстро идет на кухню. Мальчик, было, устремился за ним. Но мама и бабушка в один голос крикнули – сиди. Ослушаться, мальчик это понял, нельзя.
А через некоторое время няня Поля мальчика позвала.
На кухне он ничего особенного и не увидел. Просто сидел какой-то дед, пил чай. Папа сидел рядом, курил и все старался подложить этому деду то колбасу, то сыр. Колбасу дед не брал. Улыбался, поглядывая на папу. А сыр ел. И ещё очень натекло на пол от валенок деда. За такие нарушения мальчика няня Поля «пилила» беспощадно. А тут даже бровью не повела. Обидно.
– Ну, малыш, – неожиданно дед обратился к мальчику, – кем ты думаешь быть?
– Да тут и думать нечего, военным, конечно, как папа.
– Да, – протянул дед, – а вот доктором не хочешь ли, а?
– Нет, нет, я уколы не умею делать.
Дед допил чай и сказал папе – позови жену, попрощаюсь.
Мама пришла тут же, поцеловала деда в плечо и руку, удивив мальчика. Потом заплакала. Они говорили на совершенно незнакомом языке. Иногда какие-то слова вставлял и папа.
Неожиданно дед встал. Он оказался большого роста.
– Поеду, уже стемнело. А на станции не узнают, кто и к кому приходит. Ну, прощайте.
И ещё произнес фразу, которую потом мальчик слышал часто:
– Зайн гезунд[3].
И ушел.
Папа пошел его проводить до калитки. И долго стоял один. Мальчику даже казалось, что папа плачет, чего быть не могло. Но было уже темно, можно и ошибиться. Легко.
Ужин уже не продолжался. Почему-то плакали и Полина, и мама, и бабушка. Папа позвал мальчика в кабинет.
– Ты уже большой мальчик, все поймешь. И ты знаешь, как нужно хранить тайну. Поэтому слушай: дедушка, что приходил, это мой папа, а твой дед. И он сказал, что ты на него похож. Такое же ухо большое, как у него, у меня и у тебя.
А дедушка с нами жить не может. Он – священник. Но это я тебе объясню позже, когда подрастешь. Все ясно?
– Да, все, – ответил мальчик, – я понял, никому про дедушку не расскажу. А мы его ещё увидим?
– Как Бог даст, – задумчиво ответил папа и начал складывать бумаги. Через штакетник виднелся силуэт эмки.
* * *Мальчику не удалось увидеть деда. Никогда.
А папа в 1941 году уехал на фронт и пропал. Навсегда.
Мальчик взрослел, но все тайны, которые знал в детстве, хранил и берег, как память о светлых и теплых безмятежных днях.
11–12 января 2014 г.
Часть II
Про любовь и другие рассказы
Пятая парковая
ХорватияБрела. Отель «Марина»11–14 сентября 2013 гВсе – вымышлено.
Никаких претензий.
(автор).Все коммуналки счастливы одинаково.
Но каждая – несчастлива по своему.
(перифраз Л. Н. Толстого)Пятая Парковая бывшего сельца Измайлово, где царь Петр во вьюношестве гонял верхами с Александром Меньшиковым, была в конце сороковых годов ХХ века застроена хорошими пятиэтажными домами. Кирпичными, об 3-х подъездах.
А кругом сохранили строители рябину, черемуху, да сирень разного цвета и немыслимого по весне запаха. От которого парни сходили с ума поголовно, а девы млели и просто-таки не знали, что же им делать. Так как время было послевоенное, суровое и «этого самого дела» в нашем, сталинском обществе не было. А может и было, но на таком заоблачном верху, что обыкновенный народ просто этого не знал. Недаром в те суровые, голодные и безденежные трудовые годы мамаши на вопросы детишек, мол, откуда они взялись, смеясь, отвечали – да дедушка Ленин принес. И все тут. Ни аист. Ни в капусте. Ни Бог послал. А просто – дедушка Ленин.
Дом № 7, квартира 35 по Парковой 5-й была заселена разным людом. Но заселением все были довольны. Потому что строили дома немцы. Пленные. Расплачивались, видно, и за «внезапное и вероломное» на нас нападение, и за уничтожение городов наших, и за гибель сотен тысяч, вернее, миллионов наших пленных.
Строили, что там ни говори, немцы хорошо. Дома по Парковой стояли аккуратные, даже с эркерами, что в нашем государстве уж точно являлось излишеством и выговорить это мудреное слово не каждый коммунальный жилец мог.
* * *Утро в квартире № 5 начиналось рано. С осторожного стука в дверь девушки Гали Приклонской (по мужу). Стучала Дора Семеновна, которая, конечно, имела папу Соломона. Но для простоты и иных соображений звалась она Дорой Семеновной. Мало ли что там в паспорте! Как говорят в Одессе, кто вам туда заглядывает.
Вообще, немного отвлекаясь, хочется отметить – что это наше государство советское так пеклось об лицах еврейской национальности? Мол, ассимилируйтесь, мать – перемать, и все тут. Вот и стали появляться: Петр вместо Пинхуса, Семен вместо Соломона, Марк вместо Меера, Александр вместо Шлемы и так далее. Но! Во-первых, все-таки, да, правильно, таки бьют по физиономии, а не по паспорту. А во-вторых, остается это гонимое племя. Остается и от всех горестей только крепнет.
И ещё вопросик к государству. Почему не требуется ассимиляции татарам, узбекам, чукчам. Даже айсорам. А вот только им, этим, которые в общем.
Вот так Дора Соломоновна стала Семеновной. Ей это было нужно и по производственным соображениям. Ибо Дора Соломоновна была, нет, не поверите, мастером штукатурки и маляром высшего класса. Была бессменным бригадиром. А как рабочий уважаемого мастера называет. Да, правильно, по отчеству. И, конечно, удобнее звать её Семеновна, а не Соломоновна, разумеется.
Тетя Дора, как звали её в квартире жильцы молодые, была, конечно, белой вороной. Вот найдите мне женщину, крепкую, активную, подвижную, во все дела лезущую, да к тому же еврейской национальности и вот нате вам – маляр-штукатур высшего разряда.
Только один пример. Ещё в 1943 году в одном из залов Кремля возьми да какой-то пилястр с ангелами да грифонами и обвались. А как нарочно, должен был кто-то приехать. Не то Черчилль, не то Гарриман, не то король Ирана. В общем, скандал. Да в момент обрыва этого самого грифона в зале находился сам Верховный Вооруженных Сил СССР.
Команда последовала спокойная – за два дня все сделать. К чему я все это. Да к тому, что привезли обмершую Дору – мастера штукатура, маляра и вообще. Дали ей два дня. Трех помощников. Один, правда, в чине майора. И результат!
Через два дня вроде бы невзначай прошел Верховный через зал и только к вечеру сказал своему секретарю: «Вы там найдите эту маляршу и узнайте, что ей надо. Сделайте все».
Таким вот образом наша Дора стояла в списке Моссовета номером первым и получила на 5-й Парковой комнату и медаль за оборону Москвы. А затем и за победу над Германией.
Дора Семеновна имела вот какую особенность. О которой распространяться не любила. Но и не скрывала. И даже иногда, попивая чаек на общественной кухне, двум девчонкам-соседкам рассказывала то, что вызывало у девиц восторг и острое желание – пройти через вот все это. В общем, рассказывала про свое замужество.
Дора, когда рассказывала, ощущала себя не маляром-штукатуром, а лектором ну, например, в Первом Меде на Пироговской. С лекцией – секс и его последствия. Девчонки-соседки слушали её, открыв свои ещё вполне девственные рты.
– Первый муж, девочки, – пела Дора, – это все рано как первый «шлеп» мастерком, когда стенку начинаешь выравнивать. У нас ведь как строят, – отвлекается Дора, – абы да кабы, да чтоб премия – сюды.
В общем, в замужестве так бывает – как начнешь, так оно и пойдет. Положишь гипсу, например, много. Ну и что? Да то, что переделывать придется, да не один раз.
Вот я, видно с моим первым Ароном шпателем чего-то и переложила. Или не доложила. В общем, он у меня через год сбежал. И сразу – на финскую. Но мы развод оформили. Я все его пытала – в чем же дело. Он мялся, мялся, да и говорит: Дора, ты хорошая мейдл и мичпуха у тебя уважаемая, но со своим малярством ты все время усталая. А на усталых кого только не возют. Мне надо, чтобы было это самое и сию минуту. А у тебя то рано, то поздно, то белье замочила, то чего я кричу. Услышать же могут.
Я это все на заметку взяла. А уже бригаду получила. У нас всегда – переходящий вымпел. И знак ударника соцсоревнования – отдай, не греши.
В общем, стал у меня муж Зямка Кугель. Низенький, как и я. В очках. Из института марксизма-ленинизма. Расстались быстро. Я, помятуя моего Арона и его упреки, «употребляла» Зямку до полного его изнеможения. И думала, дура, что все идет правильно, по законам брачных, семейных, то есть, отношений.
Но и опять не тот мазок положила. Зямка, философ х…, только записку и оставил. Мол, у тебя, малярщицы, на уме только это. А о Фейхтвангере, Гегеле, Дидро и советской школе философии – у тебя в голове и трава не расти. Прощай.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
РЦХИДНИ – Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории.
2
Автор выражает благодарность В. Амурскому за заголовок рассказа.
3
Зайн гезунд – будьте здоровы (идиш).