Я помню тепло рук твоих

Надя подошла ближе, взяла её руки, посмотрела:

– Ну не плачь, сейчас смажем мазью, пройдёт, милая!

– Ох, Наденька, это никогда не пройдёт! Эта боль в моей крови. Я не могу научиться жить без него, у меня не получается.

– Ау кого получается? Сейчас все бабы без мужиков. Они все вон на поле, в окопах, которые ты рыла. Думаешь, был бы жив Тадеуш, он с тобой рядышком сидел? Нет, моя дорогая, он в первых рядах на фронт пошёл бы. Так что слёзы отменяются. Сейчас не плакать, а думать надо, как выживать будем.

Наташа размазала слёзы, утёрла нос:

– Ты права, Наденька, я немножко поплачу и перестану.

– Ну, ты поплачь, если невмоготу, а я тебе покажу, что мне удалось за последние деньги достать. Сейчас принесу.

Надежда очень быстро вернулась, в руках у неё был свёрток. С очень гордым видом она развернула его и положила на кровать.

– Вот, смотри!

Наташа увидела железные трубочки, переходники, большую витую трубку, в общем, что-то очень хитрое и совсем непонятное. Наташа вопросительно подняла глаза на Надю:

– А это что?

– Ну, с неба ты свалилась, не иначе! Это, Наташенька, самогонный аппарат, вот что это!

Надежда буквально вся светилась, довольная своим приобретением. Наташа улыбнулась сквозь слезы:

– С тобой не соскучишься, Наденька!

Надин энтузиазм стал передаваться и ей. Обняв свою подругу, Наташа чмокнула её в щёку:

– А ведь ты умница, в войну горилка и махорка – первое дело!

Довольная Надежда стояла рядом с Наташей и потирала руки.

– Ну, а я про что? Махорки нам не достать, а вот с самогоном уж как-нибудь справимся. А потом обменяем его на что-то съедобное, всё для детей – подкормка.

Наташа ещё раз окинула глазом содержимое пакета.

– А ты, Надь, его собрать-то сможешь?

– Я деда Герасима попрошу, он в этих делах спец. Я с ним уже на завтра договорилась.

– Вот и хорошо, самогонный аппарат и дети на тебе. А я – копать окопы, там немного уже осталось.

– Если немного осталось, так и без тебя обойдутся, вон руки-то как стёрла!

– Наденька, мне это самой необходимо. Просто сидеть и ждать я не смогу. Я должна что-то делать, чтобы город не сдали. Так легче. Чем больше делаешь, тем меньше думаешь.

– А что с руками делать будем? Ты об этом думаешь?

– Да Бог с ними, с руками, заживут, куда денутся!

– Ладно, отдыхай, утро вечера мудренее.

– Хорошо, Наденька.

И Наташа положила свою голову на подушку, прикрыла глаза и тут же уснула, не раздеваясь. Так пролетело дней пять.

Укрепления были выстроены на славу, их заняли наши солдаты, готовые принять удар на себя. Местные жители уже не выходили за черту города, боялись. Залпы орудий и пулемётные очереди становились всё слышнее и отчётливее. На окраине города при атаках противника было слышно скрежетание и лязганье гусениц. Этот шум был такой мощный, слитый из тысячи моторных голосов вперемешку с разрывами снарядов и уханьем бомб. Воздушные атаки неприятеля учащались. «Ревущий ад», так их прозвали, старательно утюжил город и его окрестности, чёрной тучей нависал над городом и сравнивал всё с землёй. Несмотря на все усилия нашей армии, обороняющей Могилёв, немцы стремительно приближались к городу, надвигались всей своей мощью, огромной численностью первоклассной техники. И оставалось только молиться за советских солдат, чтобы они выстояли. И они стояли насмерть, застилая своими трупами линию обороны города, три недели удерживая стремительный натиск врага. Но силы были неравными, и Могилёв был взят в кольцо. Ещё неделю в полном окружении, весь в огне, город держался. Оставшиеся в живых солдаты при отходе по приказу командования разрушили большой транспортный мост и железнодорожный, чтобы преградить дальнейший путь врагу в глубь страны. Мирным жителям города оставалось только одно – ждать своей участи.

Двадцать шестого июля тысяча девятьсот сорок первого года в Могилёв вошли немцы, над главным зданием города был поднят немецкий флаг. Наташа с Надеждой стояли у окна, прижимая детей к себе. Неизвестность пугала и сдавливала. Страх, унизительный страх закрался в душу так глубоко, что сковал всё тело. Наташа чувствовала озноб и тошноту, из головы не выходила только одна мысль: «Что будет с моими девочками? Господи, убереги детей, Господи, убереги!»

А впереди их ждал каторжный десятичасовой труд на благо победителя, за это они получали право на жизнь и четыреста грамм хлеба в день, на детей полагалось двести пятьдесят грамм. Но такое счастье выпадало далеко не каждому. Немцы создали пять лагерей смерти и лагерь для военнопленных.

Евреев уничтожали беспощадно, они не имели право работать, ходить на рынок, подавать прошения, разговаривать с бургомистром. И очень быстро более трёх тысяч человек согнали в гетто в районе реки Дубровенки, и оттуда уже никто не вернулся. От трёх тысяч человек осталась одна братская могила. Немцы нарабатывали опыт по поимке и полному уничтожению евреев. Наташа много раз вспоминала Нону, как она заставляла её поменять фамилию на девичью. Трудно представить, что было бы с её детьми, если бы она этого не сделала. А сейчас они были живы, правда, всё время приходилось сидеть дома.

Наташа с Надеждой оборудовали им маленький домик под лестницей, старательно замаскировав небольшую дверку в кладовку. Туда прятали сухарики, воду, игрушки, подушечки и одеяла. Дети весь день оставались одни, и им было строго приказано к окнам не подходить, если кто вломится в квартиру, бежать в их убежище и сидеть там тихо как мыши. Квартира была в районе реки Дубровенки, детей без присмотра могли поместить в гетто, да вообще могло случиться всё что угодно. Поэтому было принято решение, пока Наташа и Надежда работают, дети из квартиры не выходят. А если идёт облава и могут открыть дверь квартиры, то дети тихонько должны спрятаться в кладовой. В выходной день, конечно, Наташа выводила их подышать воздухом и посмотреть на солнце, но таких дней выпадало не так много. Валечке очень хотелось общаться со сверстниками, иногда и такое счастье выпадало. Но в основном девочкам приходилось сидеть в засаде, особенно первые три месяца. Тем более почти все Валечкины подружки были еврейками, и их учесть была ужасной. Месяца через два, когда люди стали немного привыкать к оккупации и к порядкам, установленным немецким командованием, оставшиеся в живых одноклассники стали приходить к Вале в гости. Начала привыкать и Наташа. Общее горе, потеря близких и родных сблизили её с людьми. Уже никто не боялся с ней общаться как с женой врага народа. Теперь другие страхи мучили людей.

К весне тысяча девятьсот сорок второго года изнурённые, голодные дети очень осунулись, бледное, прозрачное личико Диночки вызывало жалость. Но подкормить детей удавалось очень редко. Запасы, которые они сделали до войны, давно закончились, как их ни берегли и ни растягивали. Иногда получалось заквасить брагу, а потом перегнать в самогон. На Быховском рынке его можно было поменять на что-то съедобное. Продать вещи или украшения было невозможно. Продукты меняли только на продукты.

В апреле стояла очень хорошая погода. Солнце в полдень светило так ярко, что становилось просто жарко. Приходилось расстёгивать курточки. В выходной подруги договорились, что Надежда пойдёт на рынок и попробует обменять самогон на продукты. Такое ответственное дело Наденька не могла доверить никому, всё делала только сама. А Наташа ходила гулять с детьми. Пусть порадуются солнышку немножко, поиграют со сверстниками. Детям просто необходимо солнце и хоть какая-нибудь еда.

Диночке было почти пять лет, но давали ей только годика три, не больше: больно маленькая и худенькая была. Но стоило девочке начать говорить, подняв свои умненькие, необычной синевы глазки, как это всех приводило в замешательство: «Вот ведь, такая маленькая, а какая сообразительная!» Наташа только улыбалась. К Диночке она испытывала особую нежность, ей хотелось окутать её своей любовью и заботой за двоих. Ребёнок рос без отца, да ещё оккупация. Страх и голод в таком раннем возрасте вместо счастливого детства. Наташе приходилось работать по десять часов в сутки, уделять ребёнку больше времени было просто невозможно. Но хоть в выходной день она могла отвести душу и насладиться общением с дочкой. Валечка была самодостаточна, подросла в более благоприятных условиях. Она очень хорошо помнила своего отца. И сейчас, оказавшись на улице, ей больше всего хотелось общения со сверстниками. Она быстро находила знакомых детей и придумывала весёлые игры. Девочка от природы имела командный характер и быстро организовывала детей вокруг себя. Ну, а Наташа играла с Диной в догонялки, рассказывала ей стишки, которые помнила. Пыталась рассмешить ребёнка, хоть немножко порадовать. И от этого она получала огромное удовольствие. Диночке очень нравилось, когда у неё получалось отгадать мамины загадки. Она смеялась, хлопала в ладоши. Этот искренний смех передавался и Наташе. Она брала дочку на руки, целовала и начинала кружиться вмести с ней. Потом они сидели на лавочке, подставив свои носики солнцу. Потом запускали самодельные кораблики и бежали вслед за ними.

Время приближалось к обеду. Наташа позвала Валю, и они все вместе отправились домой. Весёлые и довольные они дружно вошли в квартиру. Девочки смеялись. «Хороший сегодня день, – подумала Наташа, – как будто нет войны и оккупации. Солнышко ласковое, весенние, снега в городе почти нет».

– Сейчас поставлю самовар, разогреем кашку перловую, хлебушка есть ещё кусочек. Может, и Надежда подоспеет, что-то её пока нет.

Наташа наливала воду в самовар, когда непонятный вой и гул заложил уши. Валечка крикнула:

– Мама, что это?

Все подбежали к окну нижнего этажа, со стороны города – ничего. Наташа скомандовала:

– Побежали наверх, может, со стороны реки что увидим.

Поднявшись по лестнице, преодолев несколько шагов до окна, все застыли с искажёнными от ужаса лицами. От увиденного Наташе стало трудно дышать. Мозг отказывался переваривать происходящее. Всё как будто происходило не с ними, а где-то на экране кинематографа, потому что реальным это просто не могло быть.