Эй, прячьтесь!

МИКАС-РАЗБОЙНИК

Неделю спустя Расяле все-таки собралась домой. Гедрюс наощупь нашел ее ручонку, сказал: «Прощай» и поцеловал сестру во влажную от слез щеку. Мама утешала, через несколько дней доктор снимет повязку с глаз, и Гедрюс снова сможет видеть и гулять по двору.

«Ах, если бы дни и правда были всегда днями!» – думал Гедрюс. Он бы целыми часами сидел где-нибудь в лесу у муравейника и смотрел, как муравьи здороваются, касаясь друг друга усиками, как они выносят на солнце личинки и сообща одолевают врага, который их во сто раз сильнее. Он стал бы удить рыбу, читать, играть с котятами или смотреть, как ласточки лепят свои дома.

Будь у него глаза открыты, несколько одиноких дней пробежали бы как разноцветный поезд, где в каждом вагоне ждет тебя что-то новое, неожиданное. А теперь его ждут только черные, долгие – длиной в целый месяц – ночи. Без луны, без звезд, без тлеющих в траве светлячков.

Теперь и ему часто снились гномы. Он бродил с ними по дубравам и пел лихой марш Дилидона:

Иногда стонал Витукас, и сон рассеивался.

– Э-гей! Подождите! Не убегайте! – кричал Гедрюс гномам. – Поиграем еще…

Иногда они слушались его и снова появлялись среди пней и травы. Гедрюс догонял их и опять погружался в сказку.

Дни ползли, словно улитки, но все же Гедрюс наконец увидел добродушное лицо доктора, его седую бороду, сестру в белом халате и мальчика на костылях.

– Витукас! – узнал он, хоть до сих пор не видел его ни разу.

Но Гедрюс видел все словно сквозь туман, и доктор сказал, что ему придется носить очки.

В школу Гедрюс пошел в последний день учебного года. О пожаре и о том, как он спас сестру, знали все, и первоклассники и восьмиклассники. Вся школа смотрела на него с завистью и восхищением.

– Шу-шу-шу, – шушукались совсем незнакомые девочки из других классов: – Это тот самый мальчик, который чуть не сгорел.

– Который? Который?

– Вот тот, очкастый.

– Смотрите-ка… Такой маленький, а такой отчаянный!

Из всех похвал и добрых слов ему больше всего понравилось «отчаянный». Гедрюс как-то подтянулся, оживился, здороваясь, тряс за плечи приятелей, давал им посмотреть в свои очки, показывал отметины на руках и на щеке.

– Чепуха!.. – уверял он, как и полагается отчаянному. – Вот раньше были раны – это да! Волосы и то обгорели.

А в кармане нового пиджака, у лацкана, сидел мудрый Дилидон и шептал прямо в сердце:

– Гедрюкас, не задавайся: смотри, не задирай нос!

А как тут не задирать, если столько восхищенных глаз смотрят на твои очки и хотят узнать все подробности твоего подвига?

Чего он не успел рассказать сам, добавил товарищ по парте Микас-Разбойник. Жил Микас по соседству, был на пожаре и видел не меньше Гедрюса. Но Гедрюсу показалось, что Микас хочет умалить его заслуги: мол, если б не отец, они бы живьем сгорели – и Расяле и Гедрюс.

Тогда он толкнул Разбойника и сказал:

– Ты в огонь не лазил, ничего не знаешь и не говори!

– Знаю!.. – оправдывался Микас. – Я видел, как тебя выносили.

– А если видел, что же сам-то не помогал? – засмеялись вокруг. – Хорош товарищ!..

Микас-Разбойник что-то буркнул и сердитый уселся за парту.

Этот последний перед каникулами день был радостным для Гедрюса, а вот для Микаса – печальнее некуда. Он так ждал Гедрюса – это ведь был самый близкий его друг! Да и играть теперь не с кем (добавим, не у кого списывать диктанты и задачки). Словом, весна была не в весну. А Гедрюс пришел и, можно сказать, прогнал его… Разве он не знает, что Микас в поте лица трудился на пожаре: черпал из озера воду, таскал выброшенные из избы вещи? Он даже мог бы показать дыру на шапке, прожженную головешкой. А сколько раз бегал он к Расяле, чтобы узнать, как там Гедрюс, когда он вернется, и все просил передать привет от Микаса-Разбойника…

– Свинья! – прошипел Микас, когда Гедрюс уселся рядом.

А тот молчал, напыжившись, и даже головы не повернул.

– Между нами все кончено! – добавил Микас, вставая, так как в класс вошла учительница.

– Ну и хорошо! – откликнулся Гедрюс и вытянул шею, чтобы учительница сразу его заметила.

Увидела – как же не увидеть такого очкарика… спросила, как он себя чувствует, снова рассказала классу про пожар, хотя все и без нее это знали, и похвалила Гедрюса.

А у Гедрюса от счастья даже очки вспотели, и он тер их платком, как директор перед торжественным собранием. Хоть он целых три недели не ходил в школу и даже Микас, наверное, теперь знал больше его, учительница, разумеется, не оставила его на второй год.

– Гедрюс был хорошим третьеклассником, – сказала она. – Надеюсь, что он не обманет наших ожиданий и в четвертом классе. А вот его другу Микасу придется еще недельки две поучиться. По письму у него выходит двойка, по арифметике тоже вроде того… Так что его мы пока не будем называть четвероклассником.

– Разбойник плачет, – сказала одна девочка.

– Никакой он не разбойник, а просто лодырь, – ответила учительница, и Микас еще жалобней сморщился, а по его усыпанным веснушками щекам катились слезы.

Гедрюсу теперь было жаль друга, но он не знал, что сказать. Слишком уж вознесли его и принизили Микаса. И когда тот, волоча по земле портфель, побрел домой, Гедрюс догнал его и как-то неудачно окликнул:

– Эй, Разбойник! Чего такой надутый?

– Сам ты надутый. Отстань! Чего тащишься за мной хвостом?

Гедрюс готов был вынести любое оскорбление, только бы помириться. Но молчать было неловко, и он ответил:

– Сам ты хвост! Куда хочу, туда и тащусь.

– Вот еще… фон-барон нашелся… Нацепил очки и пыжится, как лягушка!

– А чего мне не пыжиться? Перед таким лодырем да плаксой…

– Сам заплачешь, если будешь у меня под ногами путаться.

Тут Гедрюс взял да наступил ему на ногу – в шутку конечно, потому что не знал, как ответить. А Микас обернулся и замахнулся портфелем.

– Ну, ну! Попробуй только!.. Двойки рассыплешь! – прикрикнул Гедрюс.

Но Микас не шутил, он трахнул Гедрюса портфелем по голове:

– На! Еще хочешь?

Если бы не заболела его недавно зажившая рана, Гедрюс ни за что не дал бы сдачи…

Поначалу они колотили друг друга портфелями. Но тут Гедрюс увидел, что чернила, которые капали из портфеля Микаса, забрызгали его красивый новый пиджачок, подаренный тетей Алдуте. Он кинулся на бывшего друга с кулаками, повалил его на землю.

ТАК-ТАК-ТАК ТАК-ТАК!.. – телеграфировал дятел лесным зверям, птицам и гномам. – ТЕ-ЛЕ-ГРАМ-МА ДИ-ЛИ-ДО-НА. ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ! ПОДРАЛИСЬ ДВА ДОБРЫХ ДРУГА, ПОЙТЕ, ЖАВОРОНКИ, СВИСТИТЕ, ДРОЗДЫ! МОЖЕТ, УСЛЫШАТ ВАС И ОПОМНЯТСЯ. ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ! ЦВЕТИТЕ, ЦВЕТЫ! ПОРХАЙТЕ, БАБОЧКИ!.. ШМЕЛИ! НЕСИТЕ ВСЕМУ СВЕТУ СЛАДКИЙ АРОМАТ МЕДА.

Но драчуны не слышали щебета, не видели цветов и бабочек, не слышали аромата дикого меда. Микас вцепился Гедрюсу в волосы. Потом сорвал с него очки и зашвырнул в кусты.

Услышав шум, в прошлогодней листве под орешником проснулся еж.

– Пых-пых-пых… Что тут творится? Что тут творится? Что это упало мне на спину? – Пошмыгав черным остреньким носиком, он уловил незнакомый запах. – То ли бежать, то ли клубочком свернуться? – Еж покосился из-под щетки колючек в одну и в другую сторону, никого не увидел и заковылял по прошлогодним листьям поглубже в чащу.

– И-хи-хи-хи!.. – развеселился козодой: он еще никогда не видел ежа с очками на спине.

ОТРЯД ДИЛИДОНА

Эта драка, как любое несогласие на свете, была глупой и ненужной. Ребята намяли друг другу бока, испачкали лучшую одежду и расстались теперь уж настоящими врагами. А Гедрюс к тому же потерял очки, без которых не мог разглядеть ни муравьев, ни ягод, ни прятавшихся в траве грибов. Он искал очки, ползая на четвереньках, пучками вырывая траву, шарил в орешнике, а очки, как вы знаете, поблескивали в гуще кустов на спине у ежа, и козодой помирал со смеху.

Огорченный и вовсе не похожий на отчаянного, Гедрюс приплелся домой. А тут еще мама принялась ругать его и расспрашивать, где он так вывозился и чем запачкал пиджак.

– В школе друзья меня ка-ак схватили, как начали качать!.. – лгал Гедрюс, не желая впутывать Микаса. Выходило так, что они кричали «ура» и качали его, пока в портфеле не разлились чернила.

Эту историю он выдумал по дороге домой и теперь рассказал с такими подробностями, что даже мама поверила. А Расяле, скрестив на животе руки, с упреком качала головой.

– Врун! Врун! – накинулась она на Гедрюса, как только мама унесла чистить его пиджак. – Врун, врунишка, завирушка!

– Замолчи! – прикрикнул на нее Гедрюс. – Ничего ты не знаешь!

– Знаю! Знаю!.. – дразнила сестричка. – У тебя чернила синие, а пиджак в зеленых, вот!

– Еще чего!.. – сказал Гедрюс, щупая ухо. – Ничего ты не знаешь.

– А кто тебе шею расцарапал?.. А где твои очки? С кем подрался, а? – не отставала она. – Не скажешь? Хорошо… Вот я сейчас пойду и маме скажу.

Что поделаешь, пришлось ей все рассказать и попросить, чтобы никому ни-ни.

– Прежде всего, – сказал он, – надо, хоть лопни, отыскать очки.

– Завтра возьмем Кудлатика и пойдем втроем искать, – пообещала Расяле. – Только ты мне никогда-никогда не лги, ладно?

Рано утром, когда солнышко, едва приоткрыв глаза, сонно оглядело росистые просеки, Дилидон выстроил гномов на поваленной сосне для переклички.

– Дайнис!

– Тут! – отозвался знаменитый поэт и художник. Он вставал и ложился вместе с солнцем. По утрам, пока птицы щебетали, он раскрашивал яйца в гнездах, а по вечерам сочинял песни для своего отряда.

– Мураш! Где Мураш?

– Я здесь, здесь! – закричал тот. Он сидел верхом на ящерице.

– Бульбук!

– Есть!

– Как ты стоишь? Встань прямо, – пожурил его Дилидон.

Бульбук был настоящий силач и каждую свободную минутку делал гимнастику. Теперь он изогнулся так, что голова торчала меж ног, а в руках, за спиной, держал крупную шишку.

– Мудрик! – продолжал перекличку Дилидон.

– Я тут, – скромно откликнулся ученый, захлопнув книгу.

– Оюшка!

– Есть! Кончаю прическу одуванчику. Извольте взглянуть – последний крик моды! Вместо желтого шара шапка из серебристого пуха! – Оюшка был большой мастер, но и хвастунишка не меньший. Впрочем, кто лишен слабостей?

– Живилёк!

Тот, как всегда, был занят не тем, чем надо: выпрашивал у огромного шмеля капельку меда. Но скупой шмель только жужжал и притворялся, что не понимает.

– Живилёк! – еще раз окликнул командир.

– Угу! – отозвался лакомка и начал карабкаться на поваленный ствол. Выстроившись, гномы повернулись к солнцу и спели короткий утренний гимн:

Потом командир велел устроиться поудобней и пояснил, для чего они собрались здесь.

– Как вам известно, – начал он, – дом Расяле и Гедрюса постигла беда. Сгорело много всякого добра, а главное – пострадал наш добрый друг, о котором я еще скажу позже. Отвечай, Живилёк, тебе известно, отчего вспыхнул пожар?

Живилёк стоял, потупясь, и шелушил какое-то семечко.

– Мы тебя спрашиваем, как возник пожар? – повторил Дилидон.

– Дом загорелся, вот и возник… – негромко ответил гном, пытаясь раскусить зернышко.

– А кто подговорил Расяле разжечь костер в комоде? Кто показал, где спички спрятаны?

– Показал-то я, но я думал, что картошку она в плите будет печь…

– Вот что, Живилёк, – серьезно сказал Дилидон, – ты уже не маленький, пора и за дело приниматься. Возьмешь стремянку, кисть и пойдешь раскрашивать грибам шляпки.

– Ой-ой-оюшки, только бы он не выкрасил мухоморы под боровики! – заволновался парикмахер.

– Дайнис научит, чем что красить!

– Мне бы больше хотелось яйца расписывать, – робко попросил Живилёк.

– Будешь, будешь, – пообещал Дайнис, – когда с грибами управишься.

По правде говоря, Живилёк ждал наказания пострашнее. Красить грибы – все-таки ремесло. «Учение – свет», – как говорит Мудрик, который вечно сидит, зарывшись в книги.

Хоть Живилёк сам и не устраивал пожара, но вообще-то он любил смотреть на огонь и не раз нашептывал Расяле, что огонь – живой, иногда веселый, иногда угрюмый. Вот, скажем, когда дрова сырые, огонь даже пищит, плачет – он так хочет все согреть, быть добрым ко всем…

И вот к чему привели легкомысленные сказочки Живилька. Как же теперь вознаградить Гедрюса, который чуть было не ослеп на пожаре?

– Мало и без того забот, так еще одна прибавилась… – говорил Дилидон. – Гедрюс и Микас – лучшие друзья – ссорятся между собой, дерутся, а до нас им и дела нет. Вокруг птицы щебечут, прямо из-под ног вылетают пестрые бабочки – а им хоть бы что!.. В гномов больше не верят, вот в чем беда!

– Надо, чтоб они нас увидели! – воскликнули одновременно Дайнис, Мураш и Бульбук. – Ну, пусть не оба сразу, так хоть пока один Гедрюс, такой молодчина!

– У нас его очки, еж принес, – продолжал Дилидон. – А Мудрик говорит, что когда-то гномы умели изготовлять такую микстуру «гляди насквозь» – может, попробовать?..

– У меня есть рецепт! – откликнулся Мудрик, поднимая книгу, заложенную травинкой.

Гномы тут лее окружили его, как пчелы матку. Ученый раскрыл книгу, откашлялся и начал читать:

– Прояснитель зрения «гляди насквозь» позволяет видеть все, даже фей, эльфов и прочих гномов, – он подчеркнул слово травинкой. – Приготовляется он так:

Первое: возьми щепотку розовых кристалликов или песчинок, которые можно найти на дне озера. Ими пользуются раки, чтоб сохранять равновесие. У раков есть особый кармашек, в который они кладут эти кристаллики и, таким образом, узнают глубину погружения и положение своего тела. Точнее: знают, опрокинулся или нет, плывешь задом или передом. Все это может показаться мелочью, но спешим предупредить, что раки весьма дорожат своими кристалликами.

Второе: раздобудь слезы змеи. Это так же нелегко, как высечь огонь из воды.

Третье: на каждое стекло очков насыпь по нескольку кристалликов и капни по три слезинки. Когда взойдет луна, пронеси очки сквозь можжевеловое пламя. Это еще труднее выполнить, чем первое и второе, вместе взятые. Но терпение и труд все перетрут. Желаем удачи!» – Все, – сказал Мудрик и с шумом захлопнул книгу.

– Ну как? Возьмемся или нет? – спросил Дилидон.

– Возьмемся! – откликнулись гномы.

– Попытаем счастья…

– Во что бы то ни стало сделаем! Пусть Гедрюс увидит и узнает больше, чем другие без очков. Он это заслужил.

Один только Живилёк чесал макушку и молчал. С Расяле-то играть было куда легче…

Что ж, вздыхать некогда. Надо готовиться к походу на озера… Чтобы приободрить своего будущего подмастерье, Дайнис весело затянул третий куплет марша:

ССОРЕ КОНЦА НЕ ВИДНО

У папы и мамы было очень много забот, и они даже не заметили, что сын ходит без очков.

– Хозяйничай дома, – сказала мама Гедрюсу, уходя утром, и поручила ему множество дел. – И еще, – строго предупредила она, – следи, чтобы Расяле одна не ходила купаться. I

Гедрюс сразу почувствовал себя взрослым: Пеструха, поросята, наседка с цыплятами, да и кот и пес глядели на него, как на кормильца и хозяина.

– Ку-ка-ре хо-хо-хо! – кричал петух, и это означало: «Ай да Гедрюс!» или «Гедрюс – парень что надо!»

Правда, когда Гедрюс перепоручил всех кур, кошку и пса сестренке, этот подлиза закукарекал и ей:

– Ку-ка-ре ха-ха-а! – или примерно: «Расяле – вот это хозяйка!»

Покормив поросят, кур и перевязав корову туда, где травы побольше, Расяле с Гедрюсом отвязали Кудлатика и втроем отправились искать очки. Кудлатик был сегодня особенно весел и не мог на месте устоять от радости. Он лаял на кур, овец, ворон и обнюхивал каждый куст. Расяле твердо верила, что пес непременно нашел бы очки, если бы знал, каковы они с виду, если мог бы унюхать стекло.

А Гедрюс все это время ломал голову, как бы все объяснить Кудлатику. Молчал, молчал, и наконец придумал. Надо нарисовать очки на окне соседней избы. Пускай Кудлатик посмотрит и обнюхает.

Соседки не было дома, а за ее замурзанными малышами-близнецами присматривала бабушка – такая дряхлая, что ходила, опираясь сразу на две палки. Когда бабушка зашла за дом, Гедрюс подкрался к окну, подышал на стекло и нарисовал на запотевшем окне большие очки.

Близнецы сидели на полу и ели простоквашу с картошкой. Услышав какой-то скрип на стекле, они, не вынимая ложек изо рта, поспешили к окну.

Поскорее – пока не исчез рисунок – Гедрюс схватил встревоженного пса, которого Расяле держала за загривок и поднял к стеклу. Но пес, прижав нос к стеклу, прежде всего заглянул в избу. Было жарко, пес вывалил длинный розоватый язык, и прохладное стекло приятно холодило его.

Чумазые близнецы, увидев собачью морду, завопили не своим голосом, швырнули ложки и – прямо по картошке и простокваше – к бабушке…

– Волк! Волк в окно смотрит!..

Пока бабушка поняла, что к чему, пока обошла вокруг избы, Гедрюс, Расяле и пес были уже далеко.

Увы, Дилидон пока никак не мог сообщить детям, чтобы те не трудились зря, не искали очков. Сегодня же под вечер гномы опустятся на дно озера. Если им удастся раздобыть розовые кристаллики, они передохнут день-другой, а потом отправятся в болото за змеиными слезами. А когда очки наконец будут покрыты волшебным составом, гномы сами торжественно доставят их Гедрюсу на еже. Мураш поведет его, как слона, под уздцы, а остальные с песней пойдут следом… Об этой приятной минуте мечтал теперь каждый гном. Какая жалость, что об этом не подозревали ни Гедрюс, ни Расяле!

– Знаешь, – сказала она брату, – а может, очки забрал Разбойник? А может, он знает, куда их вчера бросил? Ты побудь здесь, а я к озеру сбегаю, посмотрю: может, Микас рыбачит.

Гедрюс подумал и согласился. Ему самому было неприятно попадаться Микасу на глаза, а Расяле что?.. Она может сходить, как разведчица, или как «натуральное лицо» (он имел в виду «нейтральное» – но забыл слово).

Расяле убежала. Она знала те мостики, с которых обычно удил Микас, и не ошиблась: над камышом торчала длинная удочка.

– Клюет? – подойдя, спросила она.

– Во!.. – показал тот окуньков, нанизанных на ивовый прутик.

Микас разговаривал вполне дружелюбно, и Расяле не знала, отругать его или разговаривать по-хорошему.

– А что ты вчера Гедрюсу сделал, бесстыдник? – незлобиво попрекнула она.

– Получил по заслугам, – так же беззлобно ответил Микас. – А чего он меня?..

– Так ты же, Микас, не горел! С завязанными глазами не лежал! Разбойник, вот ты кто!.. – Расяле распекала Микаса как по нотам. – Отдай очки! А то маме скажу, вот!

– Отвяжись, – немного струхнув, отпирался Микас. – Я этих очков сроду не видывал. Сами с носа слетели.

– Как же, слетели… Ногти бы лучше постриг! Как набросился, Гедрюсу всю шею расцарапал!

– А чего он с кулаками полез? Еще не так получит, если я маме скажу, что у меня из носу текло.

– Иди жалуйся. Сопли у тебя текли, вот что!

– Ну-ну, потише ты! – обиделся Разбойник. – Вот как заеду удочкой!..

Расяле ничуть не испугалась:

– Сам уймись, петух! Сперва сходи, очки найди.

– Отвяжись! Видишь, клюет… Э-эх! Из-за тебя такую рыбину упустил.

Расяле вспомнила сказку доктора Альсейки и спросила у Микаса:

– А где ты червей собираешь?

– Всюду…

«А если бы я так – вдруг поймала рыбку с драгоценным камнем!.. – подумала Расяле. – Вот бы хорошо было!»

– Дай удочку подержать, – попросила она. – Сходи к Гедрюсу. Он без тебя, правда, не найдет.

– А он опять с кулаками не полезет?

– Не бойся. Он больше на тебя не злится. Честное слово! Говорит, позови Микаса, может, он случайно видел, куда очки упали. Иди, я подержу… Так хочется поймать хоть одну рыбку!

– На уж, – сказал Микас, забросив удочку. – Только смотри, не оборви леску.

Микас ушел, а Расяле стала на мостки и обеими руками вцепилась в удилище.

Гедрюс, оставшись с Кудлатиком, тщетно лазил по кустам, ждал Микаса и раздумывал, как пройдет их встреча. Помирятся они или нет? И решил: найдут очки – помирятся, а нет – Микасу придется держать за них ответ. И вдруг он вспомнил, что наказала поутру мама: «Смотри, чтоб Расяле одна не купалась!» А та, небось, Микаса не нашла и теперь наверняка уже плещется в каком-нибудь заливчике! Ведь сколько раз мама говорила ей: «Не трогай спички, не трогай спички!» – а ей бы все делать наоборот!

И Гедрюс прямо через кустарник припустил к озеру. Ему показалось, что и пес, почуяв опасность, начал испуганно взлаивать.

То ли от спешки, то ли потому, что плохо видел, Гедрюс зацепился за колючую проволоку, которой когда-то был обнесен выгон, упал и, больно ударившись коленкой, так скривился от боли, что даже Кудлатик завыл от сочувствия. В это время Разбойник, насвистывая, шагал по опушке. Прислушался, остановился. Это показалось Кудлатику подозрительным. Увидев, что Гедрюс смотрит на Микаса так, словно говорит: «Все из-за тебя», пес яростно залаял и бросился на Разбойника.

– Эй! Забери свою собаку! – крикнул Микас.

Но Гедрюс, который все еще стонал от боли, вместо того чтобы позвать Кудлатика, подумал: «Все из-за тебя! Куси его, куси, Кудлатик! Пусть знает…»

А собаки ведь хорошо понимают мысли хозяина, им и говорить ничего не надо. Едва только Микас бросился наутек, пес догнал его и цапнул за ногу. Потом, правда, смутился – как-никак Микас был знакомый – и, поджав хвост, понуро поплелся назад.

Расяле, замечтавшись о драгоценном камне и вкусном пироге с медом, даже не заметила, как нырнул поплавок. «Клюнуло!» – поняла она и дернула удочку. Высоко над головой пролетел полосатый окунек. Расяле помчалась на берег, на траву и принялась рассматривать добычу.

Нет, такой малыш не мог проглотить большой камень. Рыбка широко разевала рот, будто показывая, что ни во рту, ни в глотке у нее и впрямь ничего нету, кроме впившегося в губу крючка. У Расяле от жалости даже нос вспотел.

– Я сейчас, я сейчас… – утешала она трепещущую рыбку. – Ну, разинь ротик, еще, еще… Потерпи, полосатенький… Сейчас вытащу… Коташа ты мой…

Смахнув слезы, она поцеловала рыбку и бросила в озеро. Теперь ей стало жалко и тех окуньков, которые еще трепыхались на ивовом прутике. Расяле осторожно сняла трех и пустила в воду. Но те едва держались на поверхности, чуть шевелили хвостиками и не могли даже уйти в воду.

«Нет уж, – подумала Расяле, – больше в жизни не возьму удочки. И бедные червяки сохнут в ржавой банке, мечутся, спрятаться им негде…» Подумала, взяла банку и высыпала червей в сырое место под кустом, возле камней. «Если уж кто рыбу ловить хочет, пускай отвалит камень и поймает ту – драгоценную».