Снег на Рейне
- -
- 100%
- +
Стали известными и другие истории самоубийств, связанные с разочарованием в сайентологии или с темой преследования со стороны сайентологов[15]. Как известно, они ничего не прощают, ничего не забывают и готовы заставить замолчать любого всеми имеющимися в их распоряжении средствами. А так как их материальные ресурсы практически безграничны, то и средств против бывших членов секты, „несогласных“ и „критиков“ у них более чем достаточно. Ричард Коллинз хотел покинуть церковь сайентологии. Выбросился из окна, после того как они отказались оставить его в покое. Сайентологи слали ему письма с угрозами, письма приходили и после его смерти. Этому случаю была посвящена телепередача. В ноябре 1959 года в австралийском Мельбурне на лекции „Ответственность создания“ Хаббард назвал R2-45[16] особенным видом одитинга и одним из самых эффективных методов „экстериоризации“ (выход тэтана из тела). Позднее было заявлено, что Хаббард якобы так пошутил».
Лилька в очередной раз ехала с близнецами куда-то на занятия. Она старалась побыстрее прочитать принесённую Леной книгу, обернула её бумагой, чтобы название не видели дети, и быстро впивалась в книжку глазами при каждой свободной минутке.
– Что ты читаешь? – требовательно и подозрительно спросила Кирстен. – Мы опять чуть не проехали остановку!
Дети были настоящими соглядатаями. Лилька замечала не раз, что о её разговорах с детьми на следующий день узнавала Мартина. Тотальная слежка и наблюдение.
«Теперь понятно, почему у немцев почти не было движения Сопротивления. Они все были за. Чем отличается „расовая теория“[17] от сайентологии? Те же сказки об исключительности, беспрекословное подчинение, строгая иерархия, несогласные уничтожаются». Лилька вспомнила рассказ шахматиста, когда прочитала, что Хаббард на своём корабле заставил – в качестве особого вида одитинга, так называемого ритуального убийства, особо эффективного метода экстериоризации, – одного члена секты застрелить другого. Как-то это дело замяли.
«Сьюзен Майстер погибла на борту сайентологического корабля „Аполло“ от пулевого ранения в голову – по словам сайентологов, она застрелилась, однако дальнейшее полицейское расследование установило, что она была убита. Критики связывают её смерть с сайентологическим ритуалом R2-45. Незадолго до смерти Сьюзен писала домой письма, полные энтузиазма».
Дочитав до этого места, Лилька почувствовала, как в этот тёплый солнечный день её начал пробирать озноб, даже внутри защипало, будто она проглотила глыбу льда, и вся покрылось гусиной кожей от страха. Что за ритуал?
«Может, меня тоже готовят как ритуальную жертву?..»
Несколько дней назад она подслушала разговор Мартины с мужем.
– Не забивай себе голову, дорогая! – услышала она голос Свена из-за неплотно закрытой двери спальни. – Там у них такая неразбериха. Её никто и искать не станет!
– Ну не знаю, не знаю… – задумчиво потянула Мартина. – Выйдут-то прямо на нас.
Лилька с ужасом поняла, что речь идёт о ней, и почти перестала дышать.
– Скажем, что какой-то парень увёз её, – продолжал Свен. – Что якобы она решила вернуться домой! Влюбилась. Учиться расхотела. Больше мы ничего не знаем!
– Её трудно обработать.
– Надо поторапливаться, а то она и правда поступит в свой университет! – не унимался Свен.
– Мы рассчитываем, что через полгода можно её будет переправить, – втолковывал голос Мартины. – Положись на меня. Я её добью. Послушай, просто-напросто на неё нужно будет немножко больше времени, и всё!
– Я бы на твоём месте не был таким спокойным, – сомневался Свен. – Ты знаешь, что профессор не терпит промедлений. Последуют санкции. Нас разжалуют! Ты будешь виновата, если что-то сорвётся!
– Дорогой, будь на своём месте! Ты мне на нём очень нравишься!
Последовала какая-то возня. Воркуют, голубки.
– Подожди, дорогая! Я сейчас!
Лилька удивилась: «А куда я должна поступить?» «Эстонская тугодумность» мешала, но она постепенно начала понимать, что опасность нависла над ней как дамоклов меч!
«Так, по-моему, говорится в таких случаях, – она вспомнила это мамино выражение. – А кто этот Дамокл и почему меч висит?»
В такие минуты всякая чепуха лезет в голову. Лилька опомнилась: «Что за ерунда!»
Скрипнула дверь спальни. Лилька отшатнулась за угол и, зажмурившись, вжалась в стену. Шаги заскрипели в противоположную сторону, вниз по лестнице. Для чего её готовят? Про что они говорят и почему они говорят о ней как бы в прошедшем времени? Куда они её собираются переправить?
Надо было думать, как уносить ноги! Хотя… Мартина так описывала ей прелести одитинга, благотворного влияния электропсихометра: освобождение от мыслей и переживаний прошлого, очищение, облегчение после него. Да и ей было некуда деваться, она согласилась, был уже назначен день. От природы будучи любопытной, Лилька решила всё-таки под занавес сходить «очиститься».
«Ну не убьют же они меня до одитинга? – резонно думала Лилька. – Поджарят, как каннибалы, и съедят?»
Лилька бодрилась как могла. Хотя… Что им помешает? Она нянька-иностранка в чужой стране. Спросят – где? Скажут, что уехала на машине. Дальше всё по сценарию, который она слышала тогда, ночью, из дверей спальни хозяев. Полиция и разбираться не будет. «Господа! Господа, вы звери!» – вспомнилась Лильке фраза из старого советского фильма.
Мартина и Свен каждое утро вставали ни свет ни заря и бегали в парке (это у немцев называется joggen[18]), пили много воды, ходили в сауну. По всему дому, во всех ящичках лежали какие-то витамины. Потом Лилька узнала, что всё это лишь пищевые добавки, БАДы, и от плохой экологии и радиации они отнюдь не спасают, но надо признать, что активный и здоровый образ жизни ещё никому не навредил. Они оба были выносливые, жилистые. Лилька никогда не видела их уставшими. Мартина, приехав с ночного дежурства в клинике, могла заехать в магазин и притащить два-три ящика воды, а потом ещё настроить газонокосилку и выкосить газон.
Глава V. Vox humana[19]
В каждой музыкеБах,В каждом из насБог.И. БродскийНезадолго до своего побега от четы Нойманнов она всё-таки познала все «прелести» одитинга. Одитор, лысоватый немец, похожий на крысу, бесцветный, как альбинос, посадил её напротив себя и впился в неё своими глазками-бусинками. Она увидела аппарат со шкалой и стрелкой: «Вот этот пресловутый Е-метр!» В ней происходило в этот момент самое настоящее раздвоение личности. Несмотря на её скепсис, одна её часть – наверное, та самая, «реактивная», – ждала от чуднóго приспособления чуда! Она с большой надеждой смотрела на странный прибор, но в ней ничего не происходило. Да ещё лезли в голову какие-то посторонние мысли – неуместные, приземлённые…
Ей что-то дали в руки.
«Похоже на банки от консервированной фасоли», – подумала она и вспомнила, как уплетали близнецы за обе щёки чили кон карне[20] с красной фасолью из этих банок.
От несуразности мыслей никак не удавалось сосредоточиться и настроиться на серьёзный лад. Первый раз всё-таки… А вдруг и вправду случится чудо и она выйдет отсюда другим человеком: просветлённым, понимающим о себе и о мире нечто большее, чем все окружающие люди? Превратится в божественную сущность?! Откроются двери, оттуда хлынет неземной свет, и – она уйдёт в него, как Христос, оглянувшись и улыбнувшись на прощание миру!
От аппарата тянулись кабели, они соединяли банки с самим аппаратом. Одитор стал спрашивать о событиях из её жизни. Вопросы были нацеленные, как будто о ней уже что-то знали заранее.
«Мартина?» – догадалась Лилька.
Она кое в чём открылась Мартине вначале. Лильке совсем не хотелось отвечать, и она пыталась отделаться общими фразами, но Мартина снова и снова повторяла как бы невзначай те же вопросы, сворачивала в разговоре на то, что Лильке было больно вспоминать, – и поэтому эти настойчивые, прессующие попытки Мартины были неприятны Лильке, но врать она не умела. Приходилось отвечать честно…
Вдруг крыса-одитор спросил её, не подвергалась ли она насилию в детстве? Лилька что-то пробормотала, отрицательно мотнув головой, – и почувствовала импульс. Достаточно сильный. Стрелка запрыгала. Вопросы повторялись, импульсы тоже – до тех пор, пока она не отвечала на них честно. Лилька была как в полусне, и одновременно ей было страшно. Волосы шевелились на голове.
«Может, это от тока?» – затравленно спросила она себя и внутренне вся похолодела от охватившего её ужаса.
Голос одитора звучал как голос металлического робота, фонил и раздваивался, как и его отвратительная крысиная физиономия. Вместо просветления и очищения, как обещала Мартина, она почувствовала отвращение к себе самой и стыд от своей беспомощности, сознание того, что её обманывают мошенники, пытаются подавить её волю, подчинить её разум своим бредовым идеям! Она физически ощущала, как они копошатся в её мозгу, бурят всё глубже и глубже…
Заболела голова. Она словно со стороны наблюдала, как бесцеремонно они манипулируют ею, стремятся своими извращёнными методами в конечном итоге превратить её вот в такого робота-крысу. Она вспомнила крысу на кухне у сумасшедшей бабушки в Тарту. Ей казалось при каждом разряде, что одитор, будто та крыса из несчастливого её детства, стегал её своим хвостом, как кнутом. Она чувствовала дурноту. Состояние тошноты всё ухудшалось, как будто она перекаталась на каруселях, – и вдруг кружение кончилось, карусель остановилась, и нужно опять твёрдо встать на ноги, но земля почему-то всё уходит из-под ног, мир кренится и заваливается набок. Лилька не помнила, как сползала, крепко цепляясь за перила, по лестнице на отказывающихся слушаться ногах, ставших словно чужими, на солнечную, полную голосов и жизни улицу.
Мартина встревоженно открыла ей дверцу машины.
– Ну что? Как ты себя чувствуешь? Ты чувствуешь очищение? – её голос тоже фонил и двоился.
Лилька еле успела отбежать – и её фонтаном вырвало. И пока с ней это происходило, она увидела – каким-то другим взглядом – муравейчиков, ползущих куда-то в спутанной притоптанной придорожной траве, с зелёными свечками подорожника по краям; солнечный зайчик перебегал по ним, то исчезая, то вновь появляясь. Казалось, что он с удовольствием участвовал в этой игре света и теней – переплетении солнечных бликов от колышущейся на ветру листвы ближайшего дерева.
«Как хорошо жить! Как чудесно! Почему я всего этого раньше не замечала? Когда я убегу от них, я буду сидеть в парке и смотреть, смотреть… А потом у меня будет семья, чудесный дом, крахмальные скатерти…»
Вдруг внутри неё возник голос. Как шёпот. Он едва слышно наговаривал ей строчки, как бы утешая, убаюкивая:
Бывают дни, когда душа пустаИ нас совсем не трогает природа —Холодной прелести бессмертной темнотаВ картине вечной небосвода…И кажется, теряем навсегдаНадежду, веру, почву под ногами,Меж небом и землёй сучим ногами:Невмочь – и ни туда, и ни сюда…Но дни бывают, когда капель дрожь Запуталась в сентябрьской паутине, Прозрачны дали, листья на осине Бестрепетны… И ничего не ждёшь…И в эту грусть – твой план не угадать —Мне шлёшь в луче осеннем озаренье, Как человек велик – Твоё творенье!Жить на земле – какая благодать![21]Мысли путались. Бежать! Бежать! Но куда? Побег надо было ещё устроить. Ей было негде жить, у неё не было никаких прав в этой стране. Её депортируют в два счёта, а как же её мечта?! Первая ступень к счастью – поступить в университет! Надо что-то придумать, но что?
Через пару дней она поехала с близнецами на концерт. Музыкальная школа, где они учились, распространила билеты на благотворительный концерт органной музыки. Завершилась долгая реставрация старинного органа. Существовала легенда, что на нём играл сам Бах. В связи с этим у Лильки почему-то всплыл в памяти смешной эпизод из одной детской книжки. Лилька любила читать и буквально проглатывала все книги, которые удавалось раздобыть. Один раз ей удивительно повезло: она нашла кем-то аккуратно выставленную стопку книг, перевязанную голубой ленточкой. Притащила домой. Там оказалась книжка американской писательницы Мэри Мейпс Додж «Серебряные коньки». В одной из глав этого романа группа юношей путешествует по Голландии. Лильке особенно запомнился примечательный эпизод, в котором мальчик рассказывал своим друзьям про известный в Европе большой хаарлемский орган.
Питер – так звали всезнайку – поведал открывшим рты и слушавшим его затаив дыхание мальчишкам о том, как великий композитор Гендель как-то приехал в Хаарлем, чтобы сыграть на знаменитом органе Святого Бавона. Найдя церковь, спросил разрешения у священника и стал играть, применяя всё своё мастерство. В церковь вошёл местный органист и застыл в изумлении, поражённый звуками и пассажами, исторгаемыми кем-то неизвестным.
«Кто там? – крикнул он. – Если это не ангел и не дьявол, значит, это Гендель!»
Великий композитор Гендель был, разумеется, весьма польщён такой оценкой коллеги.
«Но как вам это удалось? – спросил всё ещё пребывающий в сомнении органист. – Вы совершили невозможное: нет в мире человека, который мог бы сыграть своими десятью пальцами те пассажи, какие сыграли вы. Человеческие руки не в силах управлять всеми этими клавишами и регистрами!»
«Знаю, – спокойно ответил Гендель, – поэтому мне пришлось брать некоторые ноты кончиком носа…»
…Ожидалось, что приедет известный органист. На пригласительном билете было указано, что в программе произведения Баха и Генделя. Гендель был современником Баха. Занятно, что два великих немецких композитора, родившиеся в один и тот же год, в восьмидесяти милях друг от друга, так ни разу и не встретились, хотя, несомненно, один много слышал о виртуозности другого. Бах дважды пытался увидеться с Генделем, но попытки оказались тщетными.
Концерт должен был состояться в церкви Святого Иоанна. Хозяевам эта идея не понравилась, но отказаться не представлялось возможным.
Лилька слышала, как переругивались Мартина и Свен.
– Они же не в церковь идут, а на концерт!
– Всё равно! Как ты могла допустить? – шипел трусоватый Свен.
– Что ты вечно всего опасаешься! – огрызалась более рисковая Мартина.
«Наверное, им не рекомендуется заходить в обычную церковь, – усмехнулась Лилька. – Почему вначале сколько-нибудь интересные идеи превращаются потом в тюремное заключение для адептов? Шаг вправо, шаг влево приравниваются к побегу…»
Они пришли рано, церковь была почти пуста. Поговорили с женщиной в инвалидной коляске, которая сидела на входе. Она протянула им программки. Женщина была весёлая, в белой шляпке с фиалками, ноги накрыты белым вязаным ажурным пледом. Глаза её лучились, и Лилька почувствовала доброту. Ту самую, человеческую, идущую из сердца. Почему? Ведь эта женщина обделена Богом. Она не может ходить. Не может бежать по лесу, по полям и – задыхаясь от радости, от ветра и бега – упасть в травы и вдыхать небо… Почему же в ней так много доброты, во всем её облике такая благость, такая любовь к людям? Почему?
Дети побежали в первый ряд. Церковная прохлада – какая-то особенная, ладанная, с хладностью прожилок зеленоватого мрамора, пахнущая старым деревом расписанных фигур святых, лаком старинной кафедры и скамеек красного дерева, кожей святых книг и перевёрнутыми страницами миллион раз прочитанных текстов молитв и псалмов, благостно пропетых прихожанами на службах. Запах этот чем-то напоминал запах старой библиотеки. Он плавно смешивался с вербенно-сладковатым ароматом воска и дымком отгоревших свечей. Перед ними никого не было. Только алтарь. Кафедра слева. В середине распятие, белые лилии в вазах. По бокам статуи Христа и Девы Марии, Иоанна, святых апостолов. Был уже вечер, и церковь была освещена, но ещё не догорело солнце в огромном готическом окне, взметнувшемся за алтарём, как приглашение взлететь, как вход в другой мир – туда, на Небеса!
Может быть, эта игра естественного и электрического света была причиной этого странного эффекта движения – и нарисованные на куполе взлетающие фигуры как бы ожили и начали своё кружение вверх. Лилька запрокинула голову. От странного этого полёта по спирали – вознесения тел в развевающихся пурпурно-голубых одеяниях – у Лильки закружилась голова, и она зажмурилась, пытаясь отогнать видение, но оно не исчезало. И всё уносились вверх ангелы, и всё возносились дивно выписанные лики и руки, и всё движение тел было подчинено одному устремлению, одному порыву – к уже тронутым отблесками первых лучей, зардевшимся облакам, мерцающим и переливающимся всполохами откуда-то изнутри и, казалось, растворяющимся в ослепительной золотой дымке, вдруг вспыхивающей под самым куполом неземным святым светом! Там был Бог!
Церковь постепенно заполнялась. Близнецы узнавали одноклассников. Лилька кивала родителям.
– Это наша няня! – показывали на Лильку близнецы.
Начался концерт. Орган был сзади, и Лилька едва увидела мелькнувшего среди блестящих труб, казалось, совсем маленького человечка. Moderatórin[22] – сухонькая седовласая женщина в строгом костюме, чуть переливающемся искорками, – звучно стала рассказывать о жизненном пути Баха и об истории создания этого произведения.
– Произведение, предположительно, написано Бахом во время его пребывания в Арнштадте в период между тысяча семьсот третьим и тысяча семьсот седьмым годами… – она вдруг заторопилась и урезала подробности до невозможности, тревожно взглянув не на публику, а куда-то назад, – видимо, ей подали сигнал.
Лилька очень любила классику, особенно Генделя и Баха, именно хорал – церковную, в сущности, музыку. Надо сказать, что началось это отчасти вынужденно. Она часто слушала по приёмнику «Рига», купленному отцом, классические концерты. С раннего детства. Когда ей было четыре года, её нередко оставляли одну (в детском саду для неё ещё не было места), и мама, уходя, включала приёмник, настраивая на музыкальную волну. Лилька часами слушала концерты и симфонии и сейчас часто без труда узнавала музыку. И потом дома, придя из школы и сняв надоевший чёрный фартук и колючее форменное платье, она включала приёмник и незаметно улетала в параллельную реальность – кружилась в вальсах Штрауса, грациозно склонялась в менуэте. Ах, вот это была жизнь! Под музыку она делала уроки и читала книги. А иногда наряжалась, надевала мамины туфли и вытаскивала из горки чашку от сервиза, старинного, оставленного ещё прабабушкой. Им никогда не пользовались, но Лилька наливала чая в эту чашку и садилась около трельяжа. Она пила из тонкой чашечки – такой тонкой, что та светилась изнутри на просвет и была похожа на полузакрытый тюльпанный цветок, – и наблюдала за своим отражением в зеркале. Разыгрывала сценки, невольно представляя себя принцессой и подмечая, какая поза, движение руки, поворот головы или улыбка ей больше подходят, удаются. Отец, приходя, ругался: она всегда сбивала его программу таллинского радио.
Так она ещё с детства очень полюбила полифонические произведения Баха – «Хорошо темперированный клавир», прелюдии, фуги, органные композиции. Как же, должно быть, это сложно играть! Лилька поражалась виртуозности музыкантов, сумевших передать эту божественную гармонию – голос человека, молящего, взывающего к Богу! Лилька пыталась посчитать голоса, проследить, иногда получалось, она садилась и забывалась у приёмника, растопырив пальцы: вот один, вот второй, третий… Ой! Четвёртый! У неё был очень хороший слух, и она с лёту схватывала мелодию (ей даже удавались диковинные и сложные в мелодике старинные эстонские песни из «Калевипоэга»[23]). Часто она слушала так часами – голоса сплетались и расплетались, сходились и расходились, и вместе с ними Лилька то взмывала в небеса, левитировала, воспаряла, то низвергалась в бездну переживаний. Голоса страдали, и она страдала. Она их понимала. Она вся была в этот момент Человеческий Голос!
Ещё во втором классе Лилита увидела воочию орган в Риге. В тот год на осенних каникулах они ездили к родственникам. Тётя Вильма, двоюродная сестра отца, повела её на концерт. Она впервые вживую слушала орган. Лилька была поражена низким, плотным голосом органа. Он овладевал всем её нутром, заставляя каждую клеточку тела трепетать и откликаться на эти доныне неведомые, волнующие, а порой и приводящие все её чувства в смятение вибрации. Это был Бах. Сначала от таких мощных звуков, льющихся откуда-то сверху, она испугалась, но потом сидела тихо, не шелохнувшись, весь концерт, с каким-то потусторонним выражением лица, на котором читалось неземное блаженство.
Тётя Вильма время от времени пихала её локтем: да дышит ли она? Наклонялась к ней озадаченно:
– С тобой всё в порядке?
Лилите казалось, что с ней говорит Сам Господь Бог, и она его понимала! Всю ночь после концерта она так и не уснула.
– Ирэна! Какая у тебя впечатлительная девочка! Как ангел! Я думала, что на концерте она упадёт в обморок!
– Я сама испугалась, Вильма! Она до сих пор не спит!
Мать тревожно шла проверить, укрывала Лильку, и та делала вид, что уснула, но голова её была полна звуками неземной музыки. А её детская душа потрясена этим vox humana – человеческим голосом органа. Он был похож и на стенания человека, на жалобы, плач, мольбы! Как будто весь человеческий род молил о прощении Господа, как будто её мама молила, чтобы папа перестал пить. Лилька так хотела, чтобы он превратился в такого доброго, любящего их отца, как в том старом фильме, где все были счастливы! Она верила, что Господь слышал в облаках – и улыбался, и прощал, и благословлял весь род человеческий!
Сейчас Лилька не позволяла себе часто слушать эту музыку. Повзрослев, она разрешала себе эту радость лишь иногда, настроившись, – в особых случаях. Сильное волнение охватывало её: душа болела, страдала о невозможном, о том, как это божественно и почему она – Лилька – не обладает хоть малой толикой этой энергетики, почему человек несовершенен. Смирение в эти моменты покидало её.
– Итак, – торжественно произнесла модераторин, – Иоганн Себастьян Бах. Токката и фуга ре минор для органа.
Объявив, она почти побежала, стуча каблучками, в сторону боковой скамейки. Мордент[24] накрыл её, ещё откидывающую сиденье, – и церковь вздрогнула, как от подземного толчка!
Грандиозность мордента и величие вступления заставили Лильку замереть, как кролика, от чудесной, почти непереносимой муки! Всё внутри неё сжалось и похолодело. На мгновение возникло такое чувство, что скоростной лифт быстро падает вниз и кажется, что и ты летишь туда же с головокружительной скоростью! И кто-то – там, в этой математически выверенной гармонии стройного, упорядоченного полёта звуков, – прорывался, вопреки всему, за пределы мирозданья, падал, одержимый демонами, поднимался вновь, спорил с кем-то, доказывал своё право называться созданием Божьим, человеком! Быстрота аллегро[25] – несущегося к неизвестной своей судьбе человека – обрывается незавершённостью, незаконченностью. Это ещё не финал. Адажио[26] переходит в умопомрачительную полифонию звуков, мелодических фигураций.
Будто нерасторжимо, незыблемо переплетённые лианы в девственных лесах Амазонии, голоса вдруг, подчиняясь одному, слышимому только им магическому зову – приказу, пришедшему из вечности, – в какую-то секунду начинают раскручивать назад, казалось бы, неразрывную спираль этого дивного ДНК из нот – и вот начинаешь различать собственную тему каждого, их точку отрыва. Вначале их такое множество, что трудно проследить, но затем они разделяются – каждый пошёл своей дорогой, но ещё оборачивается – стретта[27] накладывает их один на другой, они перекликаются, одна тема не заканчивается, а перетекает в другую, полифонирует, отражается, аукает, спорит с ней, ещё медлит: разойтись или нет? А потом и сама не отпускает, удерживает третью тему, а та – следующую. Может вернуться или отпустить, но уже невозможно противиться нарастающему приближению новой темы – в вихре расходящихся гармоний, улетающих, затягиваемых в воронку звуков, полемизирующих друг с другом мелодических тем – каждый голос зовёт, уводит за собой в неизвестность. А вдруг там – блаженство? Рай? Бог?
Они уносятся в параллельную тональность, возвращаются в исходную, как будто что-то ищут и не находят. Будто пытаются оторваться, но, уже решившись, всё же оборачиваются, не в силах уйти! Что там, впереди? Пугает ещё что-то незнаемое – а вдруг по той дороге ждут несчастья и смерть? И всё же в споре с судьбой каждый из голосов по-своему побеждает, доказывает, находит всё новые краски созвучий, гармоний, звенящие нити мелодики и новые аргументы, прозревает наконец – каждый в своих муках – истинный путь. Иногда это возвращение к началу, к истокам, к корням. Кода[28] напоминает, с чего началось. Обобщает. Импровизация даст фору драйвовым джазовым изыскам. Каденция…[29] Всё… Как мог так услышать, написать и постичь это Бах, придворный органист, тихий профессионал, всё время работающий на хозяина, отягощённый многочисленными детьми, хозяйственными заботами и вечной нехваткой денег? Как? Хотя, конечно… ОН ВЕРИЛ! Вот ответ. На самом деле он работал для Бога, для Вечности…